открытия и загадки в Плетешках

Вот так начнешь приглядываться к чему-нибудь внимательно, и открываешь совершенно потрясающие вещи. Вот это дом номер 10 по Спартаковской улице. Он стоит почти напротив Елоховского собора на углу Плетешковского переулка. Обычный московский дом конца XIX века. Что еще можно на вскидку сказать? Наверное, купеческий, а может быть мещанский. Странно, что портика нет, но в Лефортово домики в основном такие. Уютная московская провинция.
По соседству с этим домом жил писатель, искусствовед С.Н.Дурылин, который тоже со мной бы согласился.

«Наш дом, где я родился и вырос, был в Плетешках, в минуте ходьбы от Елоховской, по которой ходила конка и ездили линейки. Поверит ли кто теперь, что в наш сад, далеко не на окраине Москвы, каждый год прилетали весной соловьи и пели весь май весной в сирени! Отец, приехав из «городу», сядет, бывало, вечером на балконе, выходящем в цветущий сад, вдыхает аромат яблонь, вишен и сирени и слушает, как щелкает соловей у нас в саду».

Веселое название Плетешки известно с 17 века, потому что дома здесь стояли не по прямой линии, и переулки плутали между огородами и усадьбами, запутывая пешеходов. Даже сейчас достаточно посмотреть на карту этого района Москвы и понять, что запутаться там очень легко даже имея карту под рукой.

Читаем дальше Дурылина. Его книга мемуаров «В своем углу» теперь предмет моего горячего желания. Как это она мне раньше не попалась… Так вот:

«Насупротив нашего дома, от самой Елоховской тя­нулось владение Голубевой. В двухэтажном флигеле жил доктор; ежедневно, в пять часов вечера, с точно­стью Брегета, зажигал он у себя на столе лампу под зеленым-абажуром — по этой зеленой лампе проверя­ли в нашем доме часы. А в большом, тоже двухэтаж­ном здании помещался дом умалишенных. Дом был каменный с небольшим балконом. Его поддерживали атланты в виде двух бородатых голых человек, и мне, маленькому, всегда, казалось, что их лохматые головы, на которые опирается балкон, изнемогают от боли под его тяжестью».

А вот это уже интересно. Доктора по адресным книгам я не нашла. Ну ничего, попадется еще. А вот про клинику стоит поискать. До середины 19 век дом принадлежал Смирновым, но в 1880-х его приобретает Надежда Андреевна Голубева и перестраивает. Я-то думала, что для себя, потому что место жительство у нее аккурат — Елоховская, дом 10. Но если посмотреть в разделе Частные клиники нервных и душевных болезней, то с 1896 года (у меня просто более ранних книг нет) по этому адресу значится лечебница Н.А.Голубевой. И так до 1914 года. Про атлантов я вот не могу ничего сказать, потому что следов их нет. Хотя по переулку видны какие-то странные полуколоны во втором этаже. Может, здесь был балкон…

Я столько раз ходила мимо этого дома, забегала в соседний продуктовый магазин, поворачивала от него к Елоховскому собору, и даже не знала, что жена титулярного советника Голубева в какой-то момент решила, что она должна помочь душевнобольным людям и построила красивый дом с балконом, который держат атланты, и с лепными цветочными гирляндами. Были ли решетки на окнах? Как содержались здесь больные. Это было время, когда Корсаков начинал продвигать свою идею нестеснения. Больных уже не кутали в страшные рубашки, а лечили гуманными методами.
Что подвигло эту женщину на столь решительный шаг. Вспоминая, почему В.Морозова построили клинику психических болезней, понимаешь, что такие действия обычно связаны с болью и несчастьем, а еще с большим терпением, верой и любовью к людям.

В 1917 году клиники уже нет. Я ее не нашла в перечне частных лечебниц. И надо сказать немного растерялась. Дом принадлежит наследникам Надежды Андреевны, а вот какая-то Н.А.Голубева уже значится не на Елоховской улице, а в доме 34 по Пустой улице. Читаю: дом Лахтина «Лечебница для душевнобольных». В списке лечебниц я ее что-то не нашла (там сейчас часовой завод на Марксистской).
А Лахтин Михаил Юрьевич это еще один владелец частой психиатрической лечебницы, но только в Гороховском переулке, дом 8 — маленький домик рядом с гимназией фон Дервиз. Лахтин — ученик Корсакова, историк психиатрии. В годы Первой мировой войны заведовал рядом госпиталей для душевнобольных, еще в 1906 году написал брошюру «Частная лечебница для душевнобольных воинов». Вот хочу ее найти. Были ли они знакомы с Голубевой. Скорее всего да. Владельцы частных клиник, да еще и одного направления, и практически на соседних улицах.

По другую сторону

Случилось нам недавно побывать в Корсаковке. Психиатрическая клиника появилась в Москве в 1887 году, и была первой клиникой подобного рода. Была до этого еще и Преображенская, но там был настоящий дурдом со смерительными рубашками и кандалами. Болезни не изучались должным образом, люди просто изолировались. Настоящая психиатрия началась здесь. Итак, В.А.Морозова в память о своем умершем муже, который последние годы пребывал дома в состоянии душевной болезни, построила вот эту клинику и назвала его именем.

1. Это моя старая фотография, еще снег лежал. Главный вход в клинику.
WP_20140209_008

Мне там приходилось бывать раньше, на семинарах, поэтому внутри я уже была, а вот знаменитый сад видела только из окна.

2. Чтобы выбраться из вестибюля главного корпуса в сад, нам понадобилось взять у охранника ключ.
WP_20140312_005
Хорошо, с нами была Ксения, она была в белом халате (это главное), и ее там хорошо знают (она начальство). С ней нестрашно ходить, даже если на тебе нет белого халата.
В этом доме нет шпингалетов и оконных ручек, только дыры в рамах… Хотя нет, сейчас уже стеклопакеты поставили, так что можно самим окна открывать. В главном коридоре уж точно.

3. Со стороны сада клиника выглядит вот так. Изящное симметричное здание с двумя крыльями. Оно немного обезображено поздними пристройками. Все-таки сейчас здесь находится в четыре раза больше больных, чем при Корсакове, нужны помещения.
WP_20140312_001

4. При мужском отделении сохранился отсек для буйных мужчин с маленьким садиком. Точнее при Корсакове это был сад для буйных мужчин. Теперь это отделение наркологии и сад для привилегированных пациентов. Так сказать VIP корпус.
WP_20140312_009

5. Это вход в «буйное» мужского отделения.
WP_20140312_016

6. Вот такой Корсаков есть в маленьком садике.
WP_20140312_015
Мужское отделение более творческое, чем женское — художники, фотографы, все дарят свои работы клинике. Жаль, что в отделение не пускают. Это нарушение покоя пациентов и их конфиденциальности. Мы не пошли.

Корсаков в садике несколько отличается от официального.

7.
Скульптор Меркулов. В клинике не лежал… наверное.

8. Маленький садик
WP_20140312_014

9. Мужское отделение. На первом этаже простые палаты. Второй этаж считается санаторным. Но это не санаторий в прямом понимании. Просто там, наверное, режим послабее. Так что Есенин лежал не в санатории, а просто на втором этаже.
WP_20140312_003

10. Это не клен, это дуб. Все деревья сада срубили еще до войны, так как дров не было. Поэтому сад не такой регулярный, как на плане Морозовской клиники конца 19 века, да и осталась от него половина, а то и меньше. Не сохранилось деление на сады мужчин и женщин, на сад спокойных и беспокойных больных. Зато там есть волейбольная площадка, где врачи и пациенты играют. Не очень, конечно, по честному, под нейролептиками попробуй поиграй.

WP_20140312_006

11. Женское отделение. Маленького садика не сохранилось.
WP_20140312_002

12. Ключик открывает вот такую дверку. Нам пора обратно, на свою сторону.
WP_20140312_013

Если кому интересно, окна Есенина выходили не в сад, а в огород, там сейчас как раз стоит официальный памятник Корсакову. Так говорят местные старожилы.

13. Крайние два окна на втором этаже.

Вообще я не очень люблю эту тему про Есенина и клинику, но она там так и летает в воздухе. Потом это такой официальный пациент, про которого все знают и можно открыто говорить. Про Врубеля уже не так. И поэтому окон Врубеля я не покажу.

Что-то я внутри не поснимала. Народу было много, неудобно. Там вообще без халата неудобно. Даже африканские студенты чувствовали себя уютнее, чем мы без белых халатов.

Нам пора уходить. Мы берем пальто из гардероба. «Музей здесь надо делать! Му-зей!» — заявляет нам нянечка-гардеробщица. «Разбазариваем такое здание! Надо чтобы люди видели вот эту красоту! Му-зей надо делать!» На мои уверения, что здание построили для больных, и слава богу, оно используется по назначению, она только досадливо машет рукой. Потом вступает охранник и, показывая на сводчатые потолки вестибюля, заявляет, что это раньше была церковь и место тут «намоленное». Тут меня уже утаскивают за рукав. Стены тут не только лечат, как говаривал Корсаков, иногда и наоборот… Вот сходишь в такое место, и как будто оказался по ту сторону чего-то. Уже не так смотришь на мир, по-другому. И некоторые вещи, которые там услышал, не хочется из этих стен выносить, как будто на нашей стороне они свернутся как опавшие листья в саду.

Каждой лодке нужно убежище

Ольгинская больница
«Ольгинская больница» на Яндекс.Фотках

Если вы окажетесь в районе проспекта Мира, не поленитесь и загляните в Орлово-Давыдовский переулок. Там по правой стороне вы увидете невысокое краснокирпичное здание и несколько строений вокруг. Скоро их, наверное, уже не будет, потому что участок, ранее принадлежащий Дневному стационару психо-неврологического диспансера, отдан в другие руки.
Здания всегда принадлежали больнице. Здесь всегда заботились о людях. Сюда всегда могли обратиться за помощью.
Детская больница во имя Святой Ольги появилась в переулке в 1886 году. Это было время расцвета врачебного дела в Москве. На Девичьем поле появился Клинический городок МГУ, построенный под руководством К.М.Быковского. А здесь, в Мещанской слободе, тот же К.М.Быковский руководил постройкой детской больницы.

Как и при строительстве клиник Девичьего поля, в составлении проекта принимали участие медики. Советниками Быковского были Карл Андреевич Райхфус, педиатр, его именем называна детская больница в Санкт-Петербурге (он же был ее основателем и возглавлял ее много лет, когда она еще называлась именем принца Ольденбургского) и Павел Александрович Вульфиус — невролог, главный врач детской больницы святого Владимира в Москве, стараниями которого она была построена, и Н.Е.Покровский. Ольгинская больница была одной из первых в Москве.

CIMG0177

Деньги на больницу пожертвовал граф Сергей Владимирович Орлов-Давыдов. Клиника носила имя его матери Ольги Ивановны Орловой-Давыдовой (урожд.Барятинской). Сейчас только название переулка напоминает об этом замечательном человеке, выросшем в семье, где благотворительность была не пустым словом. В Москве и Петербурге открывались клиники, приюты, общины сестер милосердия, построенные и открытые на деньги этой семьи.

CIMG0170
Главный корпус дневного диспансера (бывшего)

CIMG0171
Лик св.Ольги

(фотографии не очень большие, потому что телефонные, тогда еще ничего не предвещало беды)

Ольгинская больница занимала обширный участок земли с въездом с 1-й Мещанской улицы. Было три отделения: терапевтическое, хирургическое и амбулаторное.

CIMG0168

Можно долго описывать прекрасные, трогательные обычаи, которые царили в больнице на протяжении всех лет ее существования. Всех детишек, пришедших на прием, кормили завтраками, давали бесплатно лекарства тем, кто обратился за советом. В кухне больницы пекли печенье для полдников и давали его вместе с молоком, которое давали коровы, жившие на заднем дворе больницы. Тогда еще за оградой был огромный луг, на котором они паслись.
Я лежала в детских больницах, и мы тоже ждали полдников, чтобы получить стакан кефира и три штучки «Юбилейного». Кто бы мог подумать, откуда взялся этот обычай.


Главная рекреация, где играли с детьми в плохую погоду.

CIMG0163
Рекреация, если поднять голову

После революции здесь открыли 1-у туберкулезную больницу для детей. Сохранялся прекрасный сад, в котором можно было гулять. Деревья старались сажать разные, чтобы дети развивались, учили ботанику.

CIMG0169

CIMG0175

В 1957 году в больницу уже нельзя было попасть с 1-й Мещанской. Улица превратилась в проспект Мира и больничная усадьба никак не гармонировала с привычными для нас многоэтажками. Вход в больницу был застроен, тогда это была клиническая база Центрального института усовершенствования врачей. Она просуществовала здесь до 1970 года.

CIMG0164

Кто придумал отдать ее психо-неврологическому диспансеру не знаю, но идея была хорошая. Сюда могли приходить психические больные, здесь была огранизована психологическая помощь, была мастерская, в которой больные могли заработать. Были организованы кружки. Больным психическими заболевания очень нужна подобная деятельность. Болезнь — это одиночество. Страшно оставаться дома, страшно на улице. Каждому человеку нужно убежище, а больному человеку оно нужнее вдвойне. И здесь было такое убежище. Зайдешь за ворота и попадаешь в спокойный заросший сад, видишь невысокие красивые здания клиники.

CIMG0174

Последние два-три года здесь работала группа терапевтического сообщества помощи психическим больным, которое организовал Лешка. Это отдельная история, я только знаю, насколько она была важна для душевнобольных людей.

CIMG0160
Комната Терапевтического Сообщества

Неделю назад дневной диспансер закрыли. Нельзя сказать, что больные оказались на улице, это же не клиника, но помощи они лишились. Лишились убежища. И само убежище оказалось под угрозой. Сейчас формулировка «здание в аварийном состоянии» не предвещает ничего хорошего для этого здания.

CIMG0173
2011 год

CIMG0167
Внутри 2011 год

И никого из чиновников не волнует, что это архитектурная ценность, что здание добротное, и не требует большого ремонта, что сохранились мозаичный лик св.Пантелеймона над дверью в один из корпусов. Все это будет разрушаться, а может привычно сгорит. Тогда и переулок можно будет переименовать в честь какого-нибудь нового героя. Только вот, где его взять.

CIMG0172_face0
Св.Пантелеймон Ольгинской детской больницы

(no subject)

Знаете, я стала бояться ходить в аптеки. Каждый раз, когда мне надо зайти в аптеку, я долго выбираю, в какую именно, где я с меньшей вероятностью нарвусь на человека с ножом или с ружьем. Я опасаюсь психически больных людей, я знаю, что они есть, я их могу выделить из толпы, я знаю, какое это несчастье.
Этого не знают люди, которые легкой рукой подписывают акты о сокращении коек в психиатрических больницах, о сокращении срока пребывания больных в стационаре, об уничтожении диспансеров, а так же мастерских и клубов при диспансерах. Чьи подписи стоят под этими актами. У кого спрашивать ответа за убитых людей, изнасилованных женщин и детей, за вспышки ярости. Они участятся, они будут страшнее, потому что психических больных надо лечить, им надо помогать. У них должно быть место, куда они могут пойти, когда страшно, когда голоса нашептывают, когда просто накатила тоска. А у нас закрывают диспансер, выгоняют на улицу людей, которые нуждаются в помощи, в убежище, хоть в каком-то.
Кто подписал указ о закрытии мастерской при пятом диспансере? Кто отнял у людей возможность заработать или просто побыть в безопасном месте и самым быть безопасными? Кто будет отвечать за то, что случится, когда такой человек окажется на улице, без помощи, без лекарств, со странной или страшной сверхидеей в голове, без возможности с ней справится?
Наказывая, Бог лишает людей разума. Но похоже, что в этой ситуации разума лишены чиновники, а наказаны мы.
Иногда, правда, кажется, что это такой хитрый замысел с целью уменьшить численность населения России.

Зима в душе

Наверное, этот рассказ можно считать продолжением вот этого рассказа
Сегодня 10 октября — день психического здоровья. Этот день психические больные считают своим. У нас в центре всегда был концерт, который они готовили своими силами.

Итак…

«Теперь я буду писать о зиме…»
Есенин из разговора с Наседкиным

Не прошло и ста лет с тех пор, как Софья Андреевна Толстая уехала в Ясную Поляну и покинула уютную и не очень любимую усадьбу в Хамовниках. А уже в 1925 году у соседних с усадьбой ворот клиники оказалась ее внучка – Софья Андреевна Толстая-Есенина.

Софья Андреевна Толстая — последняя жена Сергея Есенина. В перекидном дневнике за 1925 год, который лежал у нее на столе, есть запись: «26 ноября. Четверг. Сергей лег в клинику. В 4 ч у него». С тех пор «У него», «у Сергея» продолжается на каждом листочке календаря.
Лечь в клинику было непростым решением для поэта, и ему предшествовало множество событий. Друзья, вспоминавшие последний есенинский год, описывали тяжелое душевное состояние, которое часто овладевало Есениным: страх смерти, слежки, галлюцинации.
Муж Кати (сестры Есенина), Василий Наседкин вспоминал: «Пьяный, Есенин стал невозможно тяжел. От одного стакана вина он уже хмелел и начинал «расходиться». Бывали жуткие картины. Тогда жена его Софья Андреевна и сестра Екатерина не спали по целым ночам. Однажды я был свидетелем его бредового состояния. У Есенина начинались галлюцинации».


на этой фотографии стоят А.Сахаров, Шура — младшая сестра Есенина, Василий Наседкин и Есенин, сидят Катя и Соня.
Чтобы получился парный портрет Есенина и Толстой, его вырезают из этой фотографии.

Поэт Николай Тихонов, встретивший Есенина в Тифлисе, вспоминал: «Гуртовщики за соседним столом чокнулись и разбили стаканы. Осколки стекла, зазвенев, упали к ногам Сергея. И вдруг лицо его переменилось. Он прервал стихи и замолчал. Потом сказал как бы нехотя:
— Ты не знаешь, я не могу спать по ночам. Раскроешь окно на ночь — влетают какие-то птицы. Я сначала испугался. Просыпаюсь — сидит на спинке кровати и качается. Большая, серая. Я ударил рукой, закричал. Взлетела и села на шкап. Зажег свет — нетопырь. Взял палку — выгнал одного, другой висит у окна. Спать не дают. Черт знает — окон раскрыть нельзя. Противно — серые они какие-то…»
Мариенгоф с беспокойством пишет:
«У Есенина страх – кажется ему, что всякий или его обкрадывает, или хочет обокрасть. Несколько раз на дню проверяет чемоданные запоры. Когда уходит, таинственно шепчет мне на ухо:
— Стереги, Толя!.. В комнату – ни-ни! Никого!.. Знаю я их, с гвоздем в кармане ходят».

Близкие несколько раз пытались уговорить его лечь в санаторий или клинику.
Наседкин вспоминал: «Галя уговорила его отдохнуть в одном подмосковном санатории. Дня четыре она и Екатерина хлопотали в Мосздраве. Наконец, путевка получена, санаторий осмотрен; все хорошо. Но в последний момент Есенин ехать не захотел».
Возможно, у Есенина не было паранойи, а были основания бояться преследования. Во второй половине 1920-х году начались аресты крестьянствующих поэтов. По обвинению в заговоре расстреляли А.Ганина, с которым Есенин дружил, они вместе плавали на Соловки, они вместе ухаживали за Зинаидой Райх.
Возможно, Есенин бежал на Кавказ, опасаясь ареста. Но это не исключает того, что ему было показано лечение в клинике. Он был болен, и это не просто слова из его стихотворения.
Летом 1925 года была свадьба. Софья Толстая писала матери из Баку: «Вот странная у меня жизнь сейчас — все зависит от одного единственного — пьет ли Сергей. Если он пьет — я в таком ужасе и горе, что места себе не нахожу. И все так черно кругом. Потому что знаю, что он погибнет. А когда он не пьет, то я так счастлива, что дух перехватывает».

Возвращение из Баку было из разряда «в ужасе и горе». Есенин подрался в поезде с неким А.Рогой, тот подал в суд, а если верить Наседкину «Больше всего Есенин боялся… милиции и суда».

Тут Кате и удалось уговорить брата согласиться на госпитализацию в клинике Корсакова, главным врачом тогда был Ганнушкин, и, благодаря ему, при больнице был организован санаторий. Скорее всего, просто несколько палат считались санаторными, двери не запирали, но пригляд и уход были. Туда и уговорили лечь Есенина.
В карточке написали «белая горячка, галлюцинации». Врач определил «ярко выраженную меланхолию». По нашему говоря, депрессия.

Конечно, с одной стороны это спасало Есенина от ареста. Ганнушкин выдал ему справку: «Больной С.А.Есенин находится на излечении в психиатрической клинике с 26 ноября с/г по настоящее время, по состоянию своего здоровья не может быть допрошен в суде».

Но болезнь-то была, да и обстановка клиники удручала:

И вот: синенький глазок в потолке. Узкая кровать с серым одеяльцем. Теплые стены. И почти спокойные руки, брови, рот.
Есенин говорит:
— Мне очень здесь хорошо… только немного раздражает, что день и ночь горит синенькая лампочка… знаешь, заворачиваюсь по уши в одеяло… лезу головой под подушку… и еще — не позволяют закрывать дверь… все боятся, что покончу самоубийством.
По коридору прошла очень красивая девушка. Голубые, большие глаза и необычайные волосы, золотые, как мед.
— Здесь все хотят умереть… эта Офелия вешалась на своих волосах.
Потом Есенин повел в приемный зал. Показывал цепи и кандалы, в которые некогда заковывали больных; рисунки, вышивки и крашеную скульптуру из воска и хлебного мякиша.
— Смотри, картина Врубеля… он тоже был здесь…
(А.Мариенгоф)

И каждый день приходила его Софья Андреевна.
27 ноября. Пятница. В 1 ч у Сергея.
28 ноября. Суббота. В 4 ч у Сергея.
29 ноября. Воскресенье. У Сергея с Катей, Шурой и Наседкиным.
30 ноября. Понедельник. В 1 ч У Сергея. У доктора. В 4 ч у Сергея.
1 декабря. Вторник. У Сергея. Трудный день.
2 декабря. Среда. 1-й разговор о расхождении.
3 декабря. Четверг. Радимов у Сергея.
4 декабря. Пятница. У Сергея
5 декабря. Суббота. У Сергея. Мир опять.
11 декабря. Пятница. У Сергея.
14 декабря. Понедельник. Сергей у нас.
18 декабря. Пятница. К Сергею.
19 декабря. Суббота. Сергей у нас.

Она не была красавицей, она не была любима. Она просто хотела немножко побыть бабушкой, побыть рядом с писателем. Не осталась с Пильняком, ушла к Есенину. Конечно, хотелось вот так.

Так не получилось. Но благодаря ее стараниям, ее скрупулезным записям осталось много рукописей, которые вошли в Собрание Сочинений. Привычная в семье работа с «наследием» спасла многое из того, что разбросал по Москве и Питеру Есенин. Да, была еще Бениславская, но она была не единственная.

Есенин сбежал из клиники на 25 день, ушел от жены. Он просто пришел домой за чемоданом, и уехал в Ленинград, ото всех уехал, навсегда уехал. И даже неважно как он умер, важно, что жилось ему этот последний год очень плохо и страшно, и тоскливо.

А еще были стихи. Зимние. Много. Что виделось за окном, что помнилось, то и писалось:

Любить лишь можно только раз.
Вот оттого ты мне чужая,
Что липы тщетно манят нас,
В сугробы ноги погружая.

Ведь знаю я и знаешь ты,
Что в этот отсвет лунный, синий
На этих липах не цветы —
На этих липах снег да иней.

Липы в них те самые, которые помнила другая Софья Андреевна, те липы вдоль которых гуляли Лев Толстой и Сергей Корсаков, беседуя, размышляя.

Буря воет, буря злится,
Из-за туч луна, как птица,
Проскользнуть крылом стремится,
Освещая рыхлый снег…

Эти строчки помнят друзья. Строчки были, а стихотворения не было. Есенин увез рукописи, и они пропали… У него было 25 относительно спокойных дней, окно, сад за окном.
А знаете, в саду очень много кленов, и перед входом кленовая аллея. «Клен ты мой опавший» Есенин тоже написал здесь. Грустно ему было, одиноко. Тяжелая штука эта самая депрессия.

День психического здоровья

Когда-то этот день для меня был профессиональным праздником. Тогда я работала в Центре по реабилитации психических больных. У меня была театральная студия, которая по праздникам могла превращаться в фольклорный кружок. Мы ставили масленичные гулянья, справляли Вербное воскресенье, один раз на новый год нам удалось поставить «Обыкновенное чудо» целиком, и это было настоящее чудо. А каждый день 10 октября у нас был концерт. Для больных психическими болезнями этот день особенный, они считают его своим праздником, собираются, отмечают.
Поработав там я поняла, насколько важно беречь людей, которые живут с тобой рядом, которые едут с тобой в транспорте, стоят в очереди в магазине, беречь своих близких. Психическое нездоровье — это прежде всего несчастье. Люди больны этим несчастьем, от этого рядом с ними так тяжело. Несчастье заразно, поэтому мы шарахаемся от их нездоровья, поэтому так много шуточек об этом — смех всегда был способом отгородиться. Но эти люди достойны внимания и уважения, поэтому мне пришлось избавляться от словечек вроде: «ты что больной», «псих», «с приветом», «ку-ку». Они проскакивают сами собой, заученные с детства, вошедшие в обиход, выскакивают и ранят тех, кто и без насмешек несчастен.
Там в центре, рядом с ними мне было и тяжело и легко. Когда мама попала в больницу я нигде не получала столько тепла и помощи, столько заботы, как там. Она была прямая, в лоб, без намеков и от этого становилась самой нужной, самой действенной. Хочется верить, что я хоть немного помогла тем, людям, с которыми мне довелось работать, они смеялись, они радовались успехам, они были счастливы играть на сцене. А они мне очень помогли. Спасибо им. Счастья им.
Берегите друг друга.

Клиника душевных болезней имени А.А.Морозова

Вчера был День психического здоровья.

Первой из клиник Девичьего поля была построена Клиника душевных болезней в Олсуфьевском переулке. Это было первое пожертвование со стороны Московских меценатов для постройки Клинического городка Московского Университета и первое пожертвование, сделанное Варварой Алексеевной Морозовой.

3 апреля 1884 г. Варвара Алексеевна сделала Университету письменное заявление: «Признавая крайне желательным устройство при Московском Университете клиники для душевно-больных, где бы будущие врачи получали возможность практически изучать душевные болезни, я предлагаю Совету Университета принять от меня на постройку здания подобной клиники из завещанных покойным мужем моим А.А.Морозовым сумм, капитал в размере 150 000 руб. на нижеследующих условиях:
1) капитал в 150 000 руб. вносится мною в течение 2 лет.
2) первый мой взнос в 50 000 руб. будет произведен мною тотчас же, как только Совет Университета, а) изыщет и укажет надежные средства, вполне обеспечивающие дальнейшее устройство и содержание клиник на 50 человек душевно-больных, б) окончательно определит и получит в полное распоряжение место для постройки зданий клиники душевно-больных, в) составит специальные сметы и приступит к постройке вышеупомянутых зданий.
3) Совет, надеюсь, не откажет мне в праве принимать посильное участие наряду с другими, от Совета назначенными лицами, в наблюдении за постройкой и в контроле за расходованием на этот предмет предлагаемого мною капитала.
Желая видеть в возможно ближайшем будущем осуществление моего намерения по устройству клиники для душевно-больных, покорнейшей прошу касательно моего предложения».

Варвара Алексеевна не стала ждать, когда Комитет по устройству клиник решится с местом, а выкупила участок в Хамовнической части, принадлежащий Александре Григорьевне Олсуфьевой. Клиника оказывалась вблизи от Девичьего поля и остального городка, и в то же время в дали от проезжей дороги и всякого шума. Парк усадьбы Алсуфьева оставили для прогулок пациетов, занятий цветоводством и огородничеством.

Варвара Алексеевна Хлудова была выдана замуж за Абрама Абрамовича Морозова против своей воли. В июле 1866 года она писала в своем дневнике: «Кажется уже все кончено. Я выхжу замуж за А.А.Морозова. Я решилась пожертвовать собою. (…) прощай моя молодость, прощай мое счастье! Скоро я перестану жить для себя и начну жить для других. (…) Буду ли я счастлива с А.А.? Едва ли! Но все-таки я буду стараться быть честной и хорошей женщиной.» Уже после в декабре 1866 года ей удалось избежать этого брака, но потом для шестнадцатилетней девочки начался просто ад. Ее запирали дома, слезы и истерики, ругань. «Не было унижения+ которым бы он (отец) не подвергал меня во время этого обеда.» — пишет В.А. после того, как послала отказ Морозову. После улегшейся бури жизнь в доме Хлудовых налаживается, и над Варварой Алексеевной перестает висеть домоклов меч неприятного замужества, но в 1867 или 1868 году она все-таки соглашается на брак с Морозовым. Последней каплей в решении «пожертвовать собой» стала ссора отца с братом Варвары Михаилом. Отец лишил его наследства, и Варя ставит отмену этого решения условием своей свадьбы.
В браке рождаются три сына: Михаил, Иван и Арсений, а в 1881 году Абраму Абрамовичу Морозову ставят диагноз «полное сумасшествие, без всякой надежды на выздоровление». Причиной болезни был прогрессивный паралич, иначе говоря сифилис. При этом заболевании распад личности и психической деятельности происходит на десятом году после заражения. 13 сентября 1881 года пришедшим в дом Морозова по Большой Алексеевской улице представителям Московского губернатора Варвара Алексеевна заявила, что «больной муж и в настоящее время находится и впредь будет находиться на ее попечении.» Помещать Абрама Абрамовича в клинику Варвара Алексеевна отказалась. Огромную помощь по уходу за больным супругом ей оказывал Сергей Сергеевич Корсаков.

Сергей Сергеевич Корсаков был учеником А.Я.Кожевникова. Это был замечательный, умный, добрый, честный человек. Главной его заслугой было проведение в жизнь идеи нестеснения. Благодаря Корсакову, психиатрические клиники России отказались от смирительных рубашек, связывания, изоляторов. Этих методов лечения не было в Клинике душевных болезней, которая открылась в Олсуфьевском переулке.

Клиника строилась с учетом идеи нестеснения. На окнах не было решеток. Стекла были каменные, достаточно прочные. На окнах занавески, двери украшены портьерами, на стенах висят картины, в палатах — мягкая мебель, на кроватях — кружевные накидки. Потолки в клинике сделаны не прямые, а как бы сводчатые, шумопоглащающие. Сергей Сергеевич рекомендовал, чтобы по возможности выполнялись желания и даже прихоти пациентов, если эти прихоти не противоречат врачебным предписаниям или больничному режиму. Он считал, что врач должен быть другом пациента, знать его переживания, взаимоотношения с родными, близкими.

В клинике больные могли трудиться, заниматься творчеством. Ведь в разное время там лежали и Врубель, и Есенин. По соседству с клиникой поселился Л.Н.Толстой и даже уступил для клинического сада часть свой усадьбы, а в заборе была сделана калиточка, через которую писатель свободно входил в клинический сад.

В здании клиники была оборудована библиотека, большинство книг подарил Сергей Сергеевич Корсаков.

Сергей Сергеевич Корсаков умер рано, в 1900 году. От университетской церкви гроб с телом усопшего студенты несли на руках до Алексеевского монастыря.

В 1930-х годах Клинику душевных болезней имени А.А.Морозова переименовали в Клинику им.Корсакова, а у входа в здание поставили бюст работы С.Д.Меркурова.


Клиника еще со старыми слуховыми окнами

Однажды ночью мы сидели в клинике и рассматривали старый архив. Выцветшие чернила, бурые от времени фотографии пациентов. За окнами шумели деревья одного из уютнейших и красивых садов Москвы, который еще помнит Корсакова, Толстого и всех пациентов, которым разрешали гулять по саду, или совершать утренние пробежки. Было жутковато, и очень-очень тихо. В коридоре клиники есть шкаф, в котором лежат смирительные рубашки, кандалы, и всякие приспособления для связывания пациентов, это шкаф всегда закрыт.

День психического здоровья

Этот пост уже был, но сегодня ему здесь самое место. Сегодня день психического здоровья. День, когда люди, больные психическими заболеваниями собираются и пьют чай, играют на гитаре. Они это делают и в другие дни, но этот день считают своим.
Никогда раньше не думала о проблемах людей с психическими заболеваниями, а началось все для меня с одной фразы «В 1790 заболела Ханна Милс… » столько статей и рефератов написано, столько раз я слышала эту фразу от Лешки на разных встречах и конференциях. Столько раз Вера хваталась рукой за лоб и говорила: «Опять он про квакеров, ведь никто не будет слушать!» Слушали. Понимали. В 1790 году заболела Ханна Милс, и вот с этих пор мир перевернулся. Сначала он перевернулся в 1796 году в Англии, а потом в 1998 у нас дома. В Англии семья квакеров столкнулась с бесчинствами, с которыми сталкивался каждый заболевший шизофренией человек, а вместе с ним и каждый его родственник. А уже в 1793 году была объявлена подписка, собраны деньги и построена клиника на 17 пациентов. В 1796 году одна милая молодая дама, невестка Самюэля Тьюка, чаеторговца и просто честного порядочного человека, взявшего на себя ответственность за постройку и содержание частной психиатрической клиники, сказала: «Каждая лодка должна иметь свою тихую пристань». «Каждый человек должен иметь свое убежище» – так решили квакеры, и «мир прогнулся». Несколько людей решили для себя, что они будут относится к людям, больным психическими заболеваниями, как к людям. «Искра Божия сияет во всех нас». Несколько людей написали правила, и они стали почти Декларацией прав человека. «Каждый имеет право на стакан портера в пятницу.» «Каждый человек имеет право трудиться». В клинике Тьюка больные не выполняли тупой, ненужной работы. Люди делали то, что умеют, они были нужны, востребованы.

Так вот эта клиника существует и по сей день. Она называется «Тhe Retreat» — Убежище. Она стала больше, но суть не изменилась. Больные имеют право работать, есть ножом и вилкой, общаться. (Уверяю вас это могут не все, далеко не все люди, находящиеся на лечении.) Двери не заперты, на них стоят кодовые замки, код написан сверху. Если человек способен его применить, путь открыт. Комнату человек украшает, устраивает и убирает сам. Основное здание сохранилось с 1775 года. Местные жители приходят в парк, приводят собак, чтобы пациенты могли поиграть с ними. Один водитель грузовика приезжает сюда раз в неделю, просто помочь — это его вклад, это его благотворительность, он так хочет.
Я счастлива, что знаю людей, работающих в Ретрите (они приезжали к нам в Москву). Я счастлива, что несколько лет жизни я посвятила тому, чтобы у людей с проблемами были праздники. Я была счастлива, когда одна мама подошла ко мне и сказала, что ее дочь не смеялась уже 10 лет, а сейчас она радуется, когда участвует у меня в спектаклях. Я счастлива, что Лешка продолжает помогать этим людям, и просто дает им то, чего так не хватает заболевшим психиатрическими заболеваниями людям – общение, свободу, уверенность. Маленькую, крошечную, но возможность быть услышанными.

The Retreat

Почему-то хочется об этом написать. Мы с Лешкой живем в этом уже несколько лет, а началось все для меня с этой фразы «В 1790 заболела Ханна Милс… » столько статей и рефератов написано, столько раз я слышала эту фразу от Лешки на разных встречах и конференциях. Столько раз Вера хваталась рукой за лоб и говорила: «Опять он про квакеров, ведь никто не будет слушать!» Слушали. Понимали. В 1790 году заболела Ханна Милс, и вот с этих пор мир перевернулся. Сначала он перевернулся в 1796 году в Англии, а потом в 1998 у нас дома. В Англии семья квакеров столкнулась с бесчинствами, с которыми сталкивался каждый заболевший шизофренией человек, а вместе с ним и каждый его родственник. А уже в 1793 году была объявлена подписка, собраны деньги и построена клиника на 17 пациентов. В 1796 году одна милая молодая дама, невестка Самюэля Тьюка, чаеторговца и просто честного порядочного человека, взявшего на себя ответственность за постройку и содержание клиники, сказала: «Каждая лодка должна иметь свою тихую пристань». «Каждый человек должен иметь свое убежище» – так решили квакеры, и мир прогнулся. Несколько людей решили для себя, что они будут относится к людям, больным психическими заболеваниями, как к людям. «Искра Божия сияет во всех нас». Несколько людей написали правила, и они стали почти Декларацией прав человека. «Каждый имеет право на стакан портера в пятницу.» «Каждый человек имеет право трудиться». В клинике Тьюка больные не выполняли тупой, ненужной работы. Люди делали то, что умеют, они были нужны, востребованы.

Так вот эта клиника существует и по сей день. Она стала больше, но суть не изменилась. Больные имеют право работать, есть ножом и вилкой, общаться. Двери не заперты, на них стоят кодовые замки, код написан сверху. Если человек способен его применить, путь открыт. Комнату человек украшает, устраивает и убирает сам. Ретрит (Убежище) – это название клиники. Основное здание сохранилось с 1775 года. Местные жители приходят в парк, приводят собак, чтобы пациенты могли поиграть с ними. Один водитель грузовика приезжает сюда раз в неделю, это его вклад в общее дело. Это его благотворительность, он так хочет.

Я счастлива, что знаю людей, работающих в Ретрите (они приезжали к нам в Москву). Я счастлива, что несколько лет жизни я посвятила тому, чтобы у людей с проблемами были праздники. Я была счастлива, когда одна мама подошла ко мне и сказала, что ее дочь не смеялась уже 10 лет, а сейчас она радуется, когда участвует у меня в спектаклях. Я счастлива, что Лешка продолжает помогать этим людям, и просто дает им то, чего так не хватает заболевшим психиатрическими заболеваниями людям – общение, свободу, уверенность. Маленькую, крошечную, но возможность быть услышанными.