Бульварное

Возила Машку по делу в центр и пока ждала нафоткала любимый Тверской. Мифы и фотки все тут.

Вот это по-нашему, по-пацански. Такая вот у братанов империя, хоть маленькая, а своя, и делай, что хочу.

Наконец-то у меня есть фотография усадьбы Голицыных. Главный дом, дворовый фасад. Остается только надеяться на то, что усадьба классическая, и парадный точно такой же. Думаю, оказии залезть в подворотню ресторана у меня не появится.

особняк Смирновых внутри

и изнутри

Всегда думала, что В.Иванов, писатель, который поселился в доме 14, жил в многоэтажном флигеле, который строение 5, но по воспоминаниям самого Иванова, жил он в полуподвале, в темноте и пустоте, а у строения 5 полуподвала нет.

Значит, он жил или в главном доме, где Ист-отель (окно слева), или в другом флигеле (окно справа).

Хотя, собственно какая разница, ну жил, ну приходил к нему Есенин, ну валялся на полу, читал стихи. Не делать же там мемориальную полуподвальную квартиру с особо ценной фанерой, на которой, сидя на полу Иванов что-то писал.
Вот, например, почти такой вид мог видеть и Есенин, когда шел от Иванова на бульвар. Кондиционер только бы убрать…

Ну и огромная просьба ко всем, кто ходит по Хлебному переулку

Я не сделала только одного, не сфотографировала места, где стоял мамин дом. Сегодня было 8 лет, как ее не стало. Когда она умирала, она попросила развеять ее прах на Тверском бульваре. Этого мы тоже не сделали, хотя, наверное, это было бы правильно. А может и нет, кто знает, понравился бы ей этот бульвар…

Кастинг на мемориальную доску

У нас опять новоселье. В домик 44 на Б.Никитской набежало столько народу и все претендуют на то, чтобы на доме висела их мемориальная доска и именно с их фамилией. Один даже требует портрет в профиль, как особо знаменитый и выдающийся. Итак, по порядку.

Итак, первая в списке Римско-Корсакова Мария Петровна, статская советница. Единственно, что статского советника Римско-Корсакова не нашлось, только вице-адмирал.

Следующая владелица. Нарышкина Софья Петровна, жена статского советника Константина Петровича Нарышкина. Тут очень пикантная история. К.П.Нарышкин был любовником ее мамочки, красотки М.П.Ушаковой — вдовы Ушакова, и даже имел с ней сына Петра. Потом взял и женился на падчерице, вот такой вот Вуди Ален 19 века.
Софья Петровна была та еще грымза. Парикмахер, причесывавший ее был в ужасе от того, что она «втыкала шпильки в руки своих горничных, как будто это были подушечки для иголок». Сложно представить себе эту картину, она должна была неподвижно сидеть.

Ушаков пережил свою мымру-жену на три года. Дом на Б.Никитской занимают Плотицыны. Кто такие? Я только нашла Плотицыных скопцов, но они тут жили или нет, их это вензель или нет… Не знаю.
Вот вы кстати посмотрите повнимательнее, чья там буковка. Как пить дать Плотицыных.

Дальше Татьяна Алексеевна Мамонтова — урожденная Хлудова, жена А.Н.Мамонтова — двоюродного брата Саввы Мамонтова. Он в конце жизни ослеп, и она от него ушла. Вот такая вот «веселая и живая, как ртуть», жена. Хотя по виду не скажешь.

Вот они разные Хлудовы были. Варвара со своим сумасшедшим сифилитиком да еще нелюбимым жила до самой смерти, а эта ушла. Характер у него, видите ли, тяжелый. Ну да ладно.

Дальше дом получает Василий Степанович Баскаков. И тут как раз и настало время сменить старый доброй ампирный особнячок на модерновый доходный дом. Ан нет. Что-то пошло не так, и Баскаков доходник не построил, а оставил как есть, только квартиры сдавал.

Вот тут на сцену выходит самый знаменитый жилец этого дома — отец русской анархии — П.Кропоткин собственной персоной. Он прям как знал, что через месяц окажется прямо в эпицентре революционных событий и снимает квартиру в доме 44. Хозяева обещают кормить их с женой обедом, он и рад. Кто были эти хозяева? Не Баскаков же прибегал сюда с Дягтерного переулка щи варить.

Вот пока все. Кому будем доску вешать?

Новоселье на Тверском

Мы все ходили мимо этого дома на Тверском. Мы все его помним, как старый добрый «ампирный особнячок», хотя он даже и не ампирный, а больше казаковский, без излишеств и выкрутасов.
Так вот сегодня в этом особнячке «новоселье». У него нашелся хозяин. Если бы у наших мужчин не было в привычке записывать свои особнячки на жен, то хозяин нашелся бы раньше, а то же у нас не Тверской бульвар, а институт благородных девиц, дома все на дам записаны, только вот Лазарь Соломонович свои владения на себя записал, а остальные все на жен, все на жен. Так вот. Прошу любить и жаловать.

Василий Андреевич Дашков (1819—1896) — русский этнограф, меценат и коллекционер. Действительный тайный советник, гофмейстер; вице-президент комиссии по сооружению храма Христа Спасителя; председатель Общества древнерусского искусства; попечитель московских женских гимназий. А главное, Директор Румянцевского музея и основатель Дашковского этнографического.
Дом свой записал на жену Елизавету Андреевну Горчакову, хотя может это и ее был дом. До этого владелицей была Ольга Ивановна Горчакова — видать, теща. Интересно, как они обсуждали Кологривовых, когда они там строительство затеяли, а потом и Обер-полицмейстера. Ну и традицию продолжила их дочь Ольга (1844—1921). Она вышла замуж за графа Павла Ипполитовича Кутайсова (1837—1911), впоследствии иркутского генерал-губернатора. Наверное, дома и не жила совсем, а торчала в Искутске, а после 1911 переехала к себе на бульвар. У них было четверо детей, наиболее популярный адъютант вел.князя Дмитрия Павловича — Константин Кутайсов. Уехал с ним в Персию, после того, как Дмитрий Павлович с Феликсом Феликсовичем ухойдокали Распутина.

А здорово, что директор Румянцевского музея жил на Тверском бульваре. По соседству с обер-полицмейстером, ха-ха.

Дашков пожертвовал Румянцевскому музею 28 мая 1882 года «Собрание изображений русских деятелей» — это были копии с портретов работы Крамского, Репина, Васнецова.
Дашков неоднократно передавал в фонд музеев ценнейшие материалы: автографы А. С. Пушкина, старославянские книги, гравюры, картины, этнографическую коллекцию — «Дашковский этнографический музей», который в 1924 году перешёл в Центральный музей народоведения.
В 1897 вдова Дашкова передала в дар музеям 1000 рублей на пополнение собрания. В настоящее время это собрание хранится в Государственном историческом музее в Москве.
Дашков умер в 1896 г., на посту директора Румянцевского музея его сменил Веневитинов М.А., затем Цветаев И.В.
Жалко, что нет портрета графини Кутайсовой.
Она умерла в 1921 г., пережив смерть мужа и сына Константина. Он погиб в 1918.
Сейчас это не целиковый дом. Если посмотреть на съемку 1942 года, то видно, что дом значительно длиннее. Интересно, что они почти не переделывали его с XVIII века. Его обрезали, когда Шведский тупик перестал быть тупиком, а вышел на бульвар — в 1973 г.
Ведь это ж не нормально, чтобы графская усадьба вот так вот заканчивалась.

Ну вот. Приглашаю на новоселье.

Дамы вольны в выборе платья.

Есть женщины в русских селеньях

Это Тверской бульвар, 17

А это неоконченное стихотворение Пушкина «Ноэль лейб-гусарского полка».

В конюшнях Левашова
Рождается Христос.
Звезда сияет снова,
Всё с шумом понеслось.
………………
………………
Изрек, хлыстом махая,
Полковник филантроп.
………………
Я славной Пукаловой друг
… — хоть тысячи услуг.
………………
Вдруг сабля застучала,
Сияет аксельбант,
Лихого генерала
Вбегает адъютант.
«….. — мой генерал доволен.
Что, здесь …. Христос живет?
…. а сам он не придет,
От дев немного болен».

И чё?

В хотевском плане Москвы участок № 17, который мы все так любим за его палаты и чудака Осташевского, четко указана владелица — Крекшина Варвара Петровна, ген-майор.
Свистушку Крекшину по времена Пушкина знала вся Москва и знал весь Петербург. Просто тогда она была Варвара Петровна Пукалова, по мужу обер-прокурору Синода, за которого ее выдали замуж, не обратив внимание, что он на 30 лет ее старше. Пукалова не скучала, а была любовницей Аракчеева, дурила как могла, выпрашивая у Аракчеева всякие блага и «тысячи услуг». За это он дружил с ее мужем, а с ней развлекался, когда не был «от дев немного болен».
Но легкомысленная толстушка Варвара Петровна взяла, да и влюбилась в молодого «полковника-филантропа» Дмитрия Крекшина, хотя уже имела сына, который был Пукалов, но все его считали Аракчеевым (похож, наверное, был). В конце концов Пукалов умер, а Варвара Петровна вышла замуж за Крекшина, и жила, наверное, в Москве, потому как чего в Петербурге-то глаза мозолить, и так делов натворила.
Тут она продолжает дурить, и самая о ней распространенная история, это что гадалка предсказала ей умереть ночью в постели, поэтому ночью в постели ее никто с тех пор не видел: спала она днем, а ночью дулась в карты.
В 1862 г. дом принадлежит Пукалову. Вот у меня доказательство есть.

Да, кстати и биограф Чайковского про дом Пукалова пишет.
И тут я запуталась. Потому что вторая легенда о ВП говорит, что она на Тверском бульваре построила особняк на месте левого флигеля в три этажа. И был он точной копией французского ее дома. В бельэтаже устраивались концерты и вечера, а в 1865 году здесь открылся «Артистический кружок» Рубинштейна, Островского, Чайковского и так далее.
В 1879 дом перестраивает Эйбушитц вот в это.

А сейчас там вообще небосреб. Когда только успели?

Вот мне интересно, был у Крекшиной этот особняк или нет…
Может, не было, и кружок просто в главном доме собирался, который в глубине двора стоит… Тем более, что левого флигеля у усадьбы не было. Или же именно в его интерьерах мы тут недавно кофий распивали.

Картинки отсюда (Спасибо большое) http://www1.rostmuseum.ru/publication/historyCulture/2006/sidorova01.html
Стихотворение и подробности здесь http://www.pushkinskijdom.ru/LinkClick.aspx?fileticket=HYVsvOeergM%3D&tabid=10183

Жил или не жил вот в чем вопрос!

Люди добрые, помогите. Я тут, с легкой руки Иры, обзавелась целой кучей адресных книг, и искала там адреса родственников и знакомых. Нашла прадедушку, прабабушку, все они домов не имели, но адрес и телефон имели точно. Исчерпав список чад и домочадцев, я решила пойти по косвенным знакомым и тут мне попался Склифосовский. Я его еще давно определила на Тверской бульвар. Вот не помню, откуда я это взяла, но Тверской бульвар написан и в википедии, а вот в адресных книгах написано Склифосовский Ник.Вас. — Спб-Петербург. И это в 1897, в 1901, когда он точно жил в Москве, преподавал в Университете и хлопотал в Клиническом городке.
Википедия ссылается на «Трофимов В.Г. Москва. Путеводитель по районам. — М.: Московский рабочий, 1972».
У меня ее нет. Может, кто-нибудь посмотрит с. 97-105. А то он мне покою не дает.

Так вот жил или не жил Склифосовский на Тверском бульваре, дом 19 Святополк-Мирской К.М.?

Тимирязев и реакция

Постоянно натыкаюсь на отголоски реакции на «монументальную пропаганду», которую проводили большевики в Москве (в Питере тоже проводили, но я пока московскую прессу читаю, поэтому и реакция московская).
Так вот. Не всем она нравилась 🙂 По воспоминаниям поэта, пародиста и переводчика А.М.Арго (Абрама Моисеевича, сами понимаете), точнее в его работе «Политическая пародия» можно прочитать, что в одном сатирическом журнале была напечатана стихотворная анкета, в которой говорилось, что думают о памятнике Тимирязеву на Тверском бульваре другие московские памятники.

Среди анкетируемых были Александр III, еще не снесенный, Минин и Пожарский, Иван Федоров и другие. Кто «ругал большевиков, кто проводил параллели закладыванием жен и детей с закладыванием основ науки», Ломоносову не понравилась сама форма памятника:

Неправо о вещах те мыслят, Тимирязев,
Которые, Москву тобой обезобразив,
Решили бренный прах ученого почтить,
И бабой каменной его же нарядить.
Оксфорд необходим для англицкого лорда,
А ты, брат, был хорош без всякого Оксфорда.

А вот других стихов нет! и названия журнала нет! Вот что это за статья научная без библиографии!

Дукор

Илья Дукор. Меня зацепило это имя, потому что Маргарита Алигер в своих воспоминаниях о Литинституте писала, что он «смолоду примыкал к конструктивистам», а мы как раз искали поэтов-конструктивистов. Искала конструктивиста, а нашла замечательного человека, о котором известно еще меньше, чем о Боброве.
Итак, Маргарита Алигер писала: «Мы были первым набором, и у нас, у поэтов, творческий семинар вел скромный и славный человек, Илья Дукор. Он был врачом-психиатром, работал в одном из московских диспансеров, но всю жизнь занимался и литературной деятельностью, смолоду примыкал к конструктивистам, неизменно писал и часто публиковал скромные критические статьи и рецензии.»
Из статей Дукора я нашла только вот эту http://www.imli.ru/litnasledstvo/Tom%2027-28/4_vol27-28_%D0%94%D1%83%D0%BA%D0%BE%D1%80.pdf Проблемы драматургии символизма. Скромной ее не назовешь. Это прекрасная, умная статья.

Нет там картинок, одни буковки.

О Дукоре вспоминает и Константин Симонов, учившийся вместе с Алигер: «Вспоминая свои молодые годы, не могу не упомянуть о моих руководителях в поэтическом семинаре Литературного института Илье Дукоре и Леониде Ивановиче Тимофееве и моих поэтических наставниках тех лет — Владимире Луговском и Павле Антокольском, сыгравших немалую роль в моей писательской судьбе. К этим людям я до сих пор испытываю огромную благодарность».

По словам Алигер, Дукор «любил поэзию, с интересом относился к нам, был спокоен, разумен, доброжелателен. Умел находить с нами общий язык, умел никого не обижать, никого не выделять.» И еще много хороших слов благодарности. А потом «К концу тридцатых не стало в институте Ильи Дукора… Никуда не уйдешь от тяжелой темы. Так это было. Такое было время…» Дальше собираю по крохам по всем доступным источникам, в основном это комментарии к статьям и воспоминаниям того времени. Главное: «Годы жизни Дукора точно выяснить не удалось».
А потом воспоминания Тимофеева (он тоже вел семинар в Литинституте): “Он вернулся с войны с усами, да. Он потом умер в лагере. Он был приговорен к пяти годам. У меня сохранилось даже любопытное стихотворение, которое он мне прислал из лагеря. Я с ним переписывался, деньги ему посылал, вообще, у нас лагерные связи, если так можно выразиться, были налажены. И вот он там умер неожиданно от прободения… у него язва была… и вот у него получилось прободение кишки, значит, кровотечение, и он в течение трех-четырех часов скончался”.
Есть его выступление по поводу доклада Бахтина. Там же есть его биография, коротенькая.

Илья Семенович Дукор — критик, преподаватель Литературного института. В конце 20-х годов он принимал активное участие в заседаниях Литературного центра конструктивистов. Все. Всего две строчки. Как в фильме «Доживем до понедельника»: две строчки и целая жизнь. И тут не только его жизнь. У Ильи Дукора было двое детей: Толик и Елочка. О них в книге Михаила Панченко «Быль о Чистае. Глазами старого мальчишки». 41-й, Пионерский лагерь детей писателей.

После завтрака наш барабанщик Толик Дукор, симпатично полный, «рыжий и веснушчатый», топая впереди пионерского отряда, лихо отстукивал палочками марш:
« Старый барабанщик,
Старый барабанщик,
Старый барабанщик
Крепко спал …
Он проснулся и перевернулся-
Всех фашистов разогнал …»

А в 43-м в эвакуации все уже не так весело. «…мы слишком много понимали. И как дела на фронтах. И как мы отступали вначале, пополняя «отступившими» бараки Гулага. Симка Маркиш – уже перестал ждать отца: Толя Дукор – поклялся, что найдет своего – живого или мертвого! Сестра его – Ёлочка, утвердительно кивала головой. Знала, что Толька своего добьется».

После войны, на станции метро «Дворец Советов», я встретил его Ёлочку. На все мои вопросы отвечала, словно давно ждала их. – Мама? — Умерла в 46-м.Толик? – В тюрьме был, до 49 –го. – За что? – Как вернулся в Москву, сразу пошел в Управление Госбезопасности, права качать: — «Где Илья Дукор? Он никогда не был врагом строя! Кретины!?? В общем разгорячившись до предела, в тот же вечер был арестован и осужден за сыновнюю привязанность к врагу народа. Дали ему пять лет «лесоповала», пообещав сгноить, если не научится лояльному отношению к советской власти, так «много сделавшей для него». Жили в бараках, окруженных тремя рядами «колючек ». Под конвоем ходили валить могучие сосны. В бараках двухярусные нары. У Толика — наверху. Он расчертил клавиатуру на краю дощатого настила, и, стоя на коленях – отрабатывал технику игры. «Школа беглости» — по Черни, 8-й Шопена, этюды Ракова и т.д. Он хорошо запомнил игру «того» поляка, которому, без пальцев было еще хуже.
Отвалив тысячи сосен за положенный срок, два раза искусанный собаками и много раз побитый прикладами конвойских винтовок – вернулся домой. Выпуская Толю за порог лагеря тамошний начальник спросил: — «Ну как, Дукор, научился власть любить»?
— Нет, ответил Толик. Пока не найду отца – не полюблю!..
Сестры Гнесины встретили его цветами: Как, Толечка, сможешь хоть по клавишам пройтись? – Они знали о лагерной эпопее своего любимого ученика все, кроме расчерченной им кромки настила. Вместо ответа он подошел к роялю, и без нот, по памяти сыграл 1-й концерт – Чайковского.

Если залезть на сайт консерватории, там можно найти Анатолия Ильича Дукора.
Дукор Анатолий Ильич
Отделение: фортепианное
Годы обучения: 1946 — 1956
Дата рождения: 01.01.1930

В 1920 ей исполнилось 28 лет…

Самый пронзительный рассказ про Цветаеву, наверное, у Федора Степуна:

Осенью 1921-го года мы шли с Цветаевой вниз по Тверскому бульвару. На ней было легкое затрапезное платье, в котором она, вероятно, и спала. Мужественно шагая по песку босыми ногами, она просто и точно рассказывала об ужасе своей нищей, неустроенной жизни, о трудностях как-нибудь прокормить своих двух дочерей.

Мне было страшно слушать ее, но ей было не странно рассказывать: она верила, что в Москве царствует не только Ленин в Кремле, но и Пушкин у Страстного монастыря. «О, с Пушкиным ничто не страшно».
Идя со мною к Никитским воротам, она благодарно чувствовала за собою его печально опущенные, благословляющие взоры.

Даже и зимой, несмотря на голод и холод, она ночи напролет читала и писала стихи. … В мансарде 5 градусов Реомюра (маленькая печурка, так называемая «буржуйка», топится не дровами, а всяким мусором, иной раз и старыми рукописями).
Марина, накинув рваную леопардовую шубенку, сидит с ногами на диване; в черной от сажи руке какая-нибудь заветная книжка, страницы которой еле освещены дрожащим светом ночника…

Как она встречала свой 28-й, 29-й день рождения. Помнила ли о нем? Как она, дочь Ивана Цветаева, создавшего для Москвы Музей, бродила по темным улицам Города, усеянного лошадиными трупами.

Точка, тире — тире, точка…

Если бы тетка Александра Герцена княгиня Хованская увидела, что во дворе ее особняка, который она унаследовала от тетушки Мещерской, стоит памятник непутевому племяннику, она была бы возмущена не меньше, чем химическими опытами другого племянника Александра Яковлева, который превратил усадьбу на Тверском бульваре в химическую лабораторию. Но вот наличие в доме телеграфа, да еще датского ей даже в страшном сне не могло присниться.

А началось все с того, что Александр III пожелал жениться на невесте своего брата, умершего в Ницце в цвете лет через год после помолвки. Александру так понравилась датчанка Дагмар, что он упросил императора с императрицей женить его на ней.

Девушка приехала в Россию и стала Марией Федоровной. Конечно, она не забывала родную Данию и всячески покровительствовала «датскому бизнесу» в России, благо Россия от этого не проигрывала, а только лучше становилась.

И вот в 1869 году не без участия Марии Федоровны Большое Северное Телеграфное Общество получает концессию на прокладку подводной телеграфной линии из Дании в Россию через Балтийское море. К 1917 году датчане опутали своими кабелями всю Россию. Телеграфные линии соединяли Европу с Японией и Китаем, кабели были проложены между Иркутском, Владивостоком, Нагасаки, Шанхаем и Гонконгом.

По России были установлены телеграфные аппараты Морзе, Юза, Уитстона, позднее они заменялись более совершенными аппаратами Бодо. Конечно, на российских телеграфах работали датчане (даже в самых отдаленных уголках страны) и поэтому Большое северное телеграфное общество называли просто датским телеграфом.

Так вот в Москве Датскому телеграфному обществу отвели большой особняк 25 на Тверском бульваре. Тогда и флигели перестроили по проекту архитектора Каминского.

Уж не знаю, что тут творилось во время боев 1918 года, но знаю точно, что общество из России просто так уезжать не собиралось. Шутка ли, бросить сотни тысяч метров кабеля! Датчанам даже удалось в 1921 году получить концессию от советского правительства на восстановление своих линий. Только вот из особняка их выселили.

Надежда Мандельштам, которая, видимо, была не в курсе родственных датско-российских отношений писала о 1920-х годах, когда они с Осипом Эмильевичем въезжали в комнату писательского общежития.

«Деляги успели продать датчанам-концессионерам лучшую часть левого от входа строения, в одну из квартир которого и во флигель справа от входа, сырой и омерзительный, вселяли бездомных писателей. Мы въехали одними из первых, когда оба дома еще пустовали».

Так вот это не деляги успели продать, а советский деляги успели вытурить телеграфистов с занимаемой 40 лет территории. Об этом пишет и сын Б.Пастернака в своих воспоминаниях об отце: «речь идет о нашей квартире в хорошо известном москвичам «Доме Герцена». Этот дом, бывший ранее зданием Датского телеграфного общества, еще в 1920-е году поступил в распоряжение писательских организаций.»

Новое здание телеграфа строится на Тверской улице. Но спокойно работать датчанам, конечно, не дали. «В годы Большого террора» датчан попросту выдворили из страны, а в 1934 году пересажали оставшихся русских телеграфистов.

Руководству компании и министрам связи и иностранных дел удалось отвоевать еще четыре года, но в 1938 году датский телеграф прекратил свое существование, начался наш Советский. Интересно, мы кабели датские использовали или свои проложили…

Память

Читая «Вторую книгу» Надежды Мандельштам

Чтобы легче запоминать адреса, я люблю кого-нибудь «селить» в тех домах, о которых пишу или читаю. Так и запоминать, и гулять интереснее. Дом Герцена просто кишмя кишит народом. Во-первых, тут три писателя, с именами которых дом связан напрямую. Но ни один писатель толком к дому не относится. Герцен в честь которого назван сам дом почти не жил здесь, его пятимесячного увезли отсюда родители, бежавшие из военной Москвы. Горький, в честь которого институт, тоже не в счет. У нас одно время все было имени Горького. Булгаковский мистический «Грибоедов» сгорел в мистическом же огне.

Недавно на доме появилась мемориальная доска, которая напоминает о том, что здесь жил поэт Мандельштам. Это было в начале 1920-х, когда Мандельштам с женой приехали в Москву из Киева. «О Петербурге не было и речи. Мандельштам не поехал туда, даже чтобы повидать отца. У него не было сил возвращаться в «мрак небытия»».
Жилье для них нашлось в общежитии Дома Герцена.

«Правительство отдало писательским организациям Дом Герцена, где Герцен, кажется, никогда не жил. Деляги успели продать датчанам-концессионерам лучшую часть левого от входа строения, в одну из квартир которого и во флигель справа от входа, сырой и омерзительный, вселяли бздомных писателей. Мы въехали одними из первых, когда оба дома еще пустовали».

«Похабный особняк» называл этот дом Мандельштам, «похабный особняк» с видом «на двенадцать освещенных иудиных окон». Хлебникову отказали даже в маленькой коморке.

Хлебников появился в Москве в 1921-22 годах, ободранный и больной. Его хотели оставить в кафе «Домино», о нем хлопотали Брики. Мандельштам требовал для Хлебникова комнаты у Бердяева, который тогда был председателем Союза Писателей и распоряжался жилплощадью в общежитии Дома Герцена. «Требование свое Мандельштам мотивировал тем, что Хлебников величайший поэт мира, перед которым блекнет вся мировая поэзия, а потому заслуживает комнаты хотя бы в шесть метров». Отказ. Хлебников ушел, чтобы никогда уже не вернуться. «Его просто выбросили из Москвы в последнее странствие».

Мандельштам с женой уехали на Якиманку в 1923 году. Тогда его уже перестали печатать.

В начале тридцатых годов встал вопрос о том, чтобы предоставить Мандельштамам вторую комнату. Тут в дело вмешалась сестра Ленина: «которая настояла, чтобы Мандельштаму не дали вторую комнтау в трущобном флигеле Дома Герцена, но предоставили ее некому Рудерману. У нее был один довод, который она произносила с убежденностью старой подпольщицы: «Нехорошо, если у одного писателя две комнаты, а у другого ни одной». Она, бедная, оторвалась от жизни и понятия не имела, у кого сколько комнат. Зато у нее были принципы».

Наверное, важно, что на стене появилась эта доска. И важно помнить, не только где, но и как жил поэт.