Успения в Успенском Вражке

Посмотрите, какая потрясающая фотография. Я ее на олдмосе не нашла, она с сайта храма. Это вид церкви Успения, что рядом с Макдональсом в Газетном переулке. Сейчас этот снимок уже невозможно повторить, разве что из окон Телеграфа, да и то надо в центре зала стоять. Храм доживает свои последние денечки. В 1924 году его национализируют и превратят в архив. Я там была, когда там был международный телеузел, мы с приятелем гуляли и зашли. Я даже храма в нем не признала, хотя обычно легко их вычисляла. Как-то там напряженно было, и совсем не хотелось говорить по телефону…

Стойло Пегаса


Где-то здесь…

В 1919 году в Москве появилось еще одно поэтическое кафе. Имажинисткое. Шершеневича к тому времени выдворили из «Музыкальной табакерки», в «Десятой музе» дела не шли, да и там было все-таки больше кафе для киношников, а в «Домино» царили футуристы. Задумал кафе Есенин, проснулась в нем никогда не спавшая крестьянская жилка, ведь кафе не только арена для стихов, это еще и прибыль. Теперь дело оставалось за малым, получить разрешение у Луначарского, а для этого нужно было придумать базу.

Тогда Есениным и была придумана «Ассоциация вольнодумцев». Так что никто Есенина в имажинизм «как в кабак» не затягивал. Тут В.Ходасевич преувеличил.
Вот что вспоминает Матвей Ройзман. Сентябрь 1919 года.

Начало
— Я задумал учредить литературное общество,- сказал Есенин,- и хочу привлечь тебя. — Он дал мне напечатанную бумагу. — Читай!

Это был устав «Ассоциации вольнодумцев в Москве».

Под уставом стояли несколько подписей: Д. И. Марьянов, Я. Г. Блюмкин, Мариенгоф, А. Сахаров, Ив. Старцев, В. Шершеневич.


Мариенгоф, Есенин, Кусиков, Шершеневич, 1919

— Прочитал и подписывай! — заявил Есенин.
— Сергей Александрович! — заколебался я. — Я же только-только начинаю!
— Подписывай! — Он наклонился и, понизив голос, добавил: — Вопрос идет об издательстве, журнале, литературном кафе…

В уставе «вольнодумцев» ставились цели и задачи Ассоциации. Они заключались в том, что это ничто иное как «культурно-просветительное учреждение, ставящее себе целью духовное и экономическое объединение свободных мыслителей и художников, творящих в духе мировой революции. Свою цель Ассоциация Вольнодумцев полагает в пропаганде и самом широком распространении творческих идей революционной мысли и революционного искусства человечества путем устного и печатного слова».

На Луначарского в частности и революционное правительство вообще должно было произвести впечатление, что «из членов Ассоциации должны выходить борцы за идеи истинного революционного творчества во всех областях революционной мысли и революционного искусства».

Далее в уставе было прописано, что «Ассоциация ~ имеет образцовую студию-редакцию с библиотекой-читальней, имеет свое помещение, столовую…»

Впоследствии устав еще подписали М. Герасимов, А. Силин, Колобов, Марк Кривицкий.

24 октября 1919 года под этим уставом стояло:

«Подобные общества в Советской России в утверждении не нуждаются. Во всяком случае, целям Ассоциации я сочувствую и отдельную печать разрешаю иметь.

Народный комиссар по просвещению:

А. Луначарский».

20 февраля 1920 года состоялось первое заседание Ассоциации, на котором Есенин был избран председателем. Под столовой в уставе как раз и подразумевалось поэтическое кафе. Имаженистам досталось бывшее кафе «Бом» на Тверской, между Большим и Малым Гнездниковскими переулками. Это было кафе клоуна Бома из дуэта Радунский-Станевский Бим и Бом. Радунский был директором цирка Соломонского, а рыжий Станевский держал кафе. От «Бома» осталась мебель и утварь, а за оформление взялся небезызвестный Жорж Якулов.


Скорее всего было это кафе «Бом» в доме Гурьева. Он как раз стоял на углу с Малым Гнездниковским.

«Стойло Пегаса» было совсем не похоже на «Питтореск». В конце концов это было имажинистское кафе, где царили имажинисты, и поэтому именно имажинисты должны были его украшать. Поэтому стены Якулов с учениками покрыли ультрамариновой краской, а на ней желтыми красками были выведены портреты самих имажинистов и их стихи.

Между двух зеркал было намечено контурами лицо Есенина с золотистым пухом волос, а под ним выведено:

Срежет мудрый садовник — осень
Головы моей желтый лист.

Слева от зеркала были изображены нагие женщины с глазом в середине живота, а под этим рисунком шли есенинские строки:

Посмотрите: у женщин третий
Вылупляется глаз из пупа.

Справа от другого зеркала глядел человек в цилиндре, в котором можно было признать Мариенгофа, ударяющего кулаком в желтый круг. Этот рисунок поясняли его стихи:

В солнце кулаком бац,
А вы там,- каждый собачьей шерсти блоха,
Ползаете, собираете осколки
Разбитой клизмы.

В углу можно было разглядеть, пожалуй, наиболее удачный портрет Шершеневича и намеченный пунктиром забор, где было написано:

И похабную надпись заборную
Обращаю в священный псалом.

Через год наверху стены, над эстрадой крупными белыми буквами были выведены стихи Есенина:

Плюйся, ветер, охапками листьев,
Я такой же, как ты, хулиган!


Жорж Якулов

Мариенгоф считал Якулова лучшим художником современности: Это «замечательный художник. Сейчас об этом только догадываются, но когда-нибудь шумно заговорят,» — вспоминал его слова Рюрик Ивнев. Портрет Рюрика потребовался для журнала «Гостиница поэтов», и Мариенгоф был готов задержать выпуск на месяц лишь бы заполучить портрет кисти Якулова. Со словами «времена Репина миновали» Мариенгоф привел Ивнева в мастерскую, и замечательный художник современности взялся за дело.

– Спину немного прямее, – попросил художник, – левую руку откиньте влево, а правую держите свободно. Больше от вас ничего не требуется, кроме некоторой неподвижности. Смотреть можете прямо, сквозь эти окна вдаль.

– Это будет портрет не в полном смысле этого слова, – сказал Якулов, – это, собственно, художественная фотография. Древние мастера – я говорю о Леонардо – обращали внимание на внутренний мир человека. Рисуя одного, художник видит перед собой двух: явного и скрытого. Подлинный художник должен быть ясновидцем».

Для вывески Якулов нарисовал «скачущего «Пегаса» и вывел название буквами, которые как бы летели за ним». Уж в чем в чем, а в лошадях Якулов толк знал.


Пегас Якулова

Успехом своих «Скачек» в Париже Якулов частенько любил хвастаться: «когда они, сопляки, еще цветочки в вазочках рисовали, Серов, простояв час перед моими «Скачками», гхе, гхе, заявил…
— Я знаю, Жорж.
— Ну, так вот, милый мой, — я уж тебе раз пятьдесят… гхе, гхе… говорил и еще сто скажу… милый мой… гхе, гхе… что все эти французы… Пикассо ваш, Матисс… и режиссеры там разные… гхе… гхе… Таиров — с площадочками своими… гхе, гхе… «Саломеи» всякие… гхе, гхе… и гениальнейший Мейерхольд, милый мой, все это мои «Скачки»… «Скачки», да-с!
Весь «Бубновый валет», милый мой…»
(Знаменитое покашливание Якулова напоминало о его ранении. Простреленное на войне легкое давало о себе знать.)

– Революция необходима народам, но художникам она необходима вдвойне, – проговорил Якулов. – До революции мы были скованы уставами и устоями, теперь и краски наши, кроме специфического запаха, приобрели запах свободы, это запах тающего снега и еще не распустившихся цветов. Да, краски и запахи связаны прочно, хотя никто не видит тех вервий, которые их скрепляют.

Мебель в кафе не меняли, однако в левом углу, наискось от входной двери, организовали «ложу имажинистов», роль ложи исполнял угловой диван, или два сдвинутых углом дивана. Ложу от зала отделял огромный стол и ряд стульев. Напротив двери возвышалась небольшая этрада, а в ложе сидели обычно Мариенгоф, Есенин, Шершеневич

Кафе получилось эффектным и красочным. Однако среди поэтов и интеллигенции оно пользовалось не очень хорошей репутацией. Имажинистов подводил вкус, точнее его отсутствие.

Ставка делалась на эпатаж и скандал. Это было то время, когда Есенин и Мариенгоф «по не известной никому причине ходили по Тверской и прилегавшим к ней переулкам в цилиндрах, Есенин даже в вечерней накидке, в лакированных туфлях. Белые шарфы подчеркивали их нелепый банальный вид. Эти два молодых человека будто не понимали, как неестественно выглядят они на плохо освещенных, замусоренных улицах, такие одинокие в своем франтовстве, смешные в своих претензиях на светскую жизнь, явно подражая каким-то литературным героям из французских романов. Есенин ходил слегка опустив голову, цилиндр не шел к его кудрявым волосам, к мелким, женственным чертам его лица,» — из воспоминаний А.А.Берзинь.

Ю.Трубецкой писал: «Обстановка «Стойла Пегаса» — резиденции имажинистов1 — лидером коих и, так сказать, козырным тузом был Есенин, не производила приятного впечатления. Что-то уж много делячества, дурного тона, воробьиной фанаберии, скандальной саморекламы. И их «теоретик» Анатолий Мариенгоф — циркулеподобно шагающий по эстраде, и Кусиков, что-то бормочущий с сильным акцентом, и какие-то сомнительные девицы с подкрашенными дешевой помадой губами и накокаинившиеся «товарищи» полувоенного и получекистского образца».

То же вспоминает и Евгений Шварц, только приехавший в Москву: ««Стойло Пегаса» мало чем отличалось от ростовского «Подвала поэтов». То же эпатирование буржуа, в высшей степени для них утешительное. Та же безграничная свобода, при которой все можно и ничем не удивишь, но еще более обескураживающая. Имажинисты позволяли себе все, но никто не удивлялся.»

Сами имаженисты были довольны своим детищем. Никто из них ничего плохого про «Стойло Пегаса» не вспоминал. Как и было заявлено в уставе вольнодумцев в кафе проходили концерты, лекции, чтения, беседы, спектакли, выставки.

Есенин на таких вечерах был необычайно жизнерадостен, подсаживался то к одному, то к другому. Пили шампанское, говорил о культурной роли Ассоциации, призывая всех завоевать первые позиции в искусстве. На открытии «с блеском выступил Шершеневич, предлагая тост за образоносцев, за образ. И скаламбурил: «Поэзия без образа — безобразие».

Летов 1919 года в «Стойле» слушали ревопусы Реварсавра. Реварсавр — Революционный Арсений Авраамов был композитором. Самым, наверное, безобидным, но несостоявшемся произведением Авраамова была Героическая симфония к годовщине Октября. Реварсавр предложил Луначарскому исполнить ее всему гудками всех московских заводов, фабри к паровозов. Луначарский именем Ленина отказался. «Признаюсь, я не очен уверен, что товарищ Ленин даст согласие на ваш гениальный проект, — сказал ему тогда Луначарский. — Владимир Ильич, видите ли, любит скрипку, рояль…» Тогда Революционный Арсений предложил перенастроить эту «интернациональную балалайку», так гений назвал любимый инструмент вождя. Удрученный совнарком выдал гению «бумажку для революционной перестроки буржуазного рояля». И вот в «Стойле Пегаса» Мариенгоф, Есенин, Шершеневич, Ивнев и Якулов слушали ревопусы для перенастроенного рояля. «Обычные человеческие пальцы были, конечно, непригодны для исполнения ревмузыки. Поэтому наш имажинистский композитор воспользовался небольшими садовыми граблями. Это не шутка и не преувеличение. Это история и эпоха.» С подобным концертом Авраамов, искренне желая отблагодарить Луначарского за «внушительные бумажки», выступал перед коллегией Наркомпроса.


Как-то так…

— Бисировал?
— Нет. Это было собрание невежд.
— Воображаю.
— … у них у всех довольно быстро разболелись головы.


Реварсавр собственной персоной

Вот, кому интересно http://necrodesign.livejournal.com/190890.html

Частенько в «Стойле Пегаса» организовывались диспуты.

Если маленькое «Стойло Пегаса» не вмещало толпу, кипящую благородными страстями, Всеволод Эмильевич Мейерхольд вскакивал на диван, обитый красным рубчатым плюшем, и, подняв высоко над головой ладонь (жест эпохи), заявлял:
— Товарищи, сегодня мы не играем, сегодня наши актеры в бане моются; милости прошу: двери нашего театра для вас открыты — сцена и зрительный зал свободны. Прошу пожаловать!
Жаждущие найти истину в искусстве широкой шумной лавиной катились по вечерней Тверской, чтобы заполнить партер, ложи и ярусы.
(Мариенгоф)

Мейерхольд обосновался тогда на Триумфальной площади в бывшем театре «Буф», где теперь Филармония.

Тем не менее в истории кафе существует одно событие, о котором предпочли забыть участники и неохотно помнят современники. Событие это ложкой дегтя падает в ведро с медом всей истории имажинизма, и без того переполненного скандалами и склоками.

Такой точкой невозврата стал скандальный вечер «Чистосердечно о Блоке. Бордельная мистика». Чаще всего вечер вспоминают с эпитетом «гнусный» или называют его — «издевательские поминки под кощунственным названием».

Скандальный вечер «памяти» Блока состоялся 28 августа 1921 года, вскоре после смерти поэта. О нем сохранилось очень мало сведений, но все сходятся на том, что участники вечера выступили со «Словом о дохлом поэте». Кто именно это был: Шершеневич, Мариенгоф, Бобров и Аксенов…


Похороны Блока

Получилось некрасиво, более того недостойно. Владимир Пяст опубликовал после статью «Кунсткамера», возмущаясь этим вечером: «Имена участников этого паскудства я не предам печати на сей раз; достаточно знаменит за всех них Герострат, в психологии коего дал себе сладострастный труд копаться один, крепко теперь, по счастью, забытый, русский стихотворец».

Есенина среди участников вечера не называют, но я сомневаюсь, что вечер делался без его ведома, все таки председатель Ассоциации. Однако помнят только, что он сидел в «Стойле Пегаса» «в уголке и плакал» или помнят еще, как он метался по Москве, забегая в поэтические клубы и кричал: «Это вы, пролетарские поэты, виновны в смерти Блока!»

Д.А.Самсонов даже вспомнил, что это именно он рассказал Есенину о вечере.

— Сергей Александрович? Неужели после этого вы не порвете с этой имажинисткой…?
— Обязательно порву, обязательно, — прервал он меня. — Ну, честное слово!

Но сразу порвать как-то не получилось и 12 сентября 1921 (меньше чем через месяц после вечера) вышел Манифест за подписью Есенина и Мариенгофаом, в котором в частности говорилось: Поэтому первыми нашими врагами в отечестве являются доморощенные Верлены (Брюсов, Белый, Блок и др.), Маринетти (Хлебников, Крученых, Маяковский), Верхарнята (пролетарские поэты — имя им легион).
Мы — буйные зачинатели эпохи Российской поэтической независимости. Только с нами Русское искусство вступает впервые в сознательный возраст».

А уже весной 1922 года Есенин всячески от этой истории открещивался.

— Разве можно относиться к памяти Блока без благоговения? Я, Есенин, так отношусь к ней, с благоговением.
— Мне мои товарищи были раньше дороги. Но тогда, когда они осмелились после смерти Блока объявить скандальный вечер его памяти, я с ними разошелся.
— Да, я не участвовал в этом вечере и сказал им, моим бывшим друзьям: «Стыдно!» Имажинизм ими был опозорен, мне стыдно было носить одинаковую с ними кличку, я отошел от имажинизма.
— Как можно осмелиться поднять руку на Блока, на лучшего русского поэта за последние сто лет!

Есенину простили и это, как прощали еще многое и многое. История забылась, благо телевидения и твиттера тогда не было.

Мариенгоф и Шершеневич предпочли не вспоминать этот некрасивый момент в мемуарах «без вранья» и «великолепного» очевидца. В обеих книгах очень много стихов Блока, благодарных слов в его адрес. У Шершеневича два эпиграфа из Блока, а Марингоф говорит о нем, как о втором поэте после Пушкина.
Остальные современники дружно пытаются отмазать от гнусной истории Есенина. Дескать, не был, плакал, порвал.
Порвал — не порвал, а доходы от «Стойла Пегаса» Есенин получал. Правда, нельзя сказать, чтобы регулярные.

«Стойло Пегаса» не было прибыльным кафе. А. Г. Назарова вспоминала в 1926 г.: «…Есенин жил исключительно на деньги из „Стойла“, а там давали редко и мало». Среди поэтов-пайщиков кафе частенько возникали споры и обиды при дележе доходов от кафе и от журналов. То на Мариенгофа жаловались, что имаженизмом заправляет «его теща», которая тянет из него деньги, то оказывалось что Есенин сильно задолжал «Стойлу Пегаса», потому что кормились там за его счет «не только его сёстры, но и многие его приятели и знакомые (А. Кожебаткин, Н. Клюев, И. Приблудный, Е. Устинова, Г. Бениславская и др.). Так, например, сохранилась расписка от 30 августа 1923 г.: «В счет Есенина. Взято котлету на 175 руб. Иван Приблудный. P. S. И стакан [кофе] чаю. 35 руб.». Назарова вспоминает: » Я хорошо помню это стадо, врывавшееся на Никитскую часов около 2-х — 3-х дня и тянувшее „Сергея“ обедать. Все гуртом шли обедать в „Стойло“. Просили пива, потом вино. Каждый заказывал, что хотел, и счет Е в один вечер вырастал до того, что надо было неделю не брать денег, чтоб погасить его. Напоив С. Е., наевшись сами, они, более крепкие и здоровые, оставляли невменяемого С. А. где попало и уходили от него»

Есенин рассорился с Мариенгофом: «Я открывал Ассоциацию не для этих жуликов».
А 26 апреля 1924 г. писал Бениславской: «С деньгами положение такое: „Стойло“ прогорело, продается с торгов, денег нам так и не дали…» — и 28 апреля: «„Стойло“, к моей неописуемой радости, закрыто».

В защиту Мариенгофа могу сказать, что человеком он был честным и достойным. В своем письме о нем известный драматург Александр Крон, сам человек безукоризненной честности писал:

«В моей памяти Мариенгоф остался человеком редкой доброты, щепетильно порядочным в отношениях с товарищами, влюбленным в литературу, и, несмотря на то, что к нему часто бывали несправедливы, очень скромным и незлобивым».

Сейчас кафе «Стойло Пегаса» искать бесполезно. Оно погребено под обломками старой Тверской улицы.

Кстати ли, не кстати ли,
Только вспомнил я:
Здесь мои приятели,
Там мои друзья.

Тут какие речи?
Скучные, ей-богу!
Для желанной встречи
Соберусь в дорогу.

Там и выпить гоже.
Там вино, как пламень.
— Золотой Сережа,
Угости стихами.

Память не уснула,
Не опали листья,
Там и Жорж Якулов
При бессмертной кисти.

Речь картечи мечет.
Брызжут солнцем краски.
Что за человече
Пикассо кавказский!

А в военный вечер,
В буревую пору
Прибыл Шершеневич
Для горячих споров.

Профиль древних римлян.
Яд сарказма в тосте.
слышу я Вадима:
Зазывает в гости.

Где уж им до холода?
Пьют ведром искристым.
Это ж наша молодость —
Все имажинисты.

Может быть, им вспомнится
Наша дружба тесная,
Наша юность дерзкая
И дорога крестная.

Вот как мне сегодня
Вспомнился твой голос
И, скажу по правде,
Сердце раскололось.

Поднял твою лиру,
Тронул твои струны,
Моего далёкого,
Моего Сергуна.

Та ль повадка стройная?
Так ли я? Похоже ли?
Ах, какие струны
Были у Серёжи!

В вашу честь, хорошие,
(Не было чудесней!)
На мотив Серёжи я
Складываю песни.

1940-е, Анатолий Мариенгоф (я немножко сократила, целиком тут http://www.vilavi.ru/raz/mariengof/krug/golgofa.shtml)

Каждый молод молод молод

Отредактированная и литературно обработанная, а главное — существенно дополненная редакция первой версии рассказа, которую можно считать просто дополнением к ней или ее продолжением.

Мы стоим на углу Тверской и Настасьинского переулка. Мимо нас спешат по Москве граждане, «срезая уголок» по маленькому пустырю, который можно считать просто расширением тротуара. Мы смотрим на старый, проваливающийся местами асфальт, поднимаем глаза и вглядываемся в изогнутую перспективу переулка: Ссудная касса за зеленью деревьев, розово-лиловый домик, если по его фасаду провести красную линию переулка, то понимаешь, что на пустыре, на месте вздымающегося рябью волн асфальта не хватает еще одного дома.


Фото с сайта «Московские улицы»

Интересно, сохранился ли подвал этого дома под толщею тротуара, использовали ли его своды для нужд городской канализации (на мысли о канализации наводят две крышки колодцев). Ведь на этом самом месте, на углу Тверской и Настасьинского был нашумевший в свое время приют поэтов, артистов и художников, открывшийся в Москве сразу после Октябрьской революции — «Кафе поэтов».

Вот он этот дом, которого не достает Тверской. Булочная Севастьянова — в ее подвале, находилась прачечная, которую и приспособили под первое послереволюционное кафе поэтов. Денег на эту затею дал сын знаменитого Филиппова Н.Д.Филиппов — богатей и поэт. Сергей Спасский, который зимой 1918 участвовал в поэтических вечерах писал: «Кафе поначалу субсидировалось московским булочником Филипповым. Этого булочника приручал Бурлюк, воспитывая из него мецената. Булочник оказался податлив. Он производил на досуге стихи. В стихах чувствовалось влияние Каменского. Булочник издал на плотнейшей бумаге внушительный сборник «Мой дар». Дар был анонимным».

Рассказ «Москва» Сергея Спасского начинается словами: «Незадолго до Октябрьских дней в Москву приехал Василий Каменский». Этими же словами можно начать историю об открытии футуристического феерического Кафе поэтов.

При том, что футуристы постоянно спорили с «классиками», имажинисты нападали на футуристов, символисты на имажинистов и так далее — все сходились в одном — все любили Каменского. «Милый Вася, — писал в своих «Воспоминаниях великолепного очевидца» Шершеневич. — «изобретатель секрета молодости и бодрости. У тебя было много горя в жизни, но жизнь от тебя не видела огорчений. Тот, кто тебя не любит, не может быть хорошим человеком.» Василий Каменский родился за Уралом, сын управляющего золотыми приисками графа Шувалова. Дальше феерверк — бухгалтерия железной дороги, стихи, агитбригады, редакции журналов, учитель рисования — Бурлюк, обучение летному делу в Париже, революция, Кафе поэтов.


Д.Бурлюк Портрет песнеборца В.Каменского

«Трудно один раз поговорить с Василием Васильевичем, чтобы не почувствовать всего его обаяния, Все, начиная от молочных глаз, пушистых волос и мягкости фраз и канчая талантом стиха и слова и даже звука голоса, сразу привлекает к нему.» (Шершеневич)

И вот Василий Каменский с Давидом Бурлюком загораются идеей поэтического кафе. Привлекают Маяковского. Помещение найдено, меценат готов — дело за оформлением.

За оформление взялись сразу несколько человек: сам Каменский, Бурлюк, Якулов и Валентина Ходасевич, которую уговорил Маяковский: «Мы с Васей Каменским были уверены, что вы вполне надежный товарищ и не подведете». Дальше все изощрялись как могли: Каменский стоял «на стремянке под сводом, на который он крепил яркие, вырезанные из бумаги буквы, бусы и куски цветных тряпок; композиция завершалась на стене внизу распластанными старыми брюками».


В.Каменский. Юбка девочки

Таится зов

Я у источника журчального.
Стою и немогу уйти –
Ищу томленья безпечального
Ищу венчального пути.
В ветвино–стройно–гибких линиях
В узорности подножных трав
Таится зов в цветах долиниях
Ветрится смысл в ветрах.
И так легко хрустальность звончато
Душой крылатой отразить
И мыслью взрывной перепончато
Футуристически пронзить.

1918 год

Валентина Ходасевич «молниеносно придумала композицию из трех ковбоев в гигантских сомбреро, трех лошадей, невероятных пальм и кактусов на песчаных холмах. Это располагалось на трех стенах и сводах»; среди работ коллег в ее памяти отложились «яркие, вырезанные из бумаги буквы, бумы и куски цветных тряпок; композиция завершалась на стене внизу распластанными старыми брюками» (Ходасевич Валентина. Портреты словами.) Сергей Спасский запомнил: «Земляной пол усыпан опилками. Посреди деревянный стол. Такие же кухонные столы у стен. Столы покрыты серыми кустарными скатертями. Вместо стульев низкорослые табуретки. Стены вымазаны черной краской. Бесцеремонная кисть Бурлюка развела на них беспощадную живопись. Распухшие женские торсы, глаза, не принадлежащие никому. Многоногие лошадиные крупы. Зеленые, желтые, красные полосы. Изгибались бессмысленные надписи, осыпаясь с потолка вокруг заделанных ставнями окон. Строчки, выломанные из стихов, превращенные в грозные лозунги: «Доите изнуренных жаб», «К черту вас, комолые и утюги»».


Головы. Д.Бурлюк

Заглянувший в кафе А. Н.Толстой увидел: «За тремя столами, протянутыми во всю ширину кафе, узкой и длинной комнаты, выкрашенной сажей, с красными зигзагами и буквами, с кристаллами из жести и картона, с какими-то оторванными руками, ногами, головами, раскиданными по потолку, сидят паразитические элементы вперемешку с большевиками.» По некоторым сведениям, в оформлении принимала участие А. Экстер: «Достойна внимания была «супрематистская» роспись стен – клеевой краской. Известная в те времена «левая» художница Александра Экстер заполнила пространство кубами, цилиндрами и гирляндами» (Арго А. М. Звучит слово… Очерки и воспоминания.)


А.Экстер

В своих воспоминаниях В.Каменский упоминает еще Татлина, Лентулова и Гончарову. Однако Лентулов и Гончарова участия в росписи не принимали, да и Татлин отказался, да и А.Родченко отговорил. А. М. Родченко: «Как-то с Татлиным мы зашли в «Кафе поэтов» в Настасьинском переулке. Оно еще отделывалось и расписывалось, каждому художнику предоставлялась стена, и он что хотел, то и писал на ней. При нас расписывал Д. Д. Бурлюк и говорил, что стена Татлина ждет… Но Татлин отказался расписывать. Мне тоже предложили, но Татлин шепнул мне: «Не нужно» и я тоже отказался, а почему «не нужно», я до сих пор не знаю» (Родченко А. М. Работа с Маяковским)

Но и без них получилось все, как и задумывал Каменский: «изумительно, восхитительно, песниянно и весниянно!»

Оказавшийся неподалеку начинающий актер Игорь Ильинский вспоминал впоследствии: «Однажды, идя на занятия в студию Комиссаржевской по Настасьинскому переулку, я заметил, что в одном из маленьких низких домов, где помещалась раньше прачечная или какая-то мастерская, копошатся люди. В помещении шел ремонт. Проходя на следующий день, я обратил внимание, что ремонт шел какой-то необычный. Странно одетые люди, не похожие на рабочих, ходили с кистями по помещению и мазали или рисовали на стенах. Я подошел поближе и приплюснул нос к оконному стеклу. Были ли стены расписаны мазней или только грунтовались зигзагами и полосами, трудно было разобрать» (Ильинский Игорь. Сам о себе. М. 1973. С. 72).

Вход в кафе почти не освещался, место было трущобное, страшное.

– Выбрали же место. Здесь черт ногу сломит.
– Не забывай, что здесь кафе футуристов.
– Ну, знаешь, есть предел всякому чудачеству.

(Из разговора Р.Ивнева и М.Ройзмана, пришедших на вечер в кафе. «Богема» Р.Ивнев)

Входом в кафе служила «низкая деревянная дверь, прочно закрашенная в черное. Красные растекающиеся буквы названия. И змеевидная стрелка. Дощатая загородка передней. Груботканый занавес — вход».

В воспоминаниях В.Ф.Федорова говорится про красную дверь, но красная дверь вела в туалет, она была «простая, окрашенная красной масляной краской с изображением на ней примитивных «птичек» — V V V» «и написано: «Голуби, оправляйте ваши перышки» — а на дверце противоположного помещения было написано: «Голубицы, оправляйте ваши перышки!»

Кафе открылось в декабре 1917 года, а в января в ее работу включился Сергей Дмитриевич Спасский, молодой тогда поэт, приятель Маяковского, в советское время он стал хорошим переводчиком с грузинского, а пока…

Я уселся за длинным столом. Комната упиралась в эстраду. Грубо сколоченные дощатые подмостки. В потолок ввинчена лампочка. Сбоку маленькое пианино. Сзади — фон оранжевой стены.
Уже столики окружились людьми, когда резко вошел Маяковский. Перекинулся словами с кассиршей и быстро направился внутрь. Белая рубашка, серый пиджак, на затылок оттянута кепка. Короткими кивками он здоровался с присутствующими. Двигался решительно и упруго. Едва успел я окликнуть его, как он подхватил меня на руки. Донес меня до эстрады и швырнул на некрашеный пол. И тотчас объявил фамилию и что я прочитаю стихи.
Так я начал работать в кафе.


А.Шемшурин, «шестипудовый ребенок» Д.Бурлюк и В.Маяковский.

Собственно программа так и строилась. Были постоянные «артисты»: Бурлюк, Маяковский, Каменский, Елена Бучинская — актриса и чтица и «поэт-певец» Аристарх Климов. Остальных участников программы «выхватывали» из зала Маяковский или Бурлюк, никто не отказывался, все сопровождалось шутками, перебранками. Иногда устраивались тематические вечера, на одном из них присутствовал Луначарский.

На таком вечере присутствовали и Рюрик Ивнев с Матвеем Ройзманом.

– Пришел посмотреть, как вы здесь развлекаетесь.
– Прошу в зал, – пригласил Каменский. – Будет диспут о новом искусстве.
– А Луначарский приедет? – спросил Матвей.
– Да, – сухо ответил Каменский и, обняв меня за талию, повел за кулисы.

«Богема» Р.Ивнев


Рюрик Ивнев, А.Чернявский, С.Есенин, 1915 год

Анатолий Васильевич стоял, окруженный поэтами и женщинами, и оживленно спорил с Маяковским. Высокий мужественный Владимир с нарочитой грубостью нападал на него. Бурлюк стоял в стороне, перебирая листочки с тезисами своего доклада, но искоса с довольной улыбкой наблюдал за выражением лица наркома. Чувствовалось, что он предвкушает удовольствие от публичного диспута, на котором надеялся разгромить Луначарского.

Луначарский работы Ю.Арцыбушева

Теперь о Гольцшмидте, который в некоторых источниках называется владельцем кафе, наряду с В.Каменским. Впрочем так оно и было. Владимир Гольцшмидт, «величавший себя «футуристом жизни»», каким-то странным образом за спиной Каменского, Маяковского и Бурлюка перекупил кафе у Филиппова (Филиппов тогда занялся кафе «Красный петух» на Кузнецком) и «поставил всех перед совершившимся фактом, одним ударом заняв главные позиции. Помимо старшей сестры его, оперной певицы, еще раньше подрабатывавшей в кафе, за буфетной стойкой появилась его мамаша, за кассу села младшая сестра». (С.Спасский) Маяковский был взбешен и в тот вечер, когда все открылось «был мрачен. Обрушился на спекулянтов в искусстве. Г пробовал защищаться, жаловался, что никто его не понимает. Публика недоумевала, не зная, из-за чего заварился спор. Бурлюк умиротворял Маяковского, убеждая не срывать сезон».

Но Гольцшмидту не повезло. Неспокойное племя поэтов сдружилось с анархистами, жившими по соседству. «В марте 1918 года, в период, когда анархисты ежедневно захватывали жилые дома в Москве, Маяковский, Каменский и Бурлюк оккупировали ресторан, в котором собирались устроить клуб «индивидуаль-анархизма творчества». Однако уже через неделю их оттуда выставили, и проект реализовать не удалось». А 14 апреля 1918 года Кафе поэтов выставили и из прачечной.

Кадр из фильма «Хождение по мукам»

Советское правительство переехало в Москву и потихоньку начало закручивать гайки. Поэтов объединили в СОПО и дали им другое кафе, выше по Тверской — «Домино».

Дом Севастьянова, давший приют «Революционной бабушке кафе-поэтных салончиков» (Маяковский), снесли, Настасьинский переулок переделали и перепланировали как в игре «пятнашки». Василий Каменский был душой и солнцем нового кафе поэтов «Домино» до 1919 или 1920 года, потом про него ничего не известно. Пишут, что в 1930 он писал мемуары. Последние 13 лет своей жизни солнечный Вася, Василий Васильевич Каменский — общий любимец, был прикован к постели после инсульта. Умер в 1961 году.

Д. БУРЛЮК ИЗ АРТЮРА РЕМБО

Каждый молод молод молод
В животе чертовский голод
Так идите же за мной…
За моей спиной
Я бросаю гордый клич
Этот краткий спич!
Будем кушать камни травы
Сладость горечь и отравы
Будем лопать пустоту
Глубину и высоту
Птиц, зверей, чудовищ, рыб,
Ветер, глины, соль и зыбь!
Каждый молод молод молод
В животе чертовский голод
Все что встретим на пути
Может в пищу нам идти.

Этот рассказ о первом Кафе поэтов дополняется и где-то повторяется рассказом, который я написала чуть раньше http://madiken-old.livejournal.com/443040.html

«Колыбель славы» на Тверской

ПЁТР ИВАНОВИЧ СУББОТИН-ПЕРМЯК СЫН КОМИ– НАРОДА, ПРЕДСЕДАТЕЛЬ ЗЕМНОГО ШАРА И ПЕРВЫЙ ЭТНОФУТУРИСТ Проект оформления Москвы 1919

Ну что ж, продолжим. После закрытия «Кафе поэтов» в Настасьинском переулке Василий Каменский открыл другое кафе поэтов, которое называлось «Домино» и располагалось на Тверской в доме 18 «по старому стилю», то есть где-то на углу с Камергерским переулком. Об этом кафе сохранилось гораздо больше воспоминаний, да и просуществовало оно дольше. 1918-1920-е — был, по словам Шершеневича, «кафейный» период русской поэзии, когда денег на печать стихов не хватало, а поэтов и гениев было пол-Москвы. «Голос победил орфографию.»

Для иллюстрации тогдашнего поэтического хулиганства приведу в пример поэму В.Каменского «Бани»

«В Москве поэты, художники, режиссеры и критики дрались за свою веру в искусство с фанатизмом первых крестоносцев», — так вспоминает об этом времени Мариенгоф. Турниры проходили в кафе, в консерватории, в Колонном зале Благородного собрания, бывшего, и на площадках театров, когда спектаклей не было.
В 1918 году в Москве возник Всероссийский Союз поэтов. Скорее всего он вырос из первого кафе поэтов и не без участия Луначарского. Председателем Союза был все тот же Вася Каменский — душа, мотор и всеобщий любимец.


Портрет песнебойца футуриста Василия Каменского — Давид Бурлюк

«Каменский так любит солнце, что даже стал пилотом, чтоб быть ближе к солнцу, и это любимое солнце пролило в галаз своего обожателя несклолько капель золотой влаги. Глаза Каменского — с золотым обрезом. Стихи его тоже с золотой каймой.» (В.Шершеневич)

И конечно же первым делом союз организовал себе кафе. Кафе и раньше называлось «Домино», название оставили, сменили только вывеску и интерьер. Про это место ходили шуточки:
Можно славно развлекаться
В доме № 18.

Многие продолжали называть его просто Кафе поэтов, от этого и возникла путаница с адресами, кто-то называл его СОПО — союз поэтов, или просто «Сопатка».

Кафе поэтов «Домино» было такое же яркое и запоминающееся, как и Кафе футуристов в Настасьинском. Не обошлось без иронии судьбы, о которой писал Анатолий Мариенгоф: «Я заметил, что чувством иронии иногда обладает и загадочный рок. Тот самый загадочный рок, с которым каждый из нас вынужден считаться, хотя бы мы и не верили в него. А я говорю это к тому, что над футуристической вывеской «Домино» во весь второй этаж растянулась другая вывеска – чинная и суровая. На ней черными большими буквами по белому фону было написано: «Лечебница для душевнобольных».


Вот он дом, и вывеска с лечебницей видна, а вот «Домино» пока нет.

Но поэтов это немало не смущало.

В кафе было два зала и маленькая комнатка правления.

На этот раз оформлением ведал один художник — Юрий Анненков, автор замечательных портретов своих гениальных современников. «В первом зале кафе он повесил на стену пустую птичью клетку, а рядом с ней – старые черные штаны Василия Каменского».


Иллюстрация Ю.Анненкова к поэме А.Блока «Двенадцать», 1918 год

Стены и плафоны были исписаны цитатами Каменского — масляной краской. «Для эстрады кафе поэтов был изготовлен чрезвычайно яркий занавес. Яркость занавеса обусловливалась взаимодополнительными тонами: он состоял из зеленых и алых полос. На цветных полосах занавеса были прикреплены замысловатые геометрические фигуры. Общее впечатление от занавеса, имевшего весьма важное значение при выступлениях поэтов, было гротескно-футуролубочное. Это же впечатление посетитель получал и от всего прочего декоративного убранства кафе». Столиков в залах было великое множество, на них лежали листы оранжевой бумаги и стекло. Под стекло поэты клали свои рукописи, художники — рисунки, карикатуры, шаржи. Это была своеобразная выставка», — это воспоминания Грузинова. Шершеневич тоже вспоминает штаны Каменского, но пишет, что они были «старые дырявые». Однако поэты все равно беспокоились за «Васины штаны», шел 18 год, время было голодное и холодное. К конце концов штаны действительно пропали. Почему Каменский повесил свои штаны невыяснено, хотя у меня есть идея, что это как-то связано с историей, которую описал Мариенгоф в «Романе без вранья».


Маяковский. Кадр из фильма «Барышня и хулиган», 1918

У Маяковского была гениальная строка: «Я сошью себе черные штаны из бархата голоса моего». Мариенгоф уверяет, что Шершеневич понятия не имел об этой портновской идее Маяковского, а голос имел «еще более бархатный», поэтому позволил себе написать: «Я сошью себе полосатые штаны из бархата голоса моего». На свою беду Шершеневич был вторым автором этого яркого образа и «стоило только Маяковскому увидеть на трибуне нашего златоуста, как он вставал посреди зала во весь своей немалый рост и зычно объявлял:

— А Шершеневич у меня штаны украл!

Бесстрашный литературный боец, первый из первых в Столице Мира, мгновенно скисал и, умоляюще глядя то на Есенина, то на меня, растерянным шепотом просил под хохот бессердечного зала:

— Толя… Сережа… спасайте!»


Вот они все на Тверском бульваре: Элен Шеришевская, В.ГШершеневич, А.Б.Мариенгоф, С.А.Есенин, И.В.Грузинов

Мариенгоф вспоминает, что Каменский повесил под потолком не только свои штаны, но и сапог. Чего только не сделаешь ради искусства.

Если в Кафе поэтов в Настастьинском и речи не шло о еде, в «Домино» можно было славно и недорого пообедать, а поэтов иногда вообще кормили бесплатно, это если диспут удавался и кафе покрывало расходы за счет посетителей с улицы.. Заведовал делами в кафе некий Нестеренко «мошенник из Сибири, который необычайно зорко следил за всеми веяниями поэтической политики». Шершеневич писал: «Нестеренко был крупен, с мясистым носом и развалкой тайги во всех движениях.» Одно удовольствие читать имаженистов, вот где образы-то. Например, Мариенгоф тоже не скупиться, описывая Афанасия Степановича: «толсторожий (ростом с газетный киоск) сибирский шулер и буфетчик». Нестеренко спекулировал дровами, подкупал поставщиков, ненавидел советский строй и презрительно относился к литературе. Поэзию он терпел, так как она сохраняла кафе и давала ему возможность подзаработать. Поэтому Мариенгоф называет его «кормилицей, вынянчившей и выходившей немалую семью скандальных и знаменитых впоследствии поэтов». Нестеренко было заведено строгое правило, во время лекции официантки еду не разносили и посудой не гремели. По этой причине заведующий этим неспокойным хозяйством ненавидел Петра Семеновича Когана — литературного критика и ужасно скучного и долгого докладчика.

Об этой горячей нелюбви к Когану вспоминает и Мариенгоф: «Когда с эстрады кафе профессор Петр Семенович Коган читал двухчасовые доклады о революционной поэзии, убаюкивая бледнолицых барышень в белых из марли фартучках, вихрастых широкоглазых красноармейцев и грустных их дам,- тогда сам Афанасий Степанович Нестеренко подходил к нам и, положив свою львиную лапу на плечо, спрашивал:
— Как вы думаете, товарищ поэт, кто у нас сегодня докладчик?
Мы испуганно глядели в глаза краснорожему нашему господину и произносили чуть слышно:
— Петр Семенович Коган.
Афанасий Степанович после такого неуместного ответа громыхал:
— Не господин Каган-с, а Афанасий Степанович Нестеренко сегодня докладчик, да-с. Из собственного кармана, извольте почувствовать-с, докладывает.
В такие дни нам не полагалось бесплатного ужина».
Справедливости ради надо сказать, что П.С.Коган был большая умница. Историк русской и западноевропейской литературы, критик, переводчик. До революции одна из его основных работ «Очерки по истории западноевропейских литератур» переиздавалась двенадцать раз. После 1917 года стал одним из ведущих марксистских критиков, профессор МГУ, с 1921 г. — президент основанной им же Государственной академии художественных наук.

Не любил Нестеренко и «квартет из трех человек», который заполнял паузы между выступлениями. «Под такой марш хорошо покойников в сортир водить,» — шутил он.
Зато любил Есенина: «Цены бы этому парню в тайге не было. Здесь он плохо кончит, разбежаться ему негде!»
Погиб Афанасий Стапанович от руки пролетариата. К нему вломился пьяный водопроводчик и требовал водки, Нестеренко отказал, и как написал потом Шершеневич «водопроводчик двумя выстрелами из револьвера уложил сибирский кедр на месте».

Кроме двух залов в кафе «Домино» была маленькая комнатка с надписью «Президиум ВСП». Иногда комнатка служила ночлежкой для поэтов. Мариенгоф вспоминал, что когда они с Есеныним остались без комнаты, Есенин уешл к Кусикову, а он сам «примостился на диване в кабинете правления «Кафе поэтов». На Тверской, ниже немного Камергерского, помещалась эта «колыбель славы»».

Хотя о чем это я. В 1918 году улица выглядела вот так

Сколько стихов прогромыхало в этой колыбели, сколько шуток. Молодые, шумные Есенин, Маяковский, Мариенгоф, обладатель чудесного девичьего голоса Рюрик Ивнев, солнечный Каменский, переступающий мелкими шажками по сцене Брюсов. Иногда Брюсов устраивал в «Домино» импровизированные лекции. В урну бросали записки с пожеланиями, Брюсов доставал одну, на десять минут уходил и потом «читал двухчасовую лекцию на заданную публикой тему».
Стоял как на портрете Врубеля или опять ходил по сцене маленькими шажками: вперед, назад по диагонали.

Это было самое начало. А потом были двадцатые, Каменского сменил Иван Александрович Аксенов — известный переводчик «елисаветинцев» и Шекспира, один из главарей издательства «Центрифуга», а впоследствии — соратник Мейерхольда и теоретик мейерхольдовской биомеханики. А до этого друг Ахматовой и Гумилева, он был шафером на их свадьбе в 1910 году. В пору руководства кафе Аксенов был «яростно рыжебородый. Огненную бороду свою он сбрил, когда кафе «Домино» было уже закрыто. К сожалению фотографии с бородой нет. Острили, что в пламени Аксеновой бороды, не сгорая, горит кафе..» Тогда в кафе стала заходить Цветаева. Она не причисляла себя ни к одной из школ, заявляя: «Я до всяких школ».
Обеды стали поплоше, но поэту, читающему на эстраде полагался бесплатный, как во времена Нестеренко.

Закрылось кафе в 1925 году.

Революционная бабушка кафе-поэтных салончиков.

1917 год. Тревоги, надежды, поиск нового. Василий Каменский открывает «Кафе поэтов». Помещение — старая прачечная, находившаяся где-то возле дома московского губернатора на Тверской. Не генерал-губернатора, а просто губернатора — угол Тверской и Настасьинского переулка, вход с переулка вниз. Стены прачечной расписаны гениальной рукой Давида Бурлюка, самого Каменского, и их друзей. Каменский вспоминал: «Сейчас же явились туда художники Давид Бурлюк, Жорж Якулов, Валентина Ходасевич, Татлин, Лентулов, Ларионов, Гончарова—и давай расписывать по общему черному фону стены и потолки.

На стенах засверкали красочные цитаты наших стихов.
Бурлюк над женской уборной изобразил ощипывающихся голубей и надписал:
Голубицы, оправляйте перышки.»

Попасть вечером в кафе было целым приключением. Рюрик Ивнев вспоминал об этом так:

С полуосвещенной Тверской мы свернули в темный Настасьинский переулок и начали на ощупь пробираться вдоль стен маленьких одноэтажных домиков к месту, где горели два тусклых фонаря, еле освещавших огромный плакат, на котором расцвеченными вычурными буквами анонсировано выступление трех поэтов: Каменского, Маяковского и Бурлюка. Фамилия Луначарского была поставлена хотя и на видном месте, но набрана не таким крупным шрифтом. Ройзман, шедший рядом, чертыхался:
– Выбрали же место. Здесь черт ногу сломит.
– Не забывай, что здесь кафе футуристов.
– Ну, знаешь, есть предел всякому чудачеству.
– Что бы ты сказал, если бы жил в Петербурге тысяча девятьсот тринадцатого года.
– При чем здесь Петербург?
– Там было знаменитое литературное кафе «Бродячая собака».
Какая-то собака шмыгнула мимо нас. Матвей вздрогнул от неожиданности.
– В Петербурге, как я слышал, собака была на плакате, а здесь шныряет по темному переулку, черт бы ее побрал! Она запачкала мне брюки…

Как и «Бродячая собака» «Кафе поэтов» нашло приют в прачечной.


Вот собственно это здание. Дом гражданского губернатора, вид с Настасьинского переулка. Где же тут вход в прачечную…

В воспоминаниях Н.Н.Захарова-Мэнского тоже говорится о маленьком домике: » Кафе футуристов, как правильнее было бы назвать «Кафе поэтов», помещалось в длинном сараеобразном, одноэтажном доме на углу Тверской и Настасьинского переулка. Ранее в этом помещении была прачечная. Фонарь у входа освещал маленькую черную дверь с надписью белой краской, гласившей – «Кафе поэтов» . Небольшая передняя вела в миниатюрный зал расписанный в ультра футуристическом стиле12 . Почти что от двери до самой эстрады, на которой находилось пианино, тянулись длинные узкие столы. Налево от входа помещался буфет-прилавок, а за ним дверь и окно в кухню».


Это же угол Настасьинского переулка. Если так, вот в этих домиках и было кафе.

Черные залы прачечной были расписаны клеевыми красками. Валентина Ходасевич вспоминала о своем вкладе в дело кафе, как о маленьком подвиге:

Осенью 1917 года, возвращаясь из Коктебеля, я остановилась у родителей в Москве. Утром звонок – иду открывать. С удивлением вижу Маяковского. Он никогда ни у меня, ни у моих родителей не бывал. В руках у него шляпа и стек. Пиджак черный, рубашка белая, брюки в мелкую клетку, черную с белым. Лицо – не понять, веселое или насмешливое. Веду его в кабинет отца:

– Садитесь.

– Нет времени, не за тем пришел… Было у меня два дела в этом доме: наверху (он с презрением показывает на потолок стеком) живет богатый меценат – ни черта не вышло! Теперь вот к вам: в три часа дня вы должны прийти на Тверскую, угол Настасьинского переулка, там на днях открываем «Кафе поэтов» в полуподвальном этаже дома, принадлежащего булочнику Филиппову. Мы уговорили его дать это помещение нам. Так вот: вам предстоит расписать один зал. Помещение сводчатое – имейте в виду. Клеевые краски, кисти, ведра, стремянка – все имеется. Не опаздывайте! Дело срочное, серьезное, а Филиппов будет хорошо платить».

Все современники вспоминали, что женщины Маяковскому не отказывали, не отказала и Валентина Михайловна. Особенно после просительного: «Мы с Васей Каменским были уверены, что вы вполне надежный товарищ и не подведете». И уже в три часа в черном зале, втором от входа: «Основное – валяйте поярче и чтобы самой весело стало! А за то, что пришли, спасибо! Ну, у меня дела поважнее, ухожу. К вечеру вернусь, все должно быть готово».

Каминский был в восторге от своей затеи, развешивал по стенам плакаты, расписывал своды своими стихами: «все будет изумительно, восхитительно, песниянно и весниянно!» — вспоминала Ходасевич его слова.

Вот и Лентулов, наверное, что-нибудь песниянно-весниянное изобразил в своем зале.

Просуществовало оно недолго – открылось осенью 1917 года, а закрылось 14 апреля 1918 года.

Кафе Каменского часто путают с другим кафе поэтов — «Домино», которое существовало в Москве в 1919 году, о котором много вспоминал А.Мариенгоф. И которое было знаменито еще и тем, что над футуристической вывеской «Домино» «во весь второй этаж растянулась другая вывеска – чинная и суровая. На ней черными большими буквами по белому фону было написано: «Лечебница для душевнобольных». «Домино» было на углу Тверской и Камергерского, а «Кафе поэтов» на углу Тверской и Настасьинского.

Да, здесь, в «Кафе поэтов», умели встретить, поддержать, окрылить всякого, кто желал показать свою работу крепкого современного мастера.
И не только поэты, композиторы, художники, актеры выступали на эстраде кафе, но и сама публика, зашедшая с улицы, принимала энергичное участие в. общих оценках того или иного выступления.
Были и такие «эстеты», которые крыли нас за ломовщину футуризма (особенно—Маяковского), за разбойное уничтожение «изящного» искус­ства, за революционные стихи в сторону большевизма.
Однако этим «эстетным рыцарям» возражала сама же публика из числа друзей футуризма, доказывая правоту нашей прямой и твердой линии.

Из воспоминаний В.Каменского

Современники называли его «КАФЕ ПОЭТОВ И ЧЕТЫРЕ БУРЛЮКА ИЗ НАСТАСЬИНСКОГО ПЕРЕУЛКА».

Д.Бурлюк

В кафе бурлила и клокотала жизнь. Поэты, артисты, музыканты. Все были полны надежды на свободу: свободу от цензуры, свободу от диктата государства. «Отделить искусство от государства!» — вот чего добивались они.
В декабрьском письме (1917) к Брикам Маяковский пишет: «Москва, как говорится, представляет из себя сочный, налившийся плод, который Додя, Каменский и я ревностно обрываем. Главное место обрывания — «Кафе поэтов».
Кафе пока очень милое и веселое учреждение. («Собака» первых времен по веселью!) Народу битком. На полу опилки. На эстраде мы (теперь я — Додя и Вася до Рожд уехали. Хужее.) Публику шлем к чертовой матери. Деньги делим в двенадцать часов ночи. Вот и всё.

Футуризм в большом фаворе».

В «Кафе поэтов» Маяковский познакомился с Найманами — владельцами киностудии, и снялся в нескольких фильмах по собственным сценариям. Все о себе самом. В автобиографии «Я сам» у Маяковского запись: Январь. 1918 год. Заехал в Москву. Выступаю. Ночью «Кафе поэтов» в Настасьинском. Революционная бабушка теперешних кафе-поэтных салончиков. Пишу киносценарии. Играю сам».

Порою публика даже не интересовалась поэзией, а шла за скандалом:

В кафе поэтов шли, как ходят в «зоологический сад смотреть нового бегемота»: —
— «Пойдем в кафе поэтов!»
— «А что там интересного?» —
— «Футуристы, скандал будет, увидите, как интересно. Ах если б вы знали, как Маяковский ругается!… Пойдемте, душечка, право же очень интересно»…
(Из воспоминаний Н.Н.Захарова-Менского) http://lucas-v-leyden.livejournal.com/108311.html

Но в основном это было кафе единомышленников.

Каменский вспоминает, как приходил в кафе С.С.Прокофьев: «Публика и мы устроили Прокофьеву предварительную овацию.

Маэстро для начала сыграл свою новую вещь «Наваждение».

Блестящее исполнение, виртуозная техника, изобретательская компо­зиция так всех захватили, что нового футуриста долго не отпускали от рояля.

Ну и темперамент у Прокофьева!

Казалось, что в кафе происходит пожар, рушатся пламенеющие, как волосы композитора, балки, косяки, а мы стояли, готовые сгореть заживо в огне неслыханной музыки.

И сам молодой мастер буйно пылал за взъерошенным роялем, играя с увлечением стихийного подъема.

Пер напролом.»

Каменский был душой этого заведения. Он сам был событием. Поэт, прозаик, один из первых профессиональных авиаторов России. Именно ему принадлежит «Декрет о заборной литературе. О росписи улиц. О балконах с музыкой. О карнавалах Искусств», который развесили на московских заборах, призывая к революционному преобразованию жизни…


Д.Бурлюк Портрет Василия Каменского

А но-ко, робята-таланты,
Поэты,
Художники,
Музыканты,
Засучивайте кумачовые рукава!
Вчера и учили нас Толстые да Канты –
Сегодня звенит своя голова.
———— Давайте все пустые заборы,
———— Крыши, фасады, тротуары
———— Распишем во славу вольности,
———— Как мировые соборы
———— Творились под гениальные удары
———— Чудес от искусства. Молодости,
———— Расцветайте, была не была,
———— Во все весенние колокола.

В кафе часто захаживали анархисты. Поэту и анархисты в то время были заодно. Всем хотелось свободы. Но именно с ними мог быть связано решение о закрытии кафе. Не спасло заступничество Луначарского и широкая известность самого кафе.

Анархизм «Кафе поэтов» выражался не только в лозунгах, но и в практических действиях. В марте 1918 года, в период, когда анархисты ежедневно захватывали жилые дома в Москве, Маяковский, Каменский и Бурлюк оккупировали ресторан, в котором собирались устроить клуб «индивидуаль-анархизма творчества». Однако уже через неделю их оттуда выставили, и проект реализовать не удалось.

«Кафе-футуризм» прекратило свое существование 14 апреля 1918 года, когда закрыли «Кафе поэтов». Конец анархистского футуризма почти день в день совпал с ликвидацией анархизма политического, осуществленной ЧК 12 апреля. Эти события, которые, по всей вероятности, были взаимосвязанными, знаменовали собой окончание анархистского периода русской революции как в политике, так и в культуре.
Б.Янгфельд

Дом Варгина на Тверской

И опять я вернулась к Варгину, к Тверской улице.


1902

Варгин звучит гораздо представительнее, чем Варежкин, хотя варьги и варежки — это одно и то же, и фамилию Варгин или тогда это было прозвище получил серпуховский родоначальник семейства, монастырнский крестьяни Василий сын Алексеев. Поставлял он монастырю теплые рукавицы, за что и был прозван Варгиным.

Внук того самого Василия Алексеевича — Василий Васильевич Варгин в 17 лет с благословения родни взялся за поставку сукна для армейского обмундирования. Была тогда война с Наполеоном и сукна на это дело требовалось много. Казне сукно обходилось совсем недорого, потому что снабжал Василий Васильевич армию сукном с семейных полотняных фабрик в Вязьме, Костроме и Переяславле. Так что и сам в накладе не был, и казну не разорял.
С русскими войсками побывал молодой Варгин в Париже и загорелся идеей создания театра.

Вернувшись в Москву, деловитый и честный Варгин попадает под звездопад заслуженных наград: ему вручают осыпанную бриллиантами медаль «За усердие» от государя, серебряную — от Военного ведомства и еще одну — от купечества. Военное ведомство его в эту пору крепко жалует, не хочет расставаться, и купец («платье носил русское: высокие сапоги, чуйку и большую шляпу») продолжает делать поставки для армии «с необычайным размахом».

В 1819 году Василий Васильевич становится одним из крупных владельцев московской недвижимости. Москву отстраивают после пожара. Варгин приоберетает участки на Театральной площади, на Кузнецком мосту и на Тверской улице с обязательством застроить их в три года.

Но тут на добрейшего Василия Васильевича начинают сыпаться все шишки. Дело в том, что граф Чернышев решил занять место военного министра Татищева и написал на того донос. Мол разграбили казну, растащили. Расплатился же за все это поставщик двора Варгин. В 1826 году купца сажают в Петропавловский равелин за то, что дела по поставкам велись без векселей, требований обеспечения залогами, штрафов за нарушения. То, что именно это помогло не разорить государство, никого уже не интересовало. Варгин лишается своих доходных домов, они оказываются под опекой, лишается доброго имени и орденов.

…Его выпустили из каземата через год, но это уже был другой человек. Полетели годы бесплодных усилий оправдать себя. Никто не слушал: через 20 лет после Отечественной войны имущество одного из честнейших (и это было доказано!) поставщиков русской армии было определено к продаже. Варгин просил назначить суд: надеялся, что сумеет доказать свою невиновность. Разумеется, боясь огласки настоящих виновных, ему отказали.

Малый театр у Варгина отобрали, но остались доходные дома. Дом на Тверской Варгину удалось привести в порядок, и он стал одной из лучших в городе гостиниц. Это был настоящий торговый центр, с аптекой, студиями фотографов, магазинчиками и меблированными комнатами.

В 1845 Федор Тютчев посетил Москву, и остановился в меблированных комнатах купца Варгина.

В 1850 году новый царь объявляет амнистию декабристам. Герои 1825 года начинают возвращаться в Москву. Дело Варгина тоже решили пересмотреть, и выясилось, что «30 лет назад некий генерал-адъютант Стрекалов ошибся («арифметически»), сообщая государю о размерах долга купца: вместо тысячи (1000) неподтвержденных документами рублей указал получением из казны более миллиона (1000 000)».
А сам Василий Васильевич, узнав об окончании дела («характер его очень изменился. Прежние бесстрашие и деловитость сменились робостью человека, привыкшего ждать новые несправедливости»), только заплакал: «Не им меня прощать — у меня бы надо просить прощения».
Вместо «прости» Василия Васильевича высочайше обязали: «не искать в казне должных ему денег». По окончательным подсчетам государство оказалось должно ему 3 миллиона 380 тысяч!

Варгин живет на Пятницкой улице в собственном доме, а на Тверской продолжает процветать его гостиница. В 1853 году там поселяется вернувшийся из ссылки декабрист Голицын Валерьян Михайлович. Член Северного общества.

А через два года в доме начинается сладкая жизнь.


Адольф Сиу с женой

В 1855 году в день Св. Екатерины 24 ноября в доме Варгина открылся магазин-кондитерская. Хозяевами магазина были французский предприниматель Адольф Сиу и его жена. Никто и не предполагал, что из маленькой кондитерской вырастет огромная фабрика «Большевик». Сам Адольф Сиу не поверил бы в это, а уж его жена и подавно. Они придумывают для своего предприятия другое название, более соответствующее тогдашней действительности — «А.Сиу и К». Кстати в 1913 году к 300-летию дома Романовых фабрика выпускает печенье «Юбилейное», которая так любят мои девчонки. А я-то голову ломала все детство, что там за юбилей такой был.

Сам Варгин в 1859 году умирает. Он похоронен на семейном участке Донского монастыря. В личной кассе некогда знаменитого поставщика двора Его Императорского Высочества лежало 15 рублей серебром.

После кончины Варгина в 1859 г. владение перешло наследникам, в числе которых были М.И. Лясковская, жена профессора химии Московского университета Н.Э.Лясковского, и её брат Н.И. Варгин, сотрудник Общества сельского хозяйства.

В справочнике Москва за 1901 год, владельцем дома на Тверской значится Н.и.Варгин.


1905

В здании на углу с Тверской площадью находилась одна из знаменитых московских аптек — Большая Тверская аптека доктора Л.С.Раппопорта.


1914
http://www.oldposuda.spb.ru/forum/index.php?topic=1206.15

Флакончики этой аптеки до сих пор ценятся среди знающих людей.

Интерес представляет еще и тот факт, что с 1829 года в аптеке начинает работать тот самый Н.Э.Лясковский — муж М.И.Лясковской — урожденной Варгиной (кстати она была крестной матерью поэта Андрея Белого, раз уж мы о ней вспомнили).
«С 1829 года, — читаем мы в биографии Николая Эрастовича, — он начал изучать медицину под руководством управляющего аптекой Флюхарта. В 1832—1835 годах работал в Арбатской, Ново-Полянской и Лубянской аптеках, а в 1836—1841 годах учился (в числе своекоштных студентов) на медицинском факультете Московского университета». Учитывая, что в 1829 году Николаю Эрастовичу было 13 лет, он вполне мог познакомиться со своей будущей супругой прямо в этой аптеке. 🙂

Н.Э.Лясковский — был интереснейшим человеком своего времени. Окончил Московский университет, доучивался в Европе на ветеринара, изучал «скотоврачебную науку», потом преподавал в Университете фармакологию, химию. Студенты его обожали.
В 1849 году Лясковский защитил диссертацию на латинском языке «De cholere epidemici nonullis causis atmosphericis» («О некоторых атмосферных причинах холерной эпидемии») и получил степень доктора медицины. В 1850 году он был избран в действительные члены Московского физико-медицинского общества, а в 1852 году в действительные члены Московского Общества сельского хозяйства. (А вы помните, что Николай Иванович Варгин — брат его жены, тоже был сотрудником Общества Сельского хозяйства). В 1859 году Лясковский был назначен ординарным профессором химии в Московский университет.

Провинциального вида дом Варгина уже в 1910-х годах стал портить вид главной московской улице. Тогда его собирались снести, чтобы на его месте построить 9-12 этажный «небоскрёб на Тверской», но Первая Мировая война, а потом и революции помешали осуществлению этого проекта.


1931 год Аптека № 35, которая пришла на смену Большой Тверской Аптеке.

Дом достоял до Генеральной реконструкции. Здание снесли, а на его месте появился книжный магазин «Москва» и что-то наверху. До сих пор не задумывалась, что именно.


1936


1958

Но если поднять голову вверх, то еще можно угадать силует старого дома Варгина, который как бы поднялся над Тверской улицей.

Хотя вот этому юному москвичу и невдомек, что Тверская когда-то была совсем другой, узкой, с булыжной мостовой с трехэтажными домами.


1965-69


1975-80

Настасьинский, 3

Последнее время я стала обращать внимание не только на архитекторов домов, но и инженеров. Их имена указываются вместе, как, например, имя скульптора и архитектора, делавших памятник, но, если в случае с памятниками, имя архитектора часто забывается, то, говоря о домах, забывают инженеров.

Богдан Михайлович Нилус окончил Петербургский Институт гражданских инженеров, дававший право строить. В Российской империи им обладали выпускники Императорской академии художеств и Московского училища живописи, ваяния и зодчества. Но Нилус архитектором быть не стремился, а служил чиновником по строительной части Министерства внутренних дел. И только перебравшись в Москву решился на это интересное занятие. Было ему тогда сорок лет. Он начал с работ “сверхштатным техником”, “электротехником”, “младшим инженером”. Его заметил Александр Мейснер, так востребованный в Москве начала ХХ века.

А потом пошли заказы на доходные дома, их у Нилуса было немало. В 1912 году появился цирк Никитиных, над которым он работал вместе с А.М.Гуржиенко. А в 1913 году началось строительство Ссудной казны в Настасьинском переулке.

Как раз к 1913 году окончилось строительство Госбанка в Нижнем Новгороде, где гражданский инженер Нилус строил его по проекту Покровского. Это был их первый совместный проект.
Нилусу тогда было 47 лет, Покровскому — 42. Два талантливых человека. У «архитектора Высочайшего Двора» Владимира Александровича Покровского к этому времени было построено множество церквей, общественных учреждений, он работал у Нечаева-Мальцова в Гусе.
В 1913 году завершилось и строительство Свято-Алексиевский храма-памятника Русской Славы в Лейпциге по проекту Покровского, Покровский сам руководил строительством этого собора, доверив постройку банка Нилусу.


Госбанк Нижний Новгород

Здания удивительно похожи.

Ссудная касса. Нарышкинское барокко, старинные русские элементы в оформлении фасада и внутренних помещений. В.А.Покровский всегда интересовался стариной. Он путешествовал в Киев, по губерниям и областям, фотографировал, собирал материалы.

Фотографии, выполненные зодчим можно увидеть на страницах первого тома «Истории Русского искусства», для которого по приглашению И. Э. Грабаря им совместно с А. В. Щусевым были написаны главы посвящённые искусству Новгорода и Пскова.

Ссудная казна — это кредитное учреждение, выдающие ссуды под залог движимости. В России первые такие учреждения появились в Санкт-Петербурге в 1729, когда указом императора Петра II было повелено монетной конторе выдавать ссуды под заклад золотых и серебряных вещей за проценты. С 1840 года в них перестали принимать в залог что-либо, кроме золота, серебра и драгоценностей, и в крупных городах появились частные ссудные кассы с грабительскими условиями. Ссуду их клиенты получали под 60% годовых, залог оценивался во много раз ниже реальной стоимости, а все более или менее ценные вещи никогда владельцу не возвращались. После появления городских ломбардов, цена кредита под залог упала, но чаще всего превышала 20% годовых.

И вот в Настасьинском переулке появляется Российская Ссудная казна. Заложили ее по случаю 300-летия Дома Романовых, завершили три года спустя.

Этот дом — настоящее украшение Москвы. Жаль, что оно прячется в переулке. Хорошо, что оно сохранилось. А, может быть, оно и сохранилось-то потому что стоит неприметное. Чтобы его получше рассмотреть, приходится переходить улицу и пятиться как можно дальше. Для лучшего обзора здание отодвинуто от красной линии улицы.

Аукционный зал казны украшает живописный сводчатый потолок. Кто пишет, что это эскизы Билибина — может, да, а может, — нет. Билибин принимал участие в росписи банка в Нижнем Новгороде, а материалов по ссудной кассе я не нашла.

Еще год после революции касса существовала. В «Записках уцелевшего» Сергей Голицын пишет о 1918 годе: «Тогда в Москве, в Настасьинском переулке, существовала Ссудная касса, куда сдавали на хранение, притом якобы абсолютно надежное, не только золото и драгоценности, но и разные, казавшиеся тогда ценными облигации и бумаги».

Но перебравшееся из Петрограда советское правительство занимает здание под свои нужды. Здесь обосновался наркомат внутренних дел. Но продуманное, удобное расположение комнат и коридоров все-таки возвращает здание в систему финансов. Именно здесь разместился Гохран. Помните в первой части «Исаева», или в фильме «Бриллианты для диктатуры пролетариата» как раз рассказывается о мошеничествах сотрудников Гохрана, о попытке ограбления. Все это было здесь, в Настасьинском переулке. Именно здесь хранились драгоценности, фарфор, бронза, сервизы, меха — все самое дорогое, что поступало сюда из национализированных особняков. Многое пропало, много было продано иностранцам за валюту, которой хронически не хватало советской власти. Сюда же свозилось со всей России конфискованное церковное имущество. Оклады икон, утварь отправлялись на переплавку, со старинных книг сдирались серебряные оклады, снимался жемчуг и нанизывался на нитки — все это шло на продажу и тоже все больше за границу. Как писал в своих воспоминаниях один из работников комиссариата финансов, только летом и осенью 1924 г. было получено из Лондона (куда серебро отправлялось для очистки) около 16 тысяч пудов очищенного церковного серебра.

Наверное, сюда моя бабушка и отнесла половину гранатовых бус, чтобы как-то сводить концы с концами в голодные годы…

Между Камергерским и Георгиевским

«Дом по южной стороне улицы на углу Тверской (№ 2) принадлежал в конце XVII века князю М.А.Голицыну. Радом находилось кладбище церкви Спаса и впереди его — четыре деревянных домика церковного причта», — читаем мы у Сытина.

Палаты князя Голицына стояли ближе к Георгиевскому переулку, а угол Тверской и Спасского тогда переулка занимала деревянная конюшня, дальше по переулку шли амбары, а уже за ними кладбище и домики причта.

Так и вспоминается П.Вяземский

… здесь чудо — барские палаты
С гербом, где венчан знатный род.
Вблизи на курьих ножках хаты
И с огурцами огород.

М.А.Голицын, это Михаил Андреевич Голицын, основатель четвертой ветви рода Голицыных, так и называемых Михайловичи. Был он боярин, стольник, чашник, воевода различных областей, муж Прасковье Никитичне Кафтыревой и отец дочерей и сыновей. Примечательно, что двух из них звали Михаилами. Михаил Михайлович старший и Михаил Михайлович младший.

Вот внук Михаила Михайловича младшего — Сергей Михайлович Голицын и становится в XVIII веке полноправным владельцем усадьбы на Тверской и становится тем самым камергером, в честь которого переулок получил называние Камергерский.

Это место для скана с домом С.М.Голицына из альбома Казакова, который я не могу сделать, потому что все утро безрезультатно воюю со сканером. Но оно тут обязательно появится.
Поэтому за неимением лучшего ставлю вот это

Дом Сергея Голицына присутствует в альбомах Михаила Казакова, как один из лучших домов конца XVIII, начала XIX веков. Сам Казаков мог похвастаться интерьерами дома Сергея Михайловича, а так же новым домом с ротондой на углу Камергерского и Тверской, занявшего место все той же конюшни.

Строений всех цветов и зодчеств;
А надписи на воротах
Набор таких имён и отчеств,
Что просто зарябит в глазах!

Это опять П.А.Вяземский. Такой была Тверская во времена Пушкина и Грибоедова.

Именно угловой казаковский флигель уцелеет в пожаре 1812 года. Остальная усадьба сгорит и уже не будет восстанавливаться, ну может быть частично.

Сергея Михайловича называли одним из выразительных представителей грибоедовской Москвы. О красоте и изяществе его дома на Тверской можно судить по сохранившейся усадьбе в Кузьминках.

Умница, кавалер всех высших российских орденов, он занимал почетные и ответственные должности в Москве.

Президент Московского Попечительного Комитета (1818),
Вице-Президент Московского Попечительного Комитета о тюрьмах (1828),
Председатель Московского Опекунского совета (1830),
Попечитель Московского учебного округа (1830, уволен от должности в 1835),
Член Государственного Совета (1837),
Вице-Президент Комиссии для сооружения в Москве храма во имя Христа Спасителя (1837),
Главный директор Павловской больницы в Москве (1843),
Председатель в Московском Отделении Главного Совета женских учебных заведений (1845).

18 ноября 1807 года Сергей Михайлович Голицын был назначен почётным опекуном Воспитательного дома, Московского Опекунского Совета и Членом Совета при Московском Училище Св. Екатерины, управляющим Александровским училищем и главным директором Голицынской больницы, основанной по завещанию его дяди Александра Михайловича.

Члены императорской фамилии неоднократно, в знак признательности за его добросовестную службу, дарили князю Сергею Михайловичу свои портреты, украшенные бриллиантами.

При всем этом он был очень несчастлив в любви и браке. Павел I сосватал ему красивейшую из женщин того времени Авдотью Измайлову. От татарских предков (Юсуповых) получила Авдотья «черные волнистые волосы, огненные черные глаза и смуглую упругую кожу, а также совершенно восточную ленивую негу движений».

Но вот мужа она не любила, а любила М.П.Долгорукова, с которым и жила в любви и согласии. Голицын не дал ей развода, уж не знаю почему, но сделал он это зря. Долгоруков погиб в 1808 году, Авдотья Ивановна уехала за границу, и когда муж влюбился в молоденькую Александру Осиповну Россет, которая была на 35 лет моложе князя, развода ему не дала, вспомнив свою несчастную любовь.

Кто раз любил, уж не полюбит вновь;
Кто счастье знал, тот не узнает счастья,
На краткий миг блаженство нам дано:
От юности, от нег и сладострастья
Останется уныние одно.

(А.С.Пушкин. Голицыной)

Александра Осиповна вышла замуж на Н.М.Смирнова. А ведь эта умная, спокойная женщина, друг и добрый советчик и помощник Пушкина, смогла бы составить счастье стареющего князя Сергея Михайловича и родить ему наследников. А так Сергей Михайлович все свое состояние оставил детям покойного своего брата князя Александра Михайловича.

Сергей Михайлович умер в 1859 году, и участок на Тверской раскупают по частям. В 1860-70-х им владеют Маттейсен и Стахеев.

Угол с Камергерским переулком занимало доходное владение Стахеева, которому и достался угловой флигель работы Казакова. Николай Дмитриевич Стахеев, тот самый, которому принадлежал особняк на Басманной, тот самый который как Киса Воробьянинов оказался невольным спонсором постройки Клуба Железнодорожников в Москве.


Камергерский переулок, 1910-е


1914-1917

Матейсены владели соседним участком, который располагался между домом Сушкина и домом Стахеева.


1914-1917

В бывшем доме Сергея Михайловича Голицына еще угадываются черты здания начала XIX века, надстроенного и сильноизмененного.

Усадьба Н.П.Маттейсена, который унаследовал ее от отца и дяди, позднее расширилась за счет соседнего владения Н.О.Сушкина, и его остатки еще можно найти за монстро-домом Мордвинова. Построенные в 1891 году по проекту архитектора И.Т.Владимирова, здания в последствии служили как гостиница и доходный дом с магазинами, выходящими на Тверскую.

upd. ArchitectorS в комментариях к этой фотографии на Олдмосе написал: «гостиница «Старый Париж» в 1850-е, потом меблированные комнаты «Георгиевские номера». В последних останавливались приезжие охотники и крестьяне из Рогачёва, привозившие дичь в Охотный ряд. Со стороны Тверской была в 1830-1860-е гг. аптека фон-Шульца, и одна из первых в Москве гомеопатических аптек».

ответить

Так 26 февраля 1903 года в одной из московских газет появилась заметка, что:

26 февраля г-жа Аскоченская купила в магазине Смирнова в доме Маттейсен, на Тверской улице, белуги, которая издавал такой зловонный запах, что г-жа Аскоченская свою покупку принесла в участок. Врач, освидетельствовав рыбу, нашел ее протухшей. Рыба уничтожена, а торговец гнильем привлечен к ответственности.

Зайдите во дворик еще сохранившихся четырехэтажных неброских домов,


с сайта «Москва, которой нет»

в углу правого дома вы увидите великолепную деревянную расстекловку, сохранившуюся с начала ХХ века. Спешите, хоть над ней и шествстует Ирочка, и ходит ее проверять, но по бывшей усадьбе Маттейсена осенью 2010 года была подготовлена отрицательная экспертиза, так что участь ее понятна.

А участь остальных построек решилась в 1935 году

Вот, собственно и все.

А вам вот в эту подворотню

Чудо-дом на Тверской

До 1651 года это место на Царской, Тверской улице занимал Воскресенский высокий монастырь «у золотой решетки», давший название и Воскресенским воротам Китай-города. Среди святынь монастыря называлась икона Одигитрии, на ней был изображен лик Смоленской Богоматери, написанный в давние времена. Икона сильно обгорела в пожаре 1482 г, и лик был утерян. Это был двойник иконы, находящейся в Новодевичьем монарстыре. Почему у иконы был двойник. Чудо.

Вот где-то на этой карте XVII века есть Воскресенский монастырь, что у золотой решетки.

Мужской Воскресенский монастырь был известен с 1479 года, а в 1651 году был приписан к Саввино-Сторожевскому монастырю и стал его московским подворьем. В середине XVII века к богатому, покровительствуемому царями Саввину монастырю было приписано двенадцать обедневших обителей. Существует гипотеза, что из одной из них и перешел в Саввинов монастырь знаменитый звенигородский чин Андрея Рублева для починки и сохранения. В гипотезе даже назывался именно Воскресенский монастырь на Тверской, в котором по предположению историков мог тогда жить иконописец. Но это всего лишь догадки.

Дальше подворье передавали то Крутицкому архиерею, то обратно Саввино-Сторожевскому монастырю, церковь освящали то в честь Казанской Божьей матери, то во имя прп. Саввы Сторожевского.

Первые сведения о постройках относятся к 1670-м годам. В это время были построены келии, каменный храм Воскресения Христова с двумя приделами — в честь иконы Божией Матери «Всех скорбящих Радосте» и во имя прп. Саввы Сторожевского. Была на подворье и вторая церковь — Николая Чудотворца.

Монастырь горел вместе со всей Москвой и в 1773 году, и в 1812, но все здания и церкви чудесным образом восстанавливались.

Окончательно постройки старого Воскресенского монастыря снесли в 1900 годах. Тогда в Московскую Городскую Управу от Парфения епископа Можайского викария Московской Митрополии 5 июня 1900 года поступило прошение.

Прошу по сломке ряда существующих строений произвести постройку 4-х, частью 5- этажного жилого строения с нежилым подвалом и двором согласно представленным чертежам. Для наблюдения за постройкой приглашен архитектор Иван Сергеевич Кузнецов, живущий по Газовской ул. Д.8. ( ЦАНТДМ,Т верск части 2 уч. №394н/417 опись 2057 1900г).

Архитектор И.С.Кузнецов построил новое здание в модном тогда псевдо-русском стиле, или как тогда писали в путеводителе «претенциозно-теремном духе».

Здание стало украшением Тверской улицы начала ХХ века. Башенки подворья были видны и от Страстной площади, и от Моисеевской. Изразцы, стекла окон, плитка, украшавшие фасад подворья блестели на солнце. Мимо было не пройти. Дом был настоящим чудом, как и многие другие дома, появлявшиеся тогда в Москве.

Здание становится доходным домом Саввинского монастыря, и его заполняют жильцы и конторы.

И.Е.Бондаренко в статье «Записки художника–архитектора» писал: «В начале девятисотых годов открылся на Тверской в доме Саввинского подворья японский магазин, где продавался товар невысокого качества, далекий от подлинного японского искусства. Веера, шарфы, шторы из бусинок и камыша, лаковые изделия и т.п. были для Москвы новым явлением, культивирующим дурной вкус. Возможно, что этот магазин был маскировкой для шпионов, каких засылала Япония перед русско-японской войной 1904 года».

Стоимость квартир в подворье была невысока, площади большие.
В эти годы в Москве зарождалось кинопроизводство. Вот кинопредприниматели и облюбовали для своих контор монастырское подворье.
На Тверской в здании подворья «размещалась прокатная контора Абрама Гехтмана «Глобус», по соседству – прокатная контора Осипова, затем – контора общества «Гомон». В квартире №23 – прокатное отделение французской фирмы «Эклер», в квартире 37 – прокатная контора «Наполеон», принадлежавшая владельцу одноименного кинотеатра». А в первом подъезде на одной лестничной площадке с Гехтманом обосновался Александр Ханжонков.

Александр Алексеевич Ханжонков родился 8 августа 1877 года в деревне Ханжонковка в семье обедневшего помещика. После окончания в 1896 году Новочеркасского казачьего юнкерского училища был принят в чине подхорунжего в привилегированный Донской казачий полк, а в 1905 году по состоянию здоровья уволен в запас.

С этого года начинается совместный отсчет: Саввинов монастырь начинает строительство нового здания, а Александр Ханжонков начинает свою кинодеятельность. Стартовым капиталом ему послужила выплата, которая причиталась военнослужащим, уволенным в запас — 5000 рублей.

Он налаживает кинодело в Ростове на Дону, а потом перебирается в Москву.

К 1907 году подворье достроено, а Ханжонков решает перейти от проката зарубежных фильмов и кинодокументалистики к съемкам первой отечественной картины «Палочкин и Галочкин».

В своем ателье Ханжонков сумел организовать целый специальный Научный отдел для съемок образовательных фильмов. Он выпускал ленты по сельскому хозяйству, географии, зоологии, ботанике, медицине с привлечением ведущих российских специалистов. Для начала А.А.Ханжонков выписал из-за границы специальную аппаратуру: микроскоп и хроноаппарат, снимающий через определенные промежутки времени по одному кадрику. Руководителями Научного отдела были назначены А.Л.Дворецкий и Н.В.Баклин. Кроме того, для съемок научных лент были приглашены консультанты—известные специалисты, главным образом, профессора и преподаватели Московского университета. Была также организована мастерская для производства субтитров.

В 1908 году у Ханжонкова появляется идея постройки съемочного павильона. Но тут возникает вопрос, а позволит ли постройку павильона на своей земле монастырское начальство. По соседству с подворьем находился домик архиерея, и павильон Ханжонков задумал поставить как раз между ними. Изворотливый казачий ум подсказал решение. Архиерей к тому моменту не видел ни одного фильма, и считал кино «греховным». Ханжонков уговорил его посмотреть несколько кинолент, которые предназначались для детской программы: «Нил ночью» и другие видовые отечественные и зарубежные фильмы. Ханжонков вспоминал в последствии, что «почтенный старец … был совершенно потрясен и всё бормотал что-то непонятное. Когда сеанс был окончен, он со слезами на глазах воскликнул: – До чего Господь может умудрить человека!»

Разрешение было получено, и на церковной земле выросло что-то подобное.

Павильон был покрыт прозрачной крышей, и представлял собой гигантскую теплицу, в которой совершенно невозможно было работать летом. Летом фильмы снимались на натуре, в Кунцеве, а осенью-зимой съемки переезжали в помещение.

В годы Первой мировой, в квартире №1 Саввинского подворья, где размещалась прежде контора Ханжонкова, появится московское отделение Скобелевского комитета (созданного правительством пропагандистского органа, получившего монополию на съемки фронтовой хроники), а рядом – фирма «Кинолента». Тогда же, в 1914 году перестала существовать редакция «Душеспасительное чтение», которая располагалась на территории подворья.


1914

После революции и подворье и Ханжонков обречены. В 1920 году Александр Алексеевич уезжает в Константинополь, а затем в Милан и Вену. А в 1922 году ликвидировали храм на территории подворья. Некоторые вещи, в том числе икона прп. Саввы были переданы в церковь Воскресения Словущего на Успенском Вражке. (Сейчас икона передана в Саввинский монастырь и находится над ракой с мощами прп. Саввы.)

В это время у Ханжонкова умирает жена. Он раздавлен и потерян, его дела за границей не приносят успеха. В начале 1923 года с переехавшим в Берлин Ханжонковым встретился представитель советского акционерного общества Госкино, занимавшегося производством фильмов, и передал ему приглашение вернуться на родину для работы в создающемся обществе «Рус-фильм». Ханжонков предложение принял и в ноябре 1923 года вместе с семьёй возвратился в Москву. Его приезд был шумно разрекламирован в прессе и отмечен банкетом киноработников, на котором торжественно зачитали приветственную телеграмму наркома просвещения Анатолия Луначарского.

Ханжонков работает консультантом «Госкино», которое базируется на его же бывшей кинофабрике на Житной улице, но в 1926 году Ханжонков попадает под суд.

В 1926 году Ханжонков вместе с группой руководителей «Пролеткино» был арестован по уголовному делу о финансовых злоупотреблениях в этой организации. В итоге он ввиду отсутствия доказательств его вины был освобождён, однако, получил запрет на работу в области кинематографа и был лишён политических прав.

В инвалидном кресле, лишенный любимого дела Ханжонков переезжает в Ялту.

Саввинское подворье в это время становится обыкновенным жилым домом, он других жилых домов его отличает только праздничный фасад, которых все так же переливается на солнце своими изразцами и плиточками.


С сайта Архнадзор

В 1934 году Ханжонков был реабилитирован и получил правительственную персональную пенсию.
А над Саввинским подворьем проносится угроза сноса. Но в 1939 году здание просто уезжает вглубь от красной линии. Может быть, дом тоже спасло чудо?

Только благодаря этой передвижке мы знаем, сколько весит этот дом: 24 тонны вместе с жильцами. С жильцами он и уехал ночью 1939 года на 50 метров вглубь. Так что сейчас уже и не разберешь, где было подворье, где кинофабрика, где дом Архиерея, а где церковь Николая Чудотворца, которая тоже стояла на территории подворья.

Инженер Э.Гендель так все замечательно рассчитал, что и жильцов не разбудил, и обогнал Америку. В Америке только 11-тонные дома к тому времени умели двигать.

Вон там с 1930-х, в подворотне Мордвиновского дома и прячется одно из интереснейших, чудесных московских зданий. Именно Мордвинов настоял на том, чтобы дом уехал не на 35 метров, как планировалось сначала, а на 50, и освободил место для гигантского дома самого Мордвинова.

В 2000 году некоторые помещения Саввинского подворья переданы Церкви.

При подворье открыта Галерея русской и византийской иконы (открыта ежедневно с 10 до 17 час), паломническая служба «Святыни Православия» и Православный центр социальной помощи и духовного развития детей-сирот и детей, оставшихся без родительского попечения «Благодарение».

Вот здесь шикарные фотографии. Смотреть обязательно. http://ivsa.livejournal.com/32798.html

http://forum.elan-kazak.ru/t551-topic

http://www.kinozapiski.ru/ru/article/sendvalues/131/

http://www.belrussia.ru/forum/viewtopic.php?t=52&postdays=0&postorder=asc&start=270

http://www.archnadzor.ru/2008/11/28/kinofabriki/

Десятая муза Москвы

Угол Тверской и Камергерского… блинная «Теремок»…
В начале ХХ века, когда Тверская была одной из красивейших улиц в мире, угол Тверской и Камергерского украшал интересный доходный дом Толмачевой, построенный архитектором Б.Фрейденбергом.

Для нас ты будешь музою десятой
И в десять раз прекрасней остальных,
Чтобы стихи, рожденные когда-то,
Мог пережить тобой внушенный стих.

Пусть будущие славят поколенья
Нас за труды, тебя — за вдохновенье.
(38 сонет В.Шекспира, перевод С.Я.Маршака)

На протяжении веков угол этот был выделен, украшен, заметен. XVII век, обширный участок дома номер один по Камергерскому переулку занимает двор окольничего князя Г.Г.Ромодановского. «Перед ним, самом углу, стояла каменная церковь Спаса Преображения, по которой переулок тогда и назывался Спасским,» — читаем мы у П.Сытина. И дальше: «На углу с Тверской, выдаваясь вперед в переулок, чтояла ветхая церковь Спаса, каменная, с каменной же колокольней. Рядом с ней находился одноэтажный деревянный домик ее священника.» Кладбище церкви было по другую сторону переулка, на участке номер два.
Участки переходили от владельца к владельцу, двор Г.Г.Ромодановского заняли Долгоруковы, сначала И.А.Долгоруков, а потом его сын М.И.Долгоруков, он то и построил после пожара 1773 года каменные палаты, простоявшие в глубине двора до 1930-го года (в нем была вторая студия МХТ).

И.А.Долгоруков, по словам историка И.К.Кондратьева, «пользовался доверенностью императора Петра II», но царь рано умер, а при Анне Иоановне Ивана Алексеевича сослали в Березов, а потом в 1739 году в Новгороде четвертовали. Он был женат на Наталье Борисовне Шереметьевой, первой русской княжне, последовавшей за мужем в Сибирскую ссылку.
По возвращении из ссылки, после казни отца, в доме поселился его сын Михаил, тогда дети за отцов еще не отвечали. Михаил Иванович выучился, стал статским советником, был почетным опекуном Московского воспитательного дома, московским уездным предводителем дворянства. Н.Б.Долгорукова (Шереметьева) вернувшися из ссылки и выучив старшего сына, постриглась в монахини. О ней писали стихи Рылеев и Иван Козлов.

О, будь десятой Музою моей,
Соперничая с девятью другими,
И в десять раз будь остальных сильней,
Стихи сквозь годы пронеси живыми.
И если им в веках дань воздадут,
То слава вся твоя, мой — только труд.
(38 сонет В.Шекспира, перевод И.Фрадкина)

Тем временем Спасопреображенская церковь сильно обветшала, и в 1787-9 году ее разобрали. Часть земли пошла Долгоруким, а часть просто легла во основу улицы, тогда Спасский, а к тому времени Одоевский переулок (по владельцу дома 3) или Старогазетный (по типографии газеты «Московские ведомости») сильно расширился. Князю Одоевскому тогда тоже пришлось пожертвовать частью двора.

Участок продолжает переходить из рук в руки: «Голицына, Самарина, Утин». При С.Ю.Самариной в 1817 году на углу Тверской и переулка появляется «Санкт-Петербургский магазин бриллантовых вещей». С.Ю.Самарина была матерью известного славянофила Ю.Ф.Самарина, который одно время проживал по этому адресу.
При Самариной это уже не палаты. Все дома переулка сгорели в пожар 1812 года и восстанавливались заново на прежних фундаментах, переулок же опять немного расширили.

От Самариной дом переходит к некому Утину, потом принадлежит «наследникам вдовы Дашкевич», а потом — А.Г.Толмачевой.

К этому времени за переулком закрепилось название Камергерский — «по придворным чинам двух видных и богатых здешних владельцев».

В 1891 году А.Г.Толмачева строит здесь четырехэтажный доходный дом. Проект дома выполнили архитекторы Б.В.Фрейденберг и Э.С.Юдицкий. Архитектор со странным именем Бернгард или просто Борис Викторович был мастером эклектики и ложнорусского стиля. Его любили приглашать купцы для постройки деловых центров. Дом, построенный для Толмачевой, был большой, поэтому в нем поместились ресторан «Рояль», магазин Ворониной, магазин военных и гражданских вещей И.Т.Каткова, павильон фотографа Ф.К.Вишневского, магазин Груздева «Садоводство», вывеска которого класуется на многих фотографиях начала века. В здании был большой зал со сценой, который занимал сначала Железнодорожный клуб, а затем театр «Весёлые маски».

В 1914 году в здании были проведены ремонтные работы по проекту архитектора В.С.Кузнецова.

В начале 1920-х годов здесь было кафе «Десятая муза». Десятой музой была муза кино, а ведь неподалеку в здании Саввино-Сторожевского подворья открылась тогда первая московская киностудия Ханжонкова.

Стань Музой, заменив все девять прежних,
Что песни вдохновляли сотни лет.
Пусть тот, кто поверял тебе надежды
В веках прославлен будет как Поэт.

А буду я отмечен средь людей,
Труд будет мой, а слава вся — твоей.
(38 сонет В.Шекспира, перевод С.И.Турухтанова)

С кафе связана деятельность Союза работников художественной кинематографии (сокращенно СРХК). Это было самостоятельное профессиональное объединение, которое задумывалось в противовес «буржуазному» ОКО — «Объединенное кинематографическое общество» (С Ханжонковым во главе) и должно было иметь свои «внеклассовые» интересы. Кафе «Десятая муза» было призвано стать центром общественной и культурно-просветительной жизни членов СРХК. «Однако в погоне за доходами кафе вскоре превратилось в одно из многих злачных мест дооктябрьской Москвы».
Вся эта кинематографическая возня происходит между февральской и октябрьской революциями. После Октябрьской революции эти союзы плюс «пролетарские профобъединения низовых групп работников кино» объединяются в единый профессиональный союз киноработников. А Ханжонков возвращается из эмиграции и продолжает снимать кино в России.

«Десятая муза» продолжает оставаться богемным кафе и после Октябрьской революции. Оставаясь кинематографическим кафе, в апреле 1918 года в нем даже открылось кабаре «Короли экрана среди публики», в котором участвовали актёры Вера Холодная, Владимир Максимов, Вячеслав Висковский, Осип Рунич, Иван Худолеев и другие, оно становится поэтическим кафе.

Десятикратно краше Девяти,
Десятой Музой стань ты для поэта,
Стиху дорогу в вечность освети,
Дабы звенел он до скончанья света.

Коль строками потомкам угодим, —
Взяв труд, тебе всю славу отдадим.
(38 сонет В.Шекспира, перевод С.Степанова)

В нем проводились общие собрания Всероссийского союза поэтов. Здесь любили бывать Владимир Маяковский и Давид Бурлюк, Г.Эренбург, Сергей Есенин и Анатолий Мариенгоф. В 1918 году Брюсов написал в кафе импровизацию «Memento mori».

Ища забав, быть может, Сатана
Является порой у нас в столице:
Одет изысканно, цветок в петлице,
Рубин в булавке, грудь надушена.
И улица шумит пред ним, пьяна;
Машины мчатся длинной вереницей…
По ней читает он, как по странице
Открытой книги, что вся жизнь — гнусна.
Но встретится, в толпе шумливо-тесной,
Он с девушкой, наивной и прелестной,
В чьих взорах ярко светится любовь…

И вспыхнет гнев у Сатаны во взоре,
И, исчезая из столицы вновь,
Прошепчет он одно: memento mori!

Как это напоминает сюжет «Мастера и Маргариты» М.Булгакова…

Дом рушили частями. Сначала убрали кусок дома посередине, а потом снесли и самую интересную игловую половину с башенкой и крышей-теремком.

В 1937—1940 годах по Тверской улице был построен жилой дом по проекту архитектора А.Г.Мордвинова и инженера П.А.Красильникова.
Если вы когда-нибудь обращали внимание на ширину переулков, то вы бы заметили, что дома по Тверской, которые начинают Камергерский переулок, а тогда проезд Художественного театра, стоят шире, чем старые дома по переулку. Дело в том, что по генплану реконструкции Москвы, проезд Художественного театра был частью еще одного полукольца. Эта новая магистраль должна была опоясать Москву между Бульварным кольцом и центром. Обошлось.

От дома А.Г.Толмачевой осталось только кафе поэтов, надстроенное в 1938 и 1960 годах. В 1980-е годы здесь находилась «Пельменная». О бывшем кабаре напоминал только график ее работы — это заведение общественного питания работало круглосуточно.

Теперь здесь офис ВТБ банка.

Десятой Музой будь и в десять раз
Прекраснее известных девяти,
Нам радости неси за часом час
И в вечности их сможешь превзойти.
Коль ты согласна Музой стать моей,
Живи в хвале до окончанья дней.

(38 сонет В.Шекспира, перевод А.Кузнецова)