Альбуфера

Всегда интересно узнавать про места, которые ты посетил. Читать романы, смотреть художественные фильмы, места оживают, в них поселяются герои, которые становятся хорошими знакомыми. Или можно сначала прочитать про город, а потом туда поехать и искать людей, которые могли бы быть персонажами книжки. Так мы нашли Малыша в Стокгольме, антиквара Сезара в Мадриде…
Так вот если бы я сначала прочитала роман Бланко Ибаньеса «Ил и тростник», то уж точно не поехала бы на Альбуферу, ноги бы моей не было в Аль Палмере!
Сейчас это что-то типа курорта и развлечения для туристов. Катание на лодках, паэлья на берегу канала, можно посмотреть на старую хижину, можно встретить закат. Иностранцы приезжают сюда на автобусе из Валенсии, или берут машину. Такой вот аттракцион. И никто не думает о змее Санче, о грязных одиноких злых рыбаках, о болеющих лихорадкой работниках рисовых плантаций, о женщинах в одежде, пропахшей илом… Мы тоже не думали. Хотели взять лодку с веслами, и покататься, как бывалоче на Клязьме.
Лодку нам не дали. И если бы я прочла Бланко Ибаньеса раньше, то и не надеялась бы на это. Катать богатеев на лодках по озеру — это наипервейший бизнес жителей Палмера.

Дядюшка Голубь унаследовалъ от отца его привилегии. Он был первым рыбаком озера и если в Альбуферу приезжало важное лицо, то именно он возил его по тростниковым островкам, показывая достопримечательности земли и воды. А люди смялись, вспоминая о его путешествии по озеру с императрицей Евгенией. Она стояла на носу барки, стройная, в амазонке, с ружьем в руке, подстреливая птиц, которых ловкие гонщики стаями выгоняли из тростника криками и палками. А на противоположном конце сидел дядюшка Голубь, плутоватый, насмешливый, с старым ружьем между ногами, убивал птиц, уходивших от важной дамы, на ломаном кастильянском наречии указывая ей на появление зеленых шеек.

Вы заметили — «кастильянское наречие»! Видно, что писал валенсиец, который никогда не назовет кастильский испанским.

Пальмерцы не пускают чужаков кататься по своему озеру. Оно принадлежит им, со всей рыбой, птицей, тростником и тайнами, которые покоятся на дне озера сотни лет.

Кататься по озеру с компанией японцев и бельгийцев нам неохота, и мы идем смотреть на город. Палмер — это три улицы вдоль озера, между двумя каналами илистой воды.

Толпами подходили женщины к каналу, похожему на венецианский переулок, по краям которого ютились хижины и садки, где рыбаки хранили угрей. Въ мертвой вод, отливавшей блеском олова, неподвижно покоилась почтовая барка, словно большой гроб, наполненный людьми и поклажей, почти до краев погруженный в воду.
Вокруг нее стояла нестерпимая вонь. Ея доски хранили запах корзин с угрями и грязи сотни пассажиров: то была отвратительная смесь запаха пропотевшей кожи, чешуи рыб, выросших среди ила, грязных ног и засаленного платья. От постоянного сидения скамейки барки лоснились и блестели.

На берегу канала сейчас дорогие ресторанчики, где с вами могут поговорить на английском, и накормить паэльей 17 евро за порцию. Не знаю, вкусна ли она, потому что мы идем мимо. Между каналом и озером ряд усадеб, на воротах объявления о катании на барках. В аренду барки никто не сдает. Мы идем на вторую улицу. Здесь стоит церковь. Маленькая, в ряду домов ее можно отличить только по кресту на крыше и мозаичных панно над дверью.

В такой деревушке, как Пальмар, поп был беден, как любой рыбак. К тому же летом, когда озеро, казалось, кипело под лучами солнца, маленькая церковка казалась ему заколдованным дворцом с ее сумеречным светом, проникавшим сквозь зеленые окна, ее стенами, выштукатуренными в белый цвет, и полом из красных кирпичей, дышавшим влагой болотистой почвы.

На третьей улице Лешкин взгляд выделяет трактир. Вот здесь и пообедаем. Паэлья тут стоит 12 евро и по-английски никто не разговаривает. Зато зал заполнен посетителями. Веселье, шум, гам, дети бегают между столами, вокруг кружат официанты с огромными сковородами паэльи. Мы усаживаемся на веранде, за пленочными окнами вид на рисовые поля.

Нам приносят вино, пиво, хлеб с томатной подливкой и чесночным майонезом. Паэлью приходится подождать. Мы шутим, что они, наверное, пошли собирать рис и ловить креветок. До этого мы ели паэлью только в Валенсии, и ее трудно испортить, и как нам думается трудно улучшить. Трактир, в который мы забрели называется «Canes y Barro». Гугл это переводить отказывается, и мы решаем, что это фамилии двух владельцев.

Только потом, слопав огромную сковородку паэльи с потрясающим рисом, раками, мидиями, и фасолью, которая тает во рту, расплатившись на кассе, где на полке стоят кубки «За лучшую паэлью» и добравшись до нормального переводчика, который перевел название как «Ил и тростник», а потом это оказался роман, сериал, Бласко Ибаньес, потрясающая история, полная тайн, как озеро, как тростниковые заросли. Вот это было здорово!

Только старая хижина из романтичного домика превратилась в печальный дом потерь и боли, и я удивлялась как нам в голову пришло идти из Пальмера до Салера пешком через равнину Сенчи — змеи, которая удушила молодого пастуха, игравшего ей на дудочке. Да еще забрести в лес.

Сосны не были здесь такими прямыми и важными, как ближе к озеру. Стволы их покривились, сучья были почти белыми и верхушки опускались вниз. Вс деревья склонились в одном направлении, точно в глубоком безмолвии вечера пронесся невидимый морской ветер. Во время бурь он яростно налетал на эту часть леса, придавая ей мрачный вид.

Дети повернули назад. Они много слыхали об этой части Деесы, самой дикой и опасной. Безмолвие и неподвижность кустов нагоняли на них страх. Там скользили большие змеи, преследуемые сторожами Деесы, и паслись дикие быки, уединявшиеся от стада, заставляя охотников заряжать ружья крупной солью, чтобы, не убивая, вспугнуть их.

Ох уж эти среднеземноморские суеверия.

Оказалось потом, что и Винсенте Бласко Ибаньеса мы знаем. Лешка читал его роман «Кровь и песок», а я смотрела фильм. Тот, который с Шерон Стоун, потому что экранизаций этого романа очень много.

Удивительно читать испанские романы. Когда живешь в Испании, видишь людей, говоришь с ними — это доброжелательные, веселые люди, любящие праздники, обожающие стариков и детей. Почему в романах они одиноки, злы и жестоки. Об этом мы говорим, валяясь на следующий день на пляже. Я пересказываю Лешке «Ил и тростник», вспоминаю Хэменгуэя «По ком звонит колокол», который не смогла дочитать из-за ужаса. Лешка говорит, что это как раз то, что интересует, то чего немного, и поэтому быть одиноким в Испании, больнее, чем в стране, где и так все одиноки. Не любить ребенка в Испании — бросается в глаза, это горше, чем в стране, где не ласкают детей. Быть отвергнутым стариком страшнее, чем в стране, где стариков прячут и не навещают. Не помнить свою жену в стране, где старички и старушки ходят парочками, держась друг за друга — вот это несчастье.

Для полного счастья ему не нужно было семейной ласки, хотелось жить, как живет рыба в озере или птица в тростник, которая сегодня вьет свое гнездо на островке, а завтра в камышах. Отец решился его женить. Он не хотел видеть, как запустеет хижина, дело его рук, и водяной бродяга был теперь вынужден жить в сообществ с себе подобными, спать под соломенной крышей, платить священнику и слушаться старосты острова,- мошенника, как он выражался, который снискивал себе покровительство господ из города, чтобы не работать.
Образ жены почти не сохранился в его памяти. Она прожила рядом с ним много лет, не оставив в нем никаких других воспоминаний, как о своем умении чинить сети и той бойкости с которой она по пятницам месила тесто, в печи под круглой белой крышей, походившей на африканский муравейник, которая стояла на самом конце острова.

А мы идем пешком вдоль моря и дюн. О заповеднике между озером и морем вы не найдете в доступных путеводителях. Это место для своих, его можно найти только ногами, на автобусе и машине слишком быстро, и увидеть указатель почти невозможно, если не ожидаешь его.

Закат мы видим сквозь окна автобуса, который везет нас в Валенсию. Солнце садиться быстро, освещая горизонт ярко розовым светом.

Нам не встретились женщины в одежде, пропахшей илом, потому что они могут стирать ее только в озере. Перед нашей лодкой не всплыл сверток, завернутый в холщовые пеленки, старая хижина была закрыта, и из трубы не шел дым, от пожаренного на огне угря, нас даже не накормили крысами, хотя Ибаньес утверждает, что это первейший деликатес Пальмера.

Наверное поэтому мы решили, что такого приключения нам недостаточно, и надо съездить еще в горы.

Триест. Последний день

Суббота и три последних эпизода.
Произошла ли встреча Стивена и Блума, нашел ли Стивен в Блуме отца, нужен ли был ему отец… Никто не знает ответов на эти вопросы, все спорят. Но Джойсовская школа в Триесте точно нужна, и уже там-то люди точно встречаются, и это настоящий праздник. Джойс писал не для скучных людей, и он писал так, что его нельзя читать в одиночку. Да, он был одинок, хвастался своим изгнанием, называл эгоизм спасительным, но вокруг него всегда были люди: Нора, брат, его друзья, меценаты, покровители. Вокруг него всегда была эта подушка безопасности из людей, которые не смотря на его вздорный характер, не отпускали руки, держали. И теперь он — повод собраться, говорить, пить, петь, жить, читать. В Цюрихе есть клуб, где вот уже шесть лет читают "Поминки по Финигану". Фритц Сенн так и сказал: "Не надо бояться читать Поминки. Лет девять, двенадцать — и вы их прочтете". А уж он знает, что говорит, это он придумал этот клуб.

Здание синагоги в Триесте.

"Так или иначе ты сквозь это идешь…" Как-то так.

А пока гуляешь по Триесту, отвечаешь на вопросы. Почему лестницы? Почему только наверх?

Умерла мадам Синико или покончила с собой?

Почему Блум именно венгерский еврей? Кто был венгерским евреем в Триесте? А он точно жил в Триесте.

Очень много вопросов

Был джойсоведом не выгодно, под Джойса вы никогда не получите грант, вам будут советовать не писать по нему диссертацию… Но вы всегда найдете единомышленников. Они будут устраивать праздники каждое 16 июня. Будут открывать книжные клубы. Будут приезжать в Триест. Будут приезжать в Дублин. И найдутся деньги, и приедут люди. Филологи, юристы, кардиологи, психологи, их жены. И мы будем петь, пить, говорить. Джойс всегда искал преданности, никогда не шел на компромисс, превращал в литературу все, что происходило вокруг него, выписывал из себя своих героев и не жалел родных и друзей. Так он продолжает делать и сейчас, требуя жертв.

А они есть. Все русские переводчики, кто переводил Джойса до 1934 года, все были расстреляны. И сейчас его изучают и переводят вопреки, а не благодаря.

Вечером мы едем в старинный австрийский ресторан на окраине Триеста. В 1865 году его открыли как загородный. Он был типа московского "Яра". Сейчас его обступили двухэтажные домишки, ходит автобус, на нем мы и приехали. За неделю я уже неплохо разбираюсь в городском транспорте. Место нам находится за столом с профессором Рензо Кривелли, его женой, нашего уже знакомого завуча с женой, Фликой и еще двоих джентельменов. Один потом оказывается очень трогательным тенором, он так нежно поет, я опять представляю Саймона Дедала, а потом и Джойса, который состарился, но голос его так же нежен и трогателен. Второй — американский актер — Брюс. Он уже четыре года приезжает сюда на школу, хотя Джойса не читал, да и не собирается. Лешка пол вечера болтает с Брюсом, а Рензо ехидно заявляет: "Да пусть говорят. Они двадцать лет не разговаривали", намекая на отношения Америки и России. До этого Лешка говорил с Рензо о России, о политике. Профессор Кривелли, который сам штаб-квартира Джойса в Триесте и школа, и Блумсдеи, и пьесы в театре о Джойсе — это все он.

Вкуснота в ресторане просто потрясающая. И макарошки они сами лепят, и ветчина просто волшебная.

Домой нас подвезли профессор с женой. Им по пути, так мило. Остальные остались ждать такси.

Так что встреча состоялась. Мы нашли то, что искали, и теперь нас ждет целая неделя в Пиране, которая становится длинным 18 эпизодом — полусонным шепотом нежащейся в постели Молли. Море, тепло, воспоминания, запахи — все вплетается в усталость и удовольствия. Мы перечитываем "Улисса", листаем новые книжки, которые купили в Триесте. Это настоящая любовь, которая одна способна помочь душе и телу познать Бога. Так учит Фома ))




 А между тем в Пиране начинается то же самое: маяк, аптека, церковь, бордель, кладбище… Герти, Молли, Калипсо, Цирцея… Мы познаем город через Улисса, точки расставлены, маршруты проложены, книжка раскрыта на нужной странице.

Триест. Пятница.

Дело близится к концу.
Надо сознаться, что пляж мы нашли в четверг вечером, и смылись туда, прогуляв оперный концерт. Встреча с Герти должна была состояться на закате — это интеллектуальная отмазка, а на самом деле уж очень надоело смотреть на море без возможности залезть в него. Автобус до пляжа останавливался буквально под окнами нашего отеля, и через полчаса мы уже гуляли в сосновом лесочке, которые отделял трассу Триест-Венеция от набережной с лесенками в море. Был шторм.

На роль Герти, соблазнившей Блума на непотребства претендовали гагара, которая соблазняла Лешку на фотосессию, но у него села батарейка в телефоне, странная скульптура плавчихи, которая заплыла в кусты и неуклюже размахивала руками, женщины топ-лесс, лежавшие буквально под ногами на набережной. Но победила трогательная скульптура девушки, снимающей платье на камнях возле катамаранов.

Гагара. Они так ныряют надолго.

Странная пловчиха

А это совершенно нефотогеничная, но очень трогательная скульптура девушки.

От пляжа мы шли пешком, чтобы разведать бегательную трассу, и ног у меня утром не было. Я себя чувствовала как Пиноккио, который заснул и сунул ноги в камин. Поэтому утром Лешка побежал на море с соснами, а я поехала на автобусе и там сидела на лавочке, наблюдая как топ-лесс-бабульку раскладываются на набережной абсолютно спокойного, тихого, ласкового моря. Конечно, ни на какое вечернее мероприятие мы не пошли, а провели целый вечер здесь.

Но в пятницу я, как и положено, нашла роддом и бордель. Лешка дослушивал последние лекции. В субботу по планам был только заключительный круглый стол и праздничный банкет.

Итак, самый муторный эпизод «Улисса» — четырнадцатый. Читать его практически невозможно, это просто маята рожающей женщины, которая описана с помощью других персонажей на примере перерождения языка от истоков к современному звучанию.

Городская больница Триеста
26 июля 1907 года Нора родила там Лусию. Джеймс болел, и заботу о маме и малышке взял на себя брат Станислаус. Странная судьба, он всю жизнь провел в тени брата, пытаясь писать, пытаясь жить, но был прямой противоположностью Джеймсу. Джеймс пил, Стенни не брал в рот ни капли — так выражалось их отношение к отцу. Джеймс принимал его, Станислаус воевал. Он женился очень поздно, в 42, когда война с отцом перешла в войну с братом. Но он всегда был готов помочь, найти работу, одолжить денег, так получилось и сейчас, когда Джеймс был не в состоянии позаботиться о жене и дочке. Это совершенно неправильно и нечестно, что Джеймс не написал ничего о брате, и даже Мориса из «Героя-Стивена» — брата Стивена уже нет в «Портрете…» и в «Улиссе». Но Джойс немыслим, невозможен без брата. Это его второе я, вторая половинка, преданная, любящая, заботливая. Он приехал в через год после Джойса и устроился в ту же школу учителем английского. Только хлопот от него было гораздо меньше.

Отделение для бедных. Нора родила здесь Лучию. Потом Лучия сошла с ума.

Ну и бордель. Главу 15 Джойс писал уже после Первой мировой войны. Он приехал в Триест в 1920 из Парижа, и оказался в квартирке на улице Диез, где кроме него жили Нора, двое их детей, Станислаус, сестра Эйлин с мужем и двумя дочками, кухарка и нянька. Долго так он не выдержал и нашел способ смыться в Париж. Улица Диез за угол и вы на улице Песчерия — узкая Рыбная улочка между набережной и еврейским квартальчиком — улица красных фонарей. Не знаю, горели ли фонари на улице Песчерия, но бордель Цирцеи точно находился здесь.
Я не удивлюсь, что Джойс в бордели не ходил. Он больше по выпивке был специалист, чем по бабам. Женщина у него была одна, и он странным образом так с ней и прожил. Для всех загадка. Она была умна, но то, что он писал не читала и не ценила. Она любила его, его голос, доверяла ему. Жить с пишущим человеком — большое напряжение, жить с алкоголиком — большая забота. Потом она скажет своей приятельнице: «Вы и вообразить себе не умеете, что это было такое — угодить в жизнь этого человека». Она уехала с ним, не будучи его женой или невестой, не зная языка, не имея профессии. Она родила ему двоих детей. Она просто была рядом.

Пока Лешка сидит на последнем семинаре, я провожу время на женском пляже. Он отыскался рядом с университетом почему-то именно в последний день. Знать бы раньше, я пришла бы с купальником, а так могу только посидеть на камушках и посмотреть как возятся в прибое ребятишки. Я уже начинаю прощаться с Триестом, но мечтаю вернуться.

Триест. День пятый. Четверг.

К четвергу у меня складывается четкое убеждение, что мы с Лешкой живем в Улиссе. Только тут я — Блум, а он — Стивен. На роль Молли я никак не могу претендовать по причине своей непоседливости. Лежать дома и ждать мне совсем не приходило в голову, да и кто ко мне такой лежащей придет в незнакомом городе. К четвергу город становится почти как родной, но лежать я все равно отказываюсь, поэтому подобно Леопольду Блуму блуждаю по улицам, лестницам и площадям. Под ногами у меня появляются знаки…

Плохо видно, но тут реально написано "JJ N" Иначе как "Джеймс Джойс и Нора" я это прочитать не могу.

Ног у меня практически нет, подошвы в волдырях, остальное замотано пластырем, маршруты я строю четко вплетая в них кафе, туалеты, забежать домой в душ (жарко и дожди, без душа никак), сплошная физиология…
Лешка же в это время слушает высоко-интеллектуальные лекции, участвует в семинарах, накупил книжек пол чемодана и добывание в супермаркетах хлеба насущного доверил мне. А лекции очень интересные, надо бы его тоже усадить и написать про них. Судебные процессы, связанные с Улиссом, "Джойс, Беккет и выпивка", "Джойс и телепатия"… Семинары по "Улиссу" ведет Фриц Сенн — наверное, он в детстве встретил Джойса и тот произвел на него неизгладимое впечатление. Я не знаю как еще объяснить то, что этот человек, которому сейчас уже лет 90, всю жизнь читает и изучает Джойса, что он знает наизусть Улисса и ведет книжный клуб в Цюрихе, где вот уже шесть лет все читают "Поминки по Финигану". Он приезжает каждый год и вокруг него всегда кружится облачко из студентов, может быть это дает ему сил.

Город красивый, но не итальянский. Я не была в Австрии… Может, он австрийский, но точно сказать я не могу.

Сегодня я иду на почту отправить открытки. Надеюсь, они дойдут до нового года. В скверике рядом с домом я нахожу еще один памятник Джойсу — бюст.

У всех бюстов в этом парке на голове сидят чайки, кроме Джойса, потому что Джойс в рамке. Я прошла почти по всем маршрутам, которые себе наметила и сегодня хочу показать город Лешке. Музей сегодня работает целый день, а не как обычно утром, поэтому после семинара мы пойдем туда, а потом полезем на гору, смотреть дома и лестницы. Недаром сегодня у меня 10 эпизод — Блуждающие скалы — надо ходить по городу. Тем более, что надо где-то разыскать дорогу на пляж. Уже хочется моря. Я усаживаюсь с картой и путеводителем, на море должен ходить автобус.

Пока Лешка на лекции, я лезу на замковую гору посмотреть главный собор. Здесь венчалась сестра Джойса — Еилин. Ее муж — чех — Франтишек, Джойс был у них на свадьбе другом жениха. Интересно, но в какой-то момент и сестра и брат Джойса тоже поселились в Триесте. Станислаус так же работал в языковой школе, и, когда Джеймс уехал в Париж, продолжил занятия с его учениками.

Лешка сказал, что это похоже на Загреб или Сплит.

Кроме 10 эпизода, у нас сегодня 11 эпизод — музыкальный. И по-хорошему нам надо было бы пойти на концерт, который организовала школа, но поливает такой дождь, а мы так устали, а на углу мы присмотрели потрясающее кафе "Сан Марко". И вот только войдя в это кафе мы поняли, где Джойс писал 11 эпизод — здесь! Золото и бронза смотрели на нас со всех сторон. Старое кафе в стиле ар-нуво, 1912 год, оно помнило все и всех. Вот он зал, где пел Саймон Дедал, вот зал, где ел Блум, вот боковая дверь, откуда Блум сбежал, чтобы не встретиться с Бойланом. Мы пьем шампанское и читаем Джойса. Все так, как и должно быть.

Мне даже сложно передать свой восторг по поводу этой кофейни. 11 эпизод начинается

За бронзой золото, головка мисс Кеннеди за головкой мисс Дус, поверх занавески бара, слушали как проносятся вице-королевские копыта, как звенит сталь.

– А это она? – спросила мисс Кеннеди.

Мисс Дус отвечала да, сидит рядом с самим, в жемчужно-сером и eau de Nil.

– Какое изящное сочетание, – сказала мисс Кеннеди.

Мисс Кеннеди печально прогуливалась, выйдя из полосы света и заплетая выбившуюся прядку волос за ушком. Печально прогуливаясь, уж золотом не сияя, она закручивала, заплетала прядку. Печально заплетала она загулявшую золотую прядку за изогнутым ушком.

– Уж кому раздолье, так это им, – печально возразила она.

Вся кофейня — это бронза, золото, звон, книги, музыка. Здесь Джойс сидел с друзьями в 1912, 1913, 1914. Оно не могло не быть в "Улиссе".

Паб и патриотов мы пропускаем. Какие тут могут быть патриоты. Триест — город людей мира, космополитов. Здесь крутится множество языков, земля переходит от страны к стране, кухни сменяют одна другую. Я понимаю, почему Джойс пробыл тут так долго, это был город его мировоззрения, без агрессивного дублинского пивного патриотизма, когда алкоголь заменяет любовь к родине, а мечты о возрождении тонут в виски и бессмысленных речах. Наверное, я несправедлива, просто так написано в 12 эпизоде.

Триест. День первый.

Это была наша первая Джойсовская школа, первая поездка в Италию, первая конференция, которая не была профессиональной. Наверное, я струсила и не стала регистрироваться. Школа была на английском, мы ожидали чопорных англичан или ирландцев, мы боялись филологов. И еще совсем не хотелось сидеть целый день в незнакомом языке, когда за окном лето и Италия. Но все оказалось не так, как мы думали. Во-первых, погода радовала своей готовностью запереть нас в помещении и целую недели над Триестом висела грозовая туча. Во-вторых, филологи оказались веселыми, ехидными людьми, готовыми говорить про Джойса часами, а потом распевать в баре песенки из его книг.

Очень трудно писать по-порядку, потому что реальность смешивается с книгами, а потом путается с воспоминаниями Джойса, Норы, о них. Я ехала не на конференцию, я ехала встретиться с Джойсом, потому что была убеждена, что он в Триесте, а не в Дублине, как принято считать. И я его нашла.

Дама идет быстро, быстро, быстро… Чистый воздух на горной дороге. Хмуро просыпается Триест: хмурый солнечный свет на беспорядочно теснящихся крышах, крытый коричневой черепицей
черепахоподобных; толпы пустых болтунов в ожидании национального освобождения. Красавчик встает с постели жены любовника своей жены; темно-синие свирепые глаза хозяйки сверкают, она суетится, снует по дому, сжав в руке стакан уксусной кислоты… Чистый воздух и тишина на горной дороге, топот копыт. Юная всадница. Гедда! Гедда Габлер!

Лешка читает это отрывок из «Джакомо Джойса» по-русски на открытии школы. Это традиция, все иностранцы читают описание Триеста из единственного рассказа Джойса не о Дублине. Читают на родном языке: русский, греческий, румынский, турецкий, бенгальский… Дама идет быстро, быстро, быстро… Языки сменяют другу друга, получается многоголосная многоязыковость как у Джойса в «Поминках по Финигану», как на улицах Триеста, который итальянский, австрийский, словенский. В городе говорят на lingua triestina, и это только немного итальянский, в городе самая большая церковь — это синангога, и язык вечного народа тоже вплетается в триестино, растворяется в нем.

Мы едем из Любляны на открытие под проливным дождем, такого урагана в Словении давно не было, мы боимся опоздать, а водитель — русский музыкант, ждущий ангажемент в оркестре, рассказывает нам о Словении.

Триест серый и свежий после дождя, при входе в стойках для зонтиков стоят намокшие защитники своих хозяев, принявшие удар стихии на себя. У нас нет зонтов. Лешка бежит в зал, а я присаживаюсь на банкетку. В музее тихо, я могу видеть небольшой зал и слышать, что в нем происходит. После чтения и вступительной речи начинается концерт.

Нора Барнакл и Джеймс Джойс приехали в Триест в 1904 году. Они не женаты, 22-летний Джеймс, который «ушел из Церкви» в 18, когда получал образование в одном из блистательнейших институтов Дублина, принципиально не хочет венчаться. Двадцатилетняя Нора, работавшая горничной, пока не встретила Джеймса, не думала о замужестве. Рядом с ней Джеймс, он высокий, красивый, отлично поет, любит ее прямо с того первого их свидания 16 июня 1904 года, и в Триесте он собирается работать учителем английского. Что еще нужно?

20 октября 1904 года они стоят на вокзальной площади Триеста и решают, что делать. Потом Джеймс отправляется на разведку, а Нора остается сидеть на лавочке.

Концерт длится долго, Дублинский хор Триеста — это человек 20 милейших старичков, которые поют все песни, которые встречаются у Джойса. На входе можно было взять песенник и подпевать им, только не все догадались это сделать, и не все готовы петь. Еще только самое начало, и только те, кто приезжает не в первый раз, знают, как здесь весело и спокойно. Я сижу на лавочке в фойе музея и наблюдаю, как готовят фуршет. Официанты: юноша и девушка расставляют бокалы, раскладывают салфетки, потом целуются, потом откупоривают бутылки, опять целуются. Все делается быстро и слаженно. Я перемигиваюсь с дядькой-пиратом, который носит блюда с едой из соседнего кафе. Ох хромает, но продолжает резво курсировать из двери в дверь, успевая бросить мне парочку слов на итальянском. Это знакомство поможет мне не остаться голодной в этот вечер.

Нора ждет Джеймса на лавочке возле вокзала, но его нет. Джеймс пошел в бар, где услышал английскую речь. Это матросы, которые отдыхают на берегу между рейсами, они готовы поделиться впечатлениями о городе, но внезапно австрийская полиция забирает всех в участок. Джойс оказывается вместе со всеми в камере, и там уже не уверены, насколько вопросы молодого человека связаны с полицейским налетом. Отвечать уже никто не собирается, и Джеймсу остается ждать, пока все проясниться, а Норе ждать Джеймса. Может быть, ей тоже повезло как мне, и добрый итальянский пират угостил ее булочкой с колбасой.

В зале замолкает музыка и прекрасный тенор начинает петь «Девушку из Огрима». Замолкают все, и даже музейные служители идут в зал послушать. Я стою на лестнице, как жена Габриэля из рассказа «Мертвые». Сначала я слышу тенора, который поет в музее в Триесте, потом , потом Стивена, который идет по серой рассветной улице Дублина, а потом я слышу Джойса. Это он поет для Норы бесконечную песню о бедной ирландской девушке, которая мокнет под дождем с ребенком на руках под стенами замка, куда ее никогда не пустят.

Наша первая ночь похожа на ночь Норы и Джеймса в Триесте. В хостеле на улице Марии дель Мар, который забронировала Школа, нет комнат для двоих, да и работают они до шести вечера, а потом персонал расходится по домам, и найти дежурного очень сложно, благо город небольшой. Тех, кто приехал один, кое как размещают в хостеле. Супружеская пара из Лондона уходит в другой отель, который они нашли накануне, нас с Лешкой после бесконечный переговоров по телефону тоже размещают в соседнем отеле, но комната в полуподвале, и только позднее время суток и уверенность в том, что никто не будет нами заниматься в девять вечера в Триесте, оставляет нас в подобных условиях. Утро вечера мудренее.

А Нора и Джеймс находят место в пансионе на улице Сан Николо.

Испанский дневник, второй завтрак

«Сегодня не день сырого пороха», — я стою перед витриной с обломками старого испанского фрегата. В первый мадридский день ноги сами вынесли нас к морскому музею, и хотя на улице стоял теплый вечер и хотелось погреться, мимо пройти мы не смогли. «Hoy no dia de mojar la polvora», я смогла перевести это сама, — «Так вот что тогда было! просто был не день сырого пороха!»

28 февраля мы проснулись в Валенсии с одной и той же мыслью: «Пора!» До этого мы два дня слонялись по городу, ругались из-за ерунды и явно теряли время. Люфтганза украла у нас один Валенскийский вечер и целый день отдыха, мы не встретились с Ксенией, проспали несколько часов во Франкфурте, и были разочарованы. «Пора!» — было про поход. Поход планировался давно, еще с осени. Осенью мы обследовали пригороды Валенсии и катались на электричке в разные маленькие городишки, переходили из одного в другой и мечтали о горах. Потом была книжка с маршрутами на испанском, купленная в магазине карт и атласов, а потом нашелся сайт с туристическими тропами. Я выбирала маршруты, искала их в гугле. Один был просто идеальный — 39 км через горный заповедник из уже знакомой Бетеры в какую-то Сегорбе, где был идеальный вечерний автобус, довозящий нас прямо до отеля. Остальные маршруты были хорошие, можно было бродить по горам, подходить к монастырю, на фотографиях люди шли мимо прекрасного пруда, бодрые и веселые. По дороге были стоянки для автомобилистов и даже пивнушка. Конечно, большую часть пути нужно было пройти без дозаправки, потому что следующая пивнушка была уже в Сегорбе. Я решила, что идти будет не сложно, ведь Лешка пробегает 42 км за три с половиной часа, а тут поменьше и пешком.

Вот до тех гор прям рукой подать

Первой ошибкой было выспаться. Мы выспались, позавтракали, все обсудили и вышли из дома только часов в 10 утра, чем сократили свой световой день часа на два-три. Потом оказалось, что электричку нужно ждать минут 20, и мы расположились в маленькой кафешке с круассаном и кофе. Чем не второй завтрак. Это был уже пригород, станция Семинария. Оказалось, что это огромный институт для юношей и девушек, которые и ехали с нами в вагоне, расположившись на полу.

В Бетере мы запаслись водой, шоколадками и булками, и пошли по направлению к горам. Потом оказалось, что до горного заповедника было восемь километров, и шли мы вдоль проселочной дороги. Вполне можно было подъехать на такси, кабы знать, но мы ведь пешеходы, и тогда мы был не шли вдоль военной базы, что определило всю нашу поездку. Пока тянулась база, легкомысленно огороженная обычной колючей проволокой, мы рассуждали о партизанах, о способах перелезания через проволоку, и даже разработали совершенно ненужный в нашей ситуации план проникновения куда-либо за колючую проволоку.

Парк начался неожиданно и сразу отвлек нас от военных мыслей. Мы шли мимо сосен, встречали пасущихся лошадей, фотографировали дикие нарциссы и уворачивались от велосипедистов. План был простой: два часа идем, потом привал с шоколадками. Пивная оказалась закрыта на зимний период, а то бы мы там еще зависли на час.

Через часа два нормальный асфальт кончился и велосипедисты не мешали. По обеим сторонам дороги росли деревья, уже не похожие на сосны, и нарциссов не было. Тут меня стали посещать мысли о шоколадках и закрытой пивной. Я вспомнила «Властелина колец» и вопрос Пипина: «Интересно, а он знает, что такое ланч? а полдник? А ужин?» Как и в фильме, мой Арагорн не стал заморачиваться об обеде, а просто выдал мне шоколадку. Потом начались виноградники, земля стала оранжевая, и мы вошли в кипарисовую аллею. Это была дорога к монастырю. Справа вдалеке стояла маленькая, разрушенная церковь, которая так и манила Лешку подойти. Но трезво рассчитав свои силы и расстояние до церкви, мы удержались. Огромный монастырь стоял в стороне от дороги, и пройти к нему было нельзя. Уж не знаю, почему на сайтах фотографии показывали, как люди ходят по аллейкам, но на воротах висел недвусмысленный плакат: «вы не можете зайти, уважайте наше уединение». «Это потому что монастырь женский», — сказал Лешка, «В мужские всегда можно заходить». Мы сфотографировали издалека собор, виноградники и пошли к акведуку, который перекинулся через дорогу гигантскими арками. Везде были системы сбора и слива воды, стоит колоссального труда ухаживать за виноградниками и мандариновыми садами на такой высоте. Монастырь был XIII века, и мы стали размышлять о Фоме Аквинском и о путешествиях на осликах между монастырями.

Церковь вдалеке

Тсссссс

Акведук

После монастыря асфальт закончился окончательно и нас окружили горы. Стало влажно, внизу в расщелине шумела речка, зелень стала насыщенной, дорога стала забирать наверх, а слева выросла гора со множеством пещер. Возможно, я зря отказалась идти туда. Тогда бы мы полазали по пещерам и вернулись в Бетеру, потому что уже бы стемнело… Но мы отложили пещеры до следующего раза и начали карабкаться наверх к перевалу. Справа вниз спускалась дорога к странной большой вилле. Уж не знаю, что там и что там. Можно ли туда подъехать на машине, и нужно ли.

Вилла

Остановившись наверху, мы оглянулись назад. Между горами светилось море и Испания. Красиво, пасмурно, ветрено. И тут я поняла, что прошли мы всего четверть, и что впереди совершенно неизвестные 30 км гор. «Ну и почему я не остановилась на прекрасном маршруте на 15 км до монастыря и обратно?» — подумалось мне. А потом, вот оно: «Они подложили сырой порох, Карл!» — закричала во мне такая несчастная, такая преданная Марта. Ведь где-то в глубине души я всегда знала, что от монастыря мы обратно не повернем, если на дороге не будет огромного шлагбаума с нарядом внутренних войск. А шлагбаума не было, значит мы все равно пошли бы, только в неизвестность, а так мы идем в Сегорбе, ну и что, что Сегорбе это за 30 км. Идем же и тропинка в телефонном навигаторе есть, и шоколадки и вода. Просто сегодня «не день сырого пороха».

Вон оттуда пришли

Продолжение будет.

Испанский дневник, первое

Парижская выставка 1937 года. Напротив павильона Нацисткой Германии с раскинувшим крылья орлом высится серп и молот в руках мускулистых советских рабочего и колхозницы. Империи грозят друг другу, а рядом в павильоне Испании на одной из стен висит картина Пабло Пикассо.

Республиканское правительство попросило его, и он откликнулся. Восемнадцать квадратных метров боли — «Герника». 1937. Россия, Германия и Италия пробуют свои силы на испанской земле. Гражданская война началась в Испании в 1936. Обнищавшая, задыхающаяся от неумной власти аристократии и церкви, Испания выбрала республиканское правительство, которое не справилось ни с нищетой, ни с бедами. Черная Испания и ее король ушли, церковь была отделена от государства и не могла уже влиять на положение в стране, но свет не победил. И тогда военные решили взять власть в свои руки. На стороне республики сражались советские романтики или прагматики, «чтоб землю в Гренаде» ну, а там уж как получится. На стороне Франко выступала Германская авиация и 40 000 итальянских солдат и офицеров. Гибли люди, рушились дома, горели рощи. Все это мы видели с Лешкой, когда шли через перевал Порта Коели — разрушенные церкви, брошенные виллы, заросшие оливковые сады.

В 1936 году днем, 26 апреля самолеты Люфтвафе сбросили сорок тонн бомб на город Басков — Гернику. В Гернике были военные заводы, стратегический мост и солдаты республиканской армии, и логично предположить, что удар должен был уничтожить только их, но к вечеру город превратился в руины, а местные жители обезумели от горя и страха.

«Герника» висит в музее Королевы Софии. К ней долго идешь по каменным коридорам бывшего госпиталя, огромные окна, внутренний дворик, тянутся палаты, в которых уже нет больных, только картины — Сальвадор Дали, еще понятный, читаемый, светлый. Пикассо. Черная Испания Гутьерреса Солана. Начинает подступать тревога. Женщины в белых платьях уступают место хронике Гражданской войны, плакатам, смуглым лицам солдат, женщинам, тянущим за руку детей в безопасное место. А потом мы наткнулись на искаженное слезами женское лицо — ужасное, уродливое. Я не помнила его на картине, которую видела в репродукции, но оно точно было из Герники, для «Гернике».

После эскизов сама картина выглядит бережной. Как будто Пикассо решил убрал страсть и ужас, а оставил только горе. Черное и белое — растерзанная лошадь, бык, почему-то узнаваемое из фильма Медема лицо мужчины, плачущая женщина не так уродлива. И хочется скрыться от страшного света электрической лампочки в черном уголке этой картины, чтобы не видеть страданий. Почему-то именно в Испании всегда знаешь, что с небес упал именно ангел света…

На весенней выставке в Париже картину не заметили.


павильон Испании, 1937

Корбюзье писал, что«„Герника“ видела в основном спины посетителей». Пикассо как та Кассандра прокричал в пустоту. Европа не поверила, не захотела заметить. Слишком красив был орел, слишком страшны рабочий и колхозница. Один город в Испании ничего не значил. А через несколько лет вся Европа превратилась в Гернику. И мир рассыпался на фрагменты. Реальность перестала быть целой, только фрагменты, выхваченные из света и тьмы. Любая целостность врала и была просто пропагандой. И только спустя много лет смогла появится линия.

Я не знаю, что думал о Гернике Франко. Картина долгие годы хранилась в Америке, но Испания во Второй мировой войне не участвовала. Франко послал на войну только «Голубую дивизию» — 18 693 человек, избавившись от особо рьяных вояк. Всего испанцев, прошедших через дивизию было около 40 тысяч человек. А Гитлеру точнее его послу Дикхофу, Франко сказал, что «такая осторожная политика отвечает не только интересам Испании, но и интересам Германии. Нейтральная Испания, поставляющая Германии вольфрам и другие продукты, в настоящее время нужнее Германии, чем вовлечённая в войну». И может быть, он и не пустил Вальтера Бельямина, но евреев Испания прятала, и приют солдатам давала всем.

А мы решили разобраться во всем этом. На этот раз Испания решила показать нам не только сокровища Веласкеса и Гойи, но и начала объяснять что-то про совсем недалекое прошлое. Да и на Франко мы взглянули по-другому.

Баальбек, Бунины, мы. 1907, 2015

Вера Николаевна и Иван Алексеевич добрались до Баальбека. Где раньше был вокзал, сказать сложно. Город с тех пор сильно вырос и разлился по равнине Бекаа: много домишек, много частных вилл с виноградниками и полями кукурузы.
Бунин написал рассказ «Храм Солнца», в котором так же как Вера Николаевна проделал путь от Бейрута до Баальбека. Интересно, что тогда и речи не шло о римских храмах. Не было храма Юпитера, не было храма Бахуса, были Большой и Малый храмы Солнца или Ваала. Может, так оно и правильнее. Вино в долине Бекаа делали еще задолго до римлян, собственно там его и начали делать, и виноградные лозы на Малом Храме говорят только о том, что Бог Вина, как бы он там не назывался, здесь тоже был.

Итак,

Текст из воспоминаний В.Н.Буниной-Муромцевой «Берегами памяти»

«Баальбек — развалины огромного храма, вернее храмов, самых древних и самых огромных из всех когда-либо созданных рукой человеческой.
Как показывает само название, они были посвящены Ваалу, богу Солнца.
За Баальбеком — пустыня, хотя земля и плодородна.
От огромного города, который на своем веку перетерпел так много и от людей и от стихии, осталось маленькое селение, а от храма — шесть исполинских колонн, которые мы по пути с вокзала в город неожиданно увидали над развалинами, вокруг которых зеленели сады.

Вдруг загремел гром. «Успеем ли добраться до отеля сухими?» — подумали мы.
Успели. Но тотчас же начался ураган с грозой и градом.
В нашей комнате балкон. После грозы мы долго не можем оторвать глаз от этих знаменитых шести колонн, которые так легко возносятся в небо, уже ясное и спокойное.
— Однако, нужно, пока еще не поздно, пойти туда, — говорит Ян.

Мы долго бродим среди этих циклопических развалин, с каким-то недоумением взираем на колонны, которые вблизи кажутся еще более исполинскими.
Подробно описывать храмы Баальбека я не буду, — слишком это трудно и сложно. Скажу одно: все время среди этих развалин я испытывала изумление и восхищение, и легенда о титанах уже не казалась мне легендой.

Мы оставались среди руин до самого заката, то есть до того времени, когда вход в них запирают. Неужели боятся, что их раскрадут?
Ян, отвоевывая лишние полчаса у нетерпеливо ожидавшего сторожа, ждавшего нашего ухода, взбирается к подножию колонн, и мы долго не можем дозваться его.

За обедом мы делимся впечатлениями. Ян восхищается тем, что он видел у колонн: сочетанием бледно-голубого неба с этими оранжево-красноватыми «поднебесными стволами», безбрежной зеленой долиной, простирающейся за ними до хребтов, тишиной, нарушаемой лишь шумом воды…

После обеда Давид Соломонович доставил нам большое удовольствие — он играл Бетховена, и играл очень хорошо. Он уже несколько лет перед этим посвятил себя Бетховену, читал о нем лекции, играл только его. Он очень любил говорить о нем, чувствовалось, что он живет им.
Вышли пройтись, полумесяц высоко стоял над развалинами и лил на них свой волшебный свет. На окраине селения мы остановились. Тут Ян неожиданно стал читать стихи. Он читал (все восточные свои стихотворения) как-то особенно, я никогда раньше, да, пожалуй, и потом не слыхала такого его чтения. Кажется, никогда в жизни не волновали меня стихи так, как в эту месячную ночь.

В стихотворении о Стамбуле Шор возмутился «кобелями», нашел это слово недостойным поэзии.
Возник короткий, дружеский спор. Ян доказывал, что нет слов поэтических и прозаических, что все зависит не от самого слова, а от сочетания его с другими, от темы. И кстати рассказал, как раз он застал Бальмонта, что-то вписывающего своим четким почерком в книжечку. Он спросил, не стихи ли он пишет? Бальмонт ответил, что он записывает «сладостные слова»: пустыня, лебедь, лилейность и так далее. Но Шору Бальмонт, по-видимому, был ближе…
Я еще была в постели, когда Ян убежал еще раз взглянуть до отъезда на Храм Солнца.
Я воспользовалась свободной минутой и написала письмо брату Мите, это был день его рождения. Сохранилось ли это письмо или погибло за эти ужасные годы?

По железной веточке мы направляемся опять к Райяку, где пересядем на поезд, идущий в Дамаск.
Вагон пуст, и мы стоим, каждый у своего окна, стараясь крепко запечатлеть в себе все эти развалины, колонны, так хорошо, по-утреннему, освещенные солнцем, в честь которого они и были воздвигнуты. Потом, когда они скрылись, мы смотрим на мирную долину, на полосатые гряды Ливанских и Антиливанских гор.
В Райяке приходится ждать поезда довольно долго, но почему-то даже и это весело.
За завтраком на вокзале мое внимание привлекают два француза. Один — очень красивый блондин. Оба отлично одеты. Кто они? Куда едут?
Дамасский поезд идет сначала по той же долине, над которой царствует Гермон.
Поезда здесь не спешат. В вагоне мы опять с туземцами. Есть и белые чалмы, и красные фески, и закутанные женщины».

Я думаю, Вера Николаевна не обиделась за наши иллюстрации. Скорее всего, они остановились в том же отеле, и провели прекрасную ночь, болтая, слушая музыку и стрекот цикад.

Возможно, она даже смотрелась в зеркальные створки того же шкафа…

А это ссылка на рассказ Бунина «Храм Солнца» я уж не стану его иллюстрировать, он прекрасен, и наполнен переживаниями, открытиями, любовью.

http://iknigi.net/avtor-ivan-bunin/29115-hram-solnca-ivan-bunin/read/page-1.html

И лешкина фотка — закат

Ливан, Бунины, 1907

10 апреля 1907 года И.А.Бунин написал у себя в дневнике: «Отъезд с В(ерой) в Палестину». Вера Николаевна Бунина-Муромцева более многословна: «И вот наступил день 10 апреля 1907 года, день, когда я резко изменила свою жизнь: из оседлой превратила ее в кочевую чуть ли не на целых двадцать лет», — напишет она потом в своих воспоминаниях «Беседы с памятью». Отрывки из дневников и воспоминаний выйдут в 1980-х сборником «Устами Буниных». И странным образом в этом сборнике не будет воспоминаний о Ливане, ни о Бейруте, ни о Баальбеке, который произвел огромное впечатление на Бунина и стал предметом его рассказов и стихов.
«Беседы с памятью» никогда не издавались отдельной книгой, поэтому я раздобыла журнал «Грани», где в 1960 г. они были полностью опубликованы. Итак, Ливан для Буниных.

Это было их «свадебное» путешествие. Свадьбы не было, а путешествие было. Путешествие, о котором можно только мечтать. Греция, Египет, Палестина, пароходом, поездом, в фаэтоне. Вера Николаевна все подробно описала, Иван Алексеевич превратил впечатления я литературу.
23 апреля в Иерусалиме Бунины строят планы дальнейшего путешествия:

«Выбираем морской путь до Бейрута, а оттуда на Баальбек, Дамаск, Генисаретское озеро, Тивериаду, Назарет, Кайфу, Порт-Саид, Каир и Александрию, из Александрии же прямо в Одессу, из Одессы в Москву, а на лето в деревню».

Прекрасный план.

«Бейрут смотрит на север, а потому море у его ног печальное. Город сирийский, восточный, без всяких памятников. Европейцы, главным образом французы, — чиновники или занимаются торговлей. Сирийцы — народ красивый. Богатые живут в довольстве, но, вероятно, очень скучно.

Мы ездили по городу, выезжали за заставу: там много садов, вилл, увитых глициниями и другими цветами. За обедом пили густое палестинское красное вино.
Вечером мы распрощались со стариком Шором, прощанье было сердечное, — он очень доброжелательно относился к нам. Мы так с ним больше и не встретились. Вероятно, он уже умер. Ведь в то время ему было лет семьдесят. Мы о нем сохранили самые лучшие воспоминания как о человеке добром, мудром и религиозном.
Ян меня очень напугал: проснувшись, стал жаловаться на сердце, уверял, что умирает, ему казалось, что у него жар.
— Что делать, — говорил он печально и со страхом в глазах, — придется сейчас вместо вокзала ехать на пароход, благо он еще здесь, а то заедем Бог знает куда, и что ты станешь делать, если я расхвораюсь.

— Да ты мерил температуру? Померяй, если жар, то что же делать, как ни грустно, сядем на пароход, — сказала я.
— Хорошо, только ты все-таки попробуй мне лоб.
Пробую, — странно: сначала кажется горячий, а потом нормальный…
Через 15 минут смотрю на градусник — 35,8. Как впоследствии выяснилось, Ян всегда чувствовал себя плохо, когда ему приходилось жить у самого моря.
Половина седьмого мы сели на извозчика и отправились на вокзал.
Дорога между Бейрутом и Баальбеком красива и разнообразна: сначала море, сплошные сады, виллы в цветах, затем мы поднимаемся по змеевидной дороге, которая на некотором расстоянии делается зубчатой. Я впервые еду по железной дороге в горах и поражена великолепием открывающихся картин. Едем мы в третьем классе, — на востоке мы ездим всегда днем в третьем классе, — здесь обычно можно увидеть что-либо интересное из туземной жизни, всмотришься в лица, в нравы. Но я больше смотрю в окно. Чем выше взбирается наш поезд, тем становится все прохладнее. Море то скрывается, то снова показывается и с каждым разом делается все просторнее и безбрежнее, так же, как и небо, а Бейрут опускается все глубже и кажется все мельче и мельче.»

Бейрут, 1902 год

Нам везет меньше, мы можем передвигаться только на такси, а названия городов выспрашивать в того же таксиста, который не всегда понимает, что от него хотят.

«После Софара море пропало, мы уже в глубинах Ливана, и перед нами радостно сверкает над горной цепью какая-то новая снежная гора, вся как бы в серебряных галунах.
Перевал мы делаем около 11 часов утра. Тут уж настоящая горная свежесть, хотя высота и небольшая, всего 5000 футов над уровнем моря.
Ян чувствует себя совсем здоровым, очень весел, радуется, что не поддался утренней слабости.
После перевала — большой туннель. За ним огромная долина, на которой много распаханной земли. Теперь мы находимся между Ливаном и Антиливаном».

Туннель, наверное, разрушили в ходе войны, как собственно и всю железную дорогу. Случайно в одном из селений нам повезло увидеть старую железно-дорожную станцию и то, если бы Билл не обратил наше внимание, мы бы приняли ее за обычный дом, даже сфотографировать не успели.

«Красивый туземец, указывая рукой в окно, говорит:
— Джебель-Шейх!
Ян вскрикивает:
— Да, это Гермон! Как же это я забыл? А снег на нем как талес. Не правда ли, Давид Соломонович?
— Да, похоже, — подтверждает Шор.
— Что такое «талес»? — спрашиваю я.
— «Талес», — объясняет Шор, — это полосатый плат, которым евреи покрывают голову во время молитвы.
В Райяке пересадка на Баальбек».

Если едешь на машине, то Райяк остается в стороне. Сейчас там военный аэропорт, а поворот на Дамасское шоссе раньше, в Чтауре.

«Почва тут красноватая, в редких посевах.
— Недаром, — говорит Ян, — существуют легенды, что рай был именно здесь, — вот и та самая глина, из которой Бог вылепил Адама…
Слева закрывает горизонт цепь Ливана, испещренная белыми лентами снега, а справа возвышается Антиливан.
— Вот откуда, — говорит Ян, который все время, не отрываясь, смотрит в окно, — вот откуда все эти полосатые хламиды, талесы, полосатые мраморы в мечетях! Все отсюда!»

В другой раз рассказ Веры Николаевны с моими фотографиями ))