Парк

Когда-то в Бейруте был лес. Бейрут изначально был очень зеленым городом, сады окружали виллы, на площадях обязательно росли пальмы, были разбиты клумбы, вдоль набережной шла аллея. Сейчас от всей этой растительности остались отдельные деревья. Вдруг около нового дома стоит старая-престарая олива, за оградой разрушающейся виллы вьется плющ, растут пальмы. На окраине за Национальным музеем и ипподромом был лес. Сейчас эта территория называется Парк, и даже сам парк есть. Он за высокой оградой и его окружают солдаты.
Впервые мы видим парк, когда едем на такси в Баальбек. Сначала Хашид нам показывает роскошную виллу — дом консула Франции. «Французы от нас ушли, оставили нам мандатную систему и вот этот участок земли в несколько гектар тоже оставили за собой. Это лучшая вилла в городе и сад там большой и красивый», — рассказывает Хашид.

Конечно, вход туда закрыт. Это территория Франции. Рядом за высокой оградой зеленеет территория ипподрома. Мы туда не дошли, там тоже красиво, устраиваются ярмарки. А вот напротив — Парк. Это место у меня значится в списке «Хочу сходить» вместе с Ашрафией и Национальным музеем. «Парк закрыт для посещения», — продолжает свою экскурсию Хашид, даже не подозревая, что ставит крест на моих планах. — «Здесь раньше был лес. Ну лес не лес, а такой густой парк, но здесь бандиты обосновались в войну. И когда еврейская армия бомбила Бейрут, она весь этот лес под чистую уничтожила. Теперь его восстанавливают, посадили деревьев, но пока не вырастут, никого не пускают. В парке, действительно пусто, но деревья уже высокие, давно, наверное, посадили».

В парке мы оказываемся случайно, даже не надеясь. Нас туда отводит Марина. В один из дней они созваниваются в Лешкой и договариваются встретиться около Музея. Я в этот день собираюсь в музей Сурсок. Это частный музей, он открыт только утром. Старинная вилла в стиле мавританского модерна приспособлена для хранения коллекции современного искусства семьи Сурсок.

Добравшись до Сурсока, мы узнаем, что музей был закрыт несколько лет, и вот сегодня в пять его открывают, но сейчас вход закрыт. До встречи с Мариной еще часа два и мы слоняемся по старому Восточному Парижу — лестницы, дома на холме, закрытые дворики с фонтанами и цветами. Все замечательно пока не звонит Марина, которая ждет нас на ступеньках Национального музея, потому что Сурсок в Бейруте не любят и Музеем не называют. Нам еще портье утром говорил, что мы зря туда идем. Они даже не знали, что он закрыт был, никто не заметил. Мы несемся к Национальному музею. Внутрь идти уже некогда, он скоро закроется, в другой раз. «Я лучше вас с парк отведу», — говорит Марина. — «Я там каждое утро бегаю». На наши недоуменные взгляды она отвечает, что в парк пускают по пропуску, который можно получить в военной администрации. Дают его работникам французского посольства, врачам и инженерам. Марина — врач и может бегать по утрам в тени эвкалиптов и оливок. «Надо пользоваться тем, что местных не пускают, и они там с кальянами под каждым кустом не сидят», — заявляет Марина, как прекрасная представительница колонизаторов. Оказывается, местным вход закрыт, и бейрутцы даже устраивали демонстрацию «Парк только для блондинов» — накупили себе белокурых париков и пикетировали вход, но пока безрезультатно. Парк пустой, мы встречаем только бегунов. Марина всех знает — этот из посольства Франции, этот врач…
Оказывается, в 80-х тут и правда обосновались военные образования. Свекровь Марины — акушерка приходила сюда делать уколы пенициллина раненному военачальнику. Ее проводили под конвоем каждый день. Уж не знаю, почему ее. Может, знакомая была…
Парк небольшой, в Москве его бы назвали сквер или просто зона отдыха. Здесь есть несколько старых эвкалиптов и я набираю веточек. Марина сказала, что их можно заваривать от кашля.
Парк граничит с шиитским районом Бейрута. Туристов туда не пускают. Это зона закрытая. Конечно, не прогонят, не департируют, но мягко скажут, что не надо сюда ходить. Там часты провокации, взрывы. И даже не поймешь кто кого зачем взорвал. Сейчас район готовится к Ашуре. Точнее тогда он готовился. Это время поминовения Хусейна — внука пророка Мухамеда, дни самобичевания. На стенах черные транспаранты.
Ашура — по-арабски десять. Десятый день месяца Мухаррама — по Корану, это день сотворение Небес, Земли, ангелов, первого человека — Адама. В этот день Ковчег Ноя причалил к суше после долгих странствий по водам всемирного потопа, а пророк Муса со своими последователями спасся от войск египетского фараона, преследовавших его до вод Красного моря, родился пророк Ибрахим, а пророк Иса вознесся на небеса.
В этот день от рук врагов погиб Хусейн.
Наверное, для нас выглядит дико, но для шиитов этот день самобичевания, день крови, день скорби.
Ашура началась 23 октября, сейчас там пост.
В шиитском район мы оказываемся в Биллом, который вез нас из Батруна и заблудился. В результате мы минут сорок колесим, лавируя между бочек и черных палаток. Билл открывает окно и громко кричит адрес который нам нужен, а из соседних машин машут руками, куда нам ехать. В конце концов мы останавливаемся около поста полиции и, перегородив улицу, выспрашиваем дорогу, в это время вся улица нам сигналит, и услышать что-либо проблематично. Мы, наконец, вырываемся. Сначала Билл кричит, что узнает какой-то дом, а потом я вижу ипподром — через десять минут мы уже стоим у подъезда дома Фреи.

Баальбек, Бунины, мы. 1907, 2015

Вера Николаевна и Иван Алексеевич добрались до Баальбека. Где раньше был вокзал, сказать сложно. Город с тех пор сильно вырос и разлился по равнине Бекаа: много домишек, много частных вилл с виноградниками и полями кукурузы.
Бунин написал рассказ «Храм Солнца», в котором так же как Вера Николаевна проделал путь от Бейрута до Баальбека. Интересно, что тогда и речи не шло о римских храмах. Не было храма Юпитера, не было храма Бахуса, были Большой и Малый храмы Солнца или Ваала. Может, так оно и правильнее. Вино в долине Бекаа делали еще задолго до римлян, собственно там его и начали делать, и виноградные лозы на Малом Храме говорят только о том, что Бог Вина, как бы он там не назывался, здесь тоже был.

Итак,

Текст из воспоминаний В.Н.Буниной-Муромцевой «Берегами памяти»

«Баальбек — развалины огромного храма, вернее храмов, самых древних и самых огромных из всех когда-либо созданных рукой человеческой.
Как показывает само название, они были посвящены Ваалу, богу Солнца.
За Баальбеком — пустыня, хотя земля и плодородна.
От огромного города, который на своем веку перетерпел так много и от людей и от стихии, осталось маленькое селение, а от храма — шесть исполинских колонн, которые мы по пути с вокзала в город неожиданно увидали над развалинами, вокруг которых зеленели сады.

Вдруг загремел гром. «Успеем ли добраться до отеля сухими?» — подумали мы.
Успели. Но тотчас же начался ураган с грозой и градом.
В нашей комнате балкон. После грозы мы долго не можем оторвать глаз от этих знаменитых шести колонн, которые так легко возносятся в небо, уже ясное и спокойное.
— Однако, нужно, пока еще не поздно, пойти туда, — говорит Ян.

Мы долго бродим среди этих циклопических развалин, с каким-то недоумением взираем на колонны, которые вблизи кажутся еще более исполинскими.
Подробно описывать храмы Баальбека я не буду, — слишком это трудно и сложно. Скажу одно: все время среди этих развалин я испытывала изумление и восхищение, и легенда о титанах уже не казалась мне легендой.

Мы оставались среди руин до самого заката, то есть до того времени, когда вход в них запирают. Неужели боятся, что их раскрадут?
Ян, отвоевывая лишние полчаса у нетерпеливо ожидавшего сторожа, ждавшего нашего ухода, взбирается к подножию колонн, и мы долго не можем дозваться его.

За обедом мы делимся впечатлениями. Ян восхищается тем, что он видел у колонн: сочетанием бледно-голубого неба с этими оранжево-красноватыми «поднебесными стволами», безбрежной зеленой долиной, простирающейся за ними до хребтов, тишиной, нарушаемой лишь шумом воды…

После обеда Давид Соломонович доставил нам большое удовольствие — он играл Бетховена, и играл очень хорошо. Он уже несколько лет перед этим посвятил себя Бетховену, читал о нем лекции, играл только его. Он очень любил говорить о нем, чувствовалось, что он живет им.
Вышли пройтись, полумесяц высоко стоял над развалинами и лил на них свой волшебный свет. На окраине селения мы остановились. Тут Ян неожиданно стал читать стихи. Он читал (все восточные свои стихотворения) как-то особенно, я никогда раньше, да, пожалуй, и потом не слыхала такого его чтения. Кажется, никогда в жизни не волновали меня стихи так, как в эту месячную ночь.

В стихотворении о Стамбуле Шор возмутился «кобелями», нашел это слово недостойным поэзии.
Возник короткий, дружеский спор. Ян доказывал, что нет слов поэтических и прозаических, что все зависит не от самого слова, а от сочетания его с другими, от темы. И кстати рассказал, как раз он застал Бальмонта, что-то вписывающего своим четким почерком в книжечку. Он спросил, не стихи ли он пишет? Бальмонт ответил, что он записывает «сладостные слова»: пустыня, лебедь, лилейность и так далее. Но Шору Бальмонт, по-видимому, был ближе…
Я еще была в постели, когда Ян убежал еще раз взглянуть до отъезда на Храм Солнца.
Я воспользовалась свободной минутой и написала письмо брату Мите, это был день его рождения. Сохранилось ли это письмо или погибло за эти ужасные годы?

По железной веточке мы направляемся опять к Райяку, где пересядем на поезд, идущий в Дамаск.
Вагон пуст, и мы стоим, каждый у своего окна, стараясь крепко запечатлеть в себе все эти развалины, колонны, так хорошо, по-утреннему, освещенные солнцем, в честь которого они и были воздвигнуты. Потом, когда они скрылись, мы смотрим на мирную долину, на полосатые гряды Ливанских и Антиливанских гор.
В Райяке приходится ждать поезда довольно долго, но почему-то даже и это весело.
За завтраком на вокзале мое внимание привлекают два француза. Один — очень красивый блондин. Оба отлично одеты. Кто они? Куда едут?
Дамасский поезд идет сначала по той же долине, над которой царствует Гермон.
Поезда здесь не спешат. В вагоне мы опять с туземцами. Есть и белые чалмы, и красные фески, и закутанные женщины».

Я думаю, Вера Николаевна не обиделась за наши иллюстрации. Скорее всего, они остановились в том же отеле, и провели прекрасную ночь, болтая, слушая музыку и стрекот цикад.

Возможно, она даже смотрелась в зеркальные створки того же шкафа…

А это ссылка на рассказ Бунина «Храм Солнца» я уж не стану его иллюстрировать, он прекрасен, и наполнен переживаниями, открытиями, любовью.

http://iknigi.net/avtor-ivan-bunin/29115-hram-solnca-ivan-bunin/read/page-1.html

И лешкина фотка — закат

Ливанский дневник

5 октября

Если у вас есть балкон в Хамре, вам уже больше ничего не надо и спешить особо некуда. Можно выйти в ближайший магазинчик за лепешками и купить там дюжину яиц, а заодно пообщаться с хозяйским попугаем, который говорит на прекрасном английском. Если захочется джема или сок, то можно добежать до супермаркета на рю 56, там же на углу можно купить горячую пиццу, а потом опять вернуться на теплый балкон и пить чай в креслах.

Однако мы-таки обшарили все местные книжные, зашли к Аяду в букинист на рю Жанны дАрк, прошлись по набережной и нашли прекрасный скверик на Эмиль Эддех стрит. В Бейруте зелени почти нет, и каждая клумба или чахлый пятачок с выжженной травой и пальмой посередине обозначены на карте как оазис с живительной тенью. Но сквер на Эмиль Эддех – это особый случай. Это совсем небольшой квадрат, засаженный на французский манер эвкалиптами и еще каким-то очень приятными деревьями, подстриженными огромными шапками. Посередине сквера большой круглый пруд. Сквер огорожен, он исторический и, наверное, сохранился еще с французских времен. Там полно детей, конкурсы, велодорожка по периметру и выставка с фотографиями при входе. Я чувствую себя Алисой, которая наконец пришла в «Тот прекрасный садик», но без злой червовой королевы.

В Бейруте ни в коем случае нельзя срезать углы и сокращать дорогу. Этого город не любит. Стоит вам поторопиться, и он обязательно преградит дорогу многоуровневым хайвеем или нагромождением заборчиков, строек и пустырей, а то просто выставит ряд отелей без возможности перейти на соседнюю улицу, и тогда вы рискуете целый час обходить все эти преграды.
Зато, если вы движетесь, не торопясь, и просто приглядываете кафе, чтобы приземлиться и выпить наперсток чудовищно крепкого ливанского кофе, город готов показать вам свои сокровища. Откуда ни возьмись появляются старые виллы позапрошлого века с резными балконами и парижскими ставнями, на перекрестках возникают новомодные церкви и мечети в стиле авангард.

Конечно, вернуть старый Бейрут, который видели Бунин и Твен уже нельзя, нет и города 1960-х с трамваями и кинотеатрами. Его можно увидеть только на старых фотографиях.

Вечером в номер к нам приносят бутылку вина. Мы сами не нашли, где можно купить спиртное. Вино густое, терпкое. Встать после бокала тяжело. Мы пьем его на балконе, заедая козьим сыром и лепешками. Теплый вечер полон арабских звуков: цикады, сигналы машин, пение, вырывающиеся из открытых окон авто, уличный гул южного города, когда вечером нет нужды уходить домой в тепло.

6 октября

Особенность ливанского пляжа состоит в том, что доступ к воде получает только максимально одетая женщина. Девчонки скачут в волнах в джинсах и футболках, дамы постарше одеты в туники или платья с длинными рукавами. Я в трикотажном платье-майке по колено длинной – самая раздетая женщина на протяжении трех километров. Кабинок для переодевания здесь тоже нет, поэтому максимум на что я могу рассчитывать, это зайти в воду по колено. Вода соленая, густая и очень теплая, кажется, что ты заходишь в тарелку с супом.
Ну а Лешка здесь – единственный плавающий мужчина. Остальной народ просто купается и дальше прибоя никого не видно. Мальчишки бегают друг за другом, мужчины постарше прыгают на волнах, редко кто проплывает саженьками метров пять.

Главное же удовольствие, конечно, кальян. Ароматом кальяна пропитан соленый, теплый, морской воздух. Сидя здесь, думаешь, что это самая счастливая часть средиземноморского побережья, самая довольная. Хотя вокруг моря столько прекрасных стран, умеющих отдыхать.
На пляже развеивается еще один миф о мужчинах и женщинах Ливана. Здесь скорее мужчины ухаживают за своими дамами. Мамам, женам и дочерям достаточно просто прийти и встать около столика. Мужчина расставит кресла, сходит за кальяном, все разведет, достанет еду, всех усадит и еще несколько раз проверит, все ли в порядке.

В последний день, сидя в шезлонге уже на закате, я понимаю, что никто из местных не знает, что можно фотографироваться с солнышком на ладошке. Все с удивлением смотрят на то, как я позирую, вытянув руки, а Лешка пытается поймать картинку. Им и так хорошо, с солнышком на небе.

Бейрут

Писать о Бейруте так же как о Москве не получится никогда. По двум простым причинам. Бейруту в отличие от Москвы около 4000 тыс.лет, а во-вторых, потому что от старого, а уж тем более древнего Бейрута мало что осталось, и то что осталось тает на глазах со стремительной скоростью.

На улицах Бейрута сложно представить экскурсионный автобус. Там и обычных автобусов-то нет, а по узеньким улочкам не проедет ни один «Экарус», а по скоростным трассам нет смысла и ехать. Здесь не ходят группки японцев с неизбежными фотоаппаратами и камерами. Здесь просто живут люди, и самое ценное в Бейруте – его повседневность, которую можно сфотографировать даже на айфон и увезти с собой, чтобы, глядя на теплый уголок Хамры или Ашрафии, греться у себя дома.

Много-много потерял Бейрут в войну 1975-1980-х. Исчез Даунтаун – теперь это вновь воссозданный центр города с часовой башней, отелями и кафешками, но похож он на ГУМ под открытым небом. Бомбы пощадили мечети и церкви, но жилые дома, старый рынок, паутина улочек между Баб Идрис и морем пропали навсегда, вместе с атмосферой Старого города. Я стою около памятника Мученикам посреди скоростной автодороги, машины летят, не замечая светофоров, вокруг пустырь, трасса, строительство очередных безликих многоэтажек. Я вспоминаю фотографию в книге про Старый Бейрут, с уютной площадью, окруженной желтыми двух-трехэтажными домами. Памятник, еще целый, не изрешетченный пулями стоит посреди зеленой площади. Если пойти от него в сторону порта, придешь на старый рынок – там овощи, фрукты, безделушки у антикваров. Сейчас рынок хорошо просматривается от памятника – это каменные руины со стрельчатыми окнами.

Но у Бейрута есть Хамра, и есть Ашрафия – два района, хранящие память о городе, и продолжающие жить, пить кофе, шуметь автомобильными сиренами и дышать воздухом, наполненным запахом кальянов, пряных цветов и автомобильных выхлопов (из песни слова не выкинешь).

Хамра переводится как Красный или Красная. У нас есть Красная площадь, у Бейрута – Красная улица. Это район около Американского Университета 1866 года постройки. Территория Университета занимает несколько гектаров вдоль побережья и выглядит этаким Оксфордом за высокой оградой. Улица Клементины, тянущаяся вдоль Университета – это собрание магазинчиков и кафе для студентов, и дальше в Хамру еще можно увидеть зазывающие плакатики: «Студентам скидка 30%». От Климентины идут улицы Омара Абу Азиза и Жанны дАрк. Мы обычно, так уж сложилось, живем где-то между этими улицами. Это самое уютное место в Бейруте. Другие две главные улицы, идущие параллельно Климентине – Хамра и Принца Эмиля. Тут полно кафе, магазинчиков, церквей, мечетей, и главное – салонов красоты, в основном мужских, где можно побриться опасной бритвой – и это будет самое неизгладимое впечатление от пребывания в Бейруте. Стоит это удовольствие на наши деньги – 350 рублей, а по времени занимает минут 10.

Недалеко от Хамры в переулке расположено кафе, которому скоро будет сто лет. С 1935 года оно принадлежит одной семье, и там, по словам Билла, лучший кофе в Бейруте, его еще можно и с собой купить. Это своего рода Жан-Жак, и свободные места там только ранним утром, когда студенты учатся. В остальное время столики заняты компашками с ноутбуками, тетрадками и учебниками.

Остальные переулки и улочки значатся по номерам и заблудиться в них не представляет особого труда, потому что особой логики в номерах не наблюдается и все они почему-то варьируются от 30-ти до 70-ти. Где переулок 1 или, скажем, 10 найти не получится никогда.
Этих переулках прячется отель, где снимали сцену из «Карамели». Комнату в этом почасовом отеле снимает главная героиня, чтобы устроить там день рождения своему возлюбленному. Возлюбленный не приходит, и вечер заканчивается опять в кругу подружек.
Когда Билл нам его показал, мы вспомнили, что сидели напротив в кафе буквально дня два назад. Мы как раз искали, где бы ранним утром выпить кофе и забрели сюда. Нас встретил официант, сварил Лешке кофе, вынес мне целую коробку чая «Твайнингс» на выбор – от ливанского кофе у меня вырубаются все жизненно-важные системы организма, начиная от вкусовых рецепторов и кончая опорно-двигательным аппаратом. Так вот «Твайнингс» — это очень круто, потому что обычно в кафе вам наливают Липтон, и даже не спрашивают, какой в это время суток Вы предпочитаете. Когда же Лешка пошел расплачиваться, ему сказали: «Извини, парень, мы не работаем. Это был подарок. Добро пожаловать в Ливан». Вот так.
Я тут же вспомнила, как мы утром пытались позавтракать в Довиле, и никтошеньки нас не пускал, и только в одном кафе, мы выпросили кофе. Уж о том, чтобы нам его подарить, никакой речи не шло.

Так вот отель мы не признали, потому что в фильме нет его вида с улицы, только внутри.

Другой район Бейрута – Ашрафия. Он находится по другую сторону Даунтауна, на холме и поэтому отличается от Хамры. Это христианская часть Бейрута, более богатая, и лучше сохранившаяся в войну. В отличие от Хамры, где старый город можно восстановить по отдельным домикам, здесь сохранились улицы и квартальчики. Крутые лестницы ведут вверх на параллельные улицы, или в тупиковые дворики, засаженные цветущими деревьями. За калитками слышны фонтаны. В этот раз мы обошли только прибрежную часть Ашрафии. Вглубь пройти времени не было, но Фрея сказала, что Ашрафия, которую помнит она, тоже исчезает. Она становится коммерческим районом, с сетевыми кафе и безликими домами – история нашего Арбата. Каждый раз я мечтаю туда попасть, и каждый раз что-то нам мешает, не хватает времени, не хочется тратить деньги на дорогой отель – а отели в Ашрафии дороже, чем в Хамре.

Ну про Парк и набережную в следующий раз.

ливанская еда

Любите ли вы еду, как любят ее в Ливане. Сказать, что здесь культ еды, домашней еды, это не сказать ничего. Ливанцы любят поесть, и они гурманы. Особенно они любят поесть у мамы. Ужин в родительском доме – это пять вечеров в неделю как обычное дело. Каждая девушка, которая выходит за ливанца, должна быть готова выучиться делать хумус, долму, кофту, всякие пирожки и сладости и производить их в промышленных масштабах к праздникам и посиделкам.
На самом деле есть там можно везде, в любой забегаловке. Конечно, странно это слышать от человека, который загибался от пищевой инфекции, но это было не отравление. Просто надо постоянно мыть руки, а мы об этом забыли, когда гоняли на машине в Батун. Ну и пиво с соленым арахисом – это просто оскорбление ливанской кухни, за что мы и поплатились.
Впервые ливанскую кухню мы попробовали в Москве, когда после какой-то выставки зашли компанией в ресторанчик «Симбад Мореход» на Никитском. После этого вечера у нас в семье еще долго существовало выражение: «Пойти поесть странной еды». В ресторанчике нам принесли огромное блюдо с разными закусками и подливками. Как я сейчас понимаю, хумус там был точно и не одного вида.
Этот подвиг мы повторили в этом году в Бейруте.

Новые знакомые пригласили нас в ресторан. Это семейная пара врачей, она русская, он – друз. Если бы мы знали, что пойдем в какой-то специально гурманский ресторан, мы бы накануне не налопались шаурмы в знакомом Барбаре, но что поделать. Марина предупреждала, что в Ливане умение готовить важно, но чтобы вот так. На пробу мы заказали почти все холодные закуски из меню и тут началось. Марина и ее муж, по очереди пробовали все закуски, сравнивали с тем, что уже ели раньше, что в ту или иную клала мама Гасана. «Ну неплохо, неплохо», — смаковала хумус Марина. – «Только я делаю по-другому. Зина, обязательно купи тахинную пасту, я пришлю тебе рецепт настоящего хумуса». «Ну вот это могло быть и лучше», — говорит она, пробуя пасту из запеченных и чего-то-там-еще с чем-то в чем-то баклажанов. Потом мы должны попробовать вегетарианскую долму, которая как-то по-особенному завернута, дальше следуют трубочки с сыром, и мы должны участвовать в разговоре о сыре, о том, где эти трубочки лучше печь на гриле или все-таки в духовке. Трубочки сменяются салатиком из одуванчиков, и это нам еще не повезло, что кактусы уже отцвели или не зацвели… вобщем не успели мы на кактусы. Лешка пытается выяснять политическую обстановку, говорить о литературе и поездке в Баальбек. «Ах, да! Баальбек! Надеюсь, вы попробовали там пирожки с мясом. Их делают только в Баальбеке!» На наше счастье, мы попробовали, но совершенно без должного пиитета. В Саиду надо ехать есть рыбу, в Триполи (тогда мы еще собирались в Триполи) тоже делают пирожки, но уже не с мясом, а тоже с рыбой и еще где-то у меня записано, как оно называется, и, конечно, сладости. «Я не ем сладкое», — кощунственно заявляет Лешка. «Это абсолютно неважно», — парируют наши знакомые.

На следующий день мы едем по городу на такси. Толстый добродушный дядька, определив с первого взгляда, что мы туристы, всю дорогу перечисляет блюда национальной кухни, смачно целуя пальцы и так аппетитно причмокивает, что из такси мы вылезаем совершенно голодные. Он был и в Италии, и в Германии, и во Франции, но разве там такое солнце, разве там можно так вкусненько поесть! На каждое названное блюдо мы должны кивать и радоваться вместе с ним, что нам довелось попробовать это чудо.

На пляж народ приезжает с огромными холодильниками и тут же начинает есть и курить кальян. У входа продаются булки-калачи, нанизанные на палки, очень аппетитные. Хлеб там вообще отдельная история – и булочки, и самодельные лепешки, и пирожки, и питы. Даже сам Ливан назван в честь простокваши. Банки с этой простоквашей стоят рядом с йогуртом. Просто ливанцы или финикийцы, смотря на снежные шапки гор, ни о чем кроме маминой простокваши и не подумали.

В результате половина моего чемодана набита едой (другую половину как всегда занимают Лешкины книжки, которых он накупил). Я везу оливковое масло, которое зеленее греческого и испанского. Я везу лепешки, без которых уже не знаю, как есть, и даже пачку соли. Ее хватит надолго, зато все мои блюда будут с щепоткой Ливана, и, конечно, халву. Тахинную пасту я покупать не стала, потому что объелась этого хумуса по самые уши. Они даже шаурму с хумусом делают! Теперь, когда появится молодой чеснок, я еще собираюсь сделать чесночную пасту, надо только рецепт не потерять.

темные ночи Баальбека

В Баальбеке мы живем в потрясающей старой гостинице. 147 лет она стоит напротив Ваало-римских развалин. Старая мебель, ставни, ключи, оконные задвижки, камин в гостиной и каменные артефакты с раскопок. Думаю, их просто прихватили с развалин храма, когда ЮНЕСКО и не думало их защищать. Да его и не было еще.

Мы уже облазили всю гостиницу. В ней четыре номера и гостиная с камином и балконом, есть внутренний садик со столиками и огромный холл внизу. Живем здесь мы одни. Правда номеров с двуспальной кроватью всего один, и он закрыт на ремонт – потолок протек. Это особенность мусульманских гостиниц – кровати широкие, но раздельные.

Нагулявшись по городу, мы заходим в маленький винный магазинчик на площади. Вино местное, из Ксары – это старое винодельческое шато. У деда, который заправляет магазинчиком, находится бутылка 2012 года, а еще ящик вина 1977 года. Мы с трудом удерживаемся, чтобы не купить хотя бы одну бутылку. Откладываем до завтра.

Пока я переодеваюсь к ужину, который Лешка решил устроить на балконе, он знакомится с молодым портье, и когда я прихожу, то Язад, так зовут нашего хозяина, уже притаскивает свою бутылку вина: «От лично от меня, не от отеля. Давайте пойдем во внутренний дворик, там потише». Оказывается, Лешка угостил его бокалом вина пока меня не было. Мы распиваем по бокалу, любуясь на закат, а потом отправляемся во дворик. Язад угощает нас орехами: «Вино надо пить с орехами». Колоть их нечем, но это не беда. Язад притаскивает к столику гранитную колоду с развалин и колет на ней орехи молотком. Спасибо, что не на голове у Аполлона, который примостился здесь же в углу.

Полночи мы болтаем на смеси арабского и плохого английского. Я сижу со своим разговорником, Язад со своим, он учит английский.

Мы долго не можем заснуть, лежим и слушаем музыку из «Карамели», за ставнями тепло, ночь. Я хотела посмотреть, как солнце встает над руинами, но проспала. Пойду смотреть завтра. Днем в отель заселяется еще одна пара. Наверное, англичане. Парень ужасно рыжий, и не здоровается. Женщина много приветливее. Мы знакомимся вечером, когда Язад разжигает камин. Мы собираемся допить вино и погреться. К нам присоединяются новые соседи, они в восторге от камина, и у них есть виски, точнее осталось немного виски на дне, но это неважно. «Я – Фрея, я ливанка, а это – Билл, он американец», — говорит женщина. Мы болтаем про Бейрут, потом лазаем по отелю и смотрим все номера. Фрея – подруга владелицы гостиницы, и она живет здесь по нескольку дней в неделю, и ведет уроки английского для сирийских беженок. Уроки проходят внизу в столовой. Билл – ее приятель, они приехали на машине, и завтра собираются обратно, могут нас захватить. Мы в раздумьях, не остаться ли еще.

Разговор заходит о местных. Оказывается, в субботу тут была перестрелка. Точнее два метких выстрела. Владелец ювелирного магазинчика, который собирался припарковаться около дверей и погрузить в машину выручку, поругался из-за места на парковке с каким-то водителем, который почему-то тоже облюбовал это место. Если честно, там вообще парковаться нельзя, потому что дорога в одну полосу и только для проезда. Может, из-за этого сыр-бор и разгорелся. Один сказал: «Ты знаешь, кто мой отец?!» — другой сказал: «А ты знаешь, кто мой отец?!» А потом они вытащили пистолеты и поубивали друг друга. Вот такое Колорадо. Еще они задели сотрудника ювелирного магазина, который вовремя не спрятался. У одного из стрелявших осталось трое детей и жена.
Фрея, которая нам это рассказывает, сомневается, что кто-то из ее учениц придет на занятия, сегодня вечером никого не отпустили. Может, девушки придут с утра.

Язад накрывает для нас ужин. В Ливане есть интересная закуска к мясу – чеснок. Причем, когда его видишь, то думаешь, что это сметана с чесноком, но оказывается, что это просто чеснок с маслом. Совершенно белоснежная сметанка – чеснок перетирают в блендере, добавляя немного растительного масла (только не оливкового, тогда сметана будет зеленой). Надо будет летом попробовать.

Когда кончаются виски и вино, мы идем спать. И я честно засыпаю.

Просыпаюсь я часа в четыре. Конечно, хочется сказать, что проснулась я от звенящей тишины за окном, но дело было не в этом. Я брожу по комнате, и думаю не сходить ли на балкон встретить рассвет и тут вижу, что Лешка не спит. «Мы сегодня поедем, или еще на денек останемся?» — спрашиваю я. «Думаю, сегодня всех иностранцев попросят уехать», — отвечает Лешка. «Ночью была перестрелка, очень серьезная, даже гранаты бросали. Думаю, что всех нас эвакуируют или придется выбираться самим». «Ну да, конечно», — проносится у меня в голове. – «Опять за свое. Достали уже пугать меня Баальбеком и хизбаллой». Я долго не верю, что такое может быть. Ну, то, что я ничего не слышала, это неважно. И дело не в том, что я храпела, а просто номер у нас расположен далеко от улицы, и я вполне могла и не услышать ничего. Собственно, я и не услышала. А главное – я об этом не жалею. Но на улице, действительно, неправдоподобно тихо. Нет машин, нет сигналов. Легкое движение начинается часам к семи, о любовании на восход с балкона не может быть и речи.

За завтраком выясняются подробности. После похорон, молодые люди с обеих сторон устроили в городе перестрелку. Бросали гранаты в магазин и в дом отца одного из погибших, стреляли из автоматов и пулеметов, визжали тормозами и прочее, и прочее. Думаю, больница города завалена прострелянными гражданами, а морг переполнен трупами. «Да, не волнуйтесь. Все это ерунда. Просто два придурка убили друг друга, а теперь семьи разбираются. Никто не пострадал. Случайно в какую-то женщину попали, но совершенно случайно», — говорит нам администратор. «Идите завтракать. Мы женщину пригласили, она вам сейчас хлеба местного напечет». Мы плетемся в столовую. Там и правда сидит женщина и так она здорово управляется со всем этим хлебом, и такая у нее жаровня. У Лешки фотки есть. Хлеб очень вкусный, и, если бы не перестрелка, это был бы лучший завтрак в моей жизни.

Вскоре в столовой появляется Билл. Он в шоке, не спал. Ночью он силком вытаскивал с балкона двух итальянок-археологов, которые приехали накануне, и услышав выстрели понеслись на балкон вместе со своими стаканами смотреть, что происходит. «Типичный средиземноморский характер», — заявляет Фрея. Она только проснулась и выглядит лучше нас всех, у нее сейчас урок. «Если стреляют, надо бежать туда и смотреть, что происходит. Я тоже не спала, но вылезать на балкон – это, конечно, глупость».
После завтрака мы еще немного гуляем по городу, видим дыру от гранаты в роллер-ставне ювелирного магазина, и находим россыпь гильз на пустыре около храмовых развалин. Гильзы большие, от автомата. И как они умудрились не в кого не попасть.
Мы вспоминаем, что вечером перед ужином ходили смотреть на «самый большой камень в мире». Это один из загадочных гигантских камней, на которых стоит храм Юпитера. Несколько таких же нашли невдалеке. Мы пробирались к нему по какому-то пустырю за бензоколонкой. Не пойти ли нам посмотреть на него при свете дня.


А потом – в Бейрут.

ПС. «А если нам повезет, нас еще и подстрелят», — эту фразу Тома Сойера мы не раз повторяли, собираясь в Баальбек. Вот не надо было этого делать…

ПДД по-ливански

— В Ливане ПДД нет.
— А как же там ездят?
— Вот так и ездят, без ПДД.
(почти Булгаков)

«Сейчас я собираюсь сделать нечто очень ливанское – выехать задом на хайвей», — говорит Билл, включая заднюю передачу. Мы решили заправиться по дороге в Библос, и теперь пытаемся вернуться на дорогу. Странным образом у нас это получается с первого раза и сигналит нам всего лишь один огромный грузовик, и то непонятно – может, это выражение восторга.

Помню, в наш первый приезд после первой вылазки на улицу, я заперлась в номере гостиницы и заявила, что в этот ад больше не пойду. Мне казалось, что меня готова задавить каждая проезжающая машина, а если я увернусь от нее, то на меня наедет мотороллер. Сейчас, когда мы вжились в ливанскую атмосферу, мы понимаем, что основной принцип передвижения по дорогам Ливана – здравый смысл.

Здесь не принято стоять на светофорах. Если человек остановился у края тротуара, значит, он ждет такси, а уж точно не зеленого человечка. Если тебе надо перейти, иди, и нет разницы маленькая это улица в районе Хамры, где медленно движутся машины в пробке, или это трехполосная дорога вдоль моря. Машины остановятся и пропустят тебя. Ну, может, парочка джипов проедет, так они и на красный будут ехать точно так же, потому что ни один автомобилист не ждет от пешеходов того, что они будут спокойно стоять на обочине и ждать «зеленый».

Однако, когда мы выходим из отеля и слышим оглушительную сирену скорой помощи, я невольно думаю, что человек в ней точно обречен. Узкие улочки Хамры с припаркованными по обе стороны машинами не дают возможности подвинуться и уступить дорогу. Ситуация между тем решается каким-то волшебным образом. Включаются все, из отелей выходят швейцары, из магазинов продавцы, они помогают отрегулировать движение, один бежит на перекресток и перекрывает движение с одной стороны, машины быстро вытекают из узкого проезда и вот уже «Скорая помощь» спокойно едет по свободной улице.

Другой ливанской особенностью является отсутствие общественного транспорта. Перед войной в Бейруте ходили трамваи и, наверное, автобусы, а Бунин и Марк Твен переезжали из города в город на поезде, но все это уничтожили бомбежки. Восстановить общественный транспорт очень дорого. Конечно, какие-то маршрутки в городе есть, и путеводители даже обещают, что на них можно доехать до Библоса и Баальбека, но местные нас отговорили.
Основной способ передвижения – такси и собственный транспорт. В среднем на одного ливанца приходится 2,3 машины – и это настоящая проблема, потому что все они стоят на улице.

Еще в самолете Шарль гордо показывал нам свой мотоциклетный шлем. Он произнес слово шлем на всех семи языках, которые знает, от себя я добавила русский вариант. Он не преминул сообщить, сколько шлем стоит, и что по городу он будет ездить на мотоцикле. Шарль, наверное, стал единственным ливанцем в шлеме, которого можно встретить на улице. Этот аксессуар местные жители считают абсолютно лишним и бесполезным (про детские кресла я вообще молчу).

На мопедах и мотоциклах ездит добрая половина жителей Бейрута. На мопедах посыльные развозят по домам кальяны, размахивая по ходу корзиночками с горящими углями. На мопедах папы катают своих сынишек, двух-трех летние дети стоят и держатся за руль, глаза полны восторга.

Заключительным аккордом наших наблюдений за ливанским дорожным движением становится семейство на мотоцикле. Мы с Лешкой в очередной раз собираемся попасть на пляж, перебежав трехполосную трассу и тут видим мотоцикл. За рулем сидит молодой отец семейства, за ним, изящно обхватив его одной рукой за талию сидит красавица-жена. На голове у нее яркий красный хиджаб, она грациозно сидит бочком на заднем сидении, и ее красная юбка в цвет хиджаба развевается по ветру вслед за мотоциклом. Когда они проезжают мимо нас, я вижу, что другой рукой женщина держит очаровательную босоногую девчушку, на вид ей месяцев восемь. Все это настолько красиво, быстро и совершенно ненормально, что я теряю дар речи и просто смотрю им вслед.

Вот, где я еще долго не возьму машину в прокат.

ПС. Хотя, надо заметить, что вопреки ожиданиям увидеть дороги усеянные трупами и обочины, заставленные покореженными машинами, ничего этого нет. При нас дети два раза выбегали на дорогу, и оба раза водители тут же останавливались. И побитых машин я тоже не видела.

ППС. Да, и все парковки в Бейруте платные.

Откуда ты?

Я много летала на самолетах. Любой рейс – приключение, но рейсы в Бейрут – это особенное удовольствие. Нигде с вами не начнут знакомиться с первых минут полета, нигде не проведут весь полет за разговорами обо всем на свете, нигде вы не заведете знакомств, которые продлятся дольше, чем до посадки. Это все происходит со мной только на рейсах в Бейрут и обратно. В Ливан мы с Лешкой летим на разных рядах, мест рядом уже нет и нас сажают друг за другом. По обе стороны от меня оказываются два «араба», и первый тут же начинает говорить по-русски. Оказывается, он учился в Саратове, а сейчас преподает сопромат у себя в Дамаске. Полдороги мы мило беседуем, наш другой сосед, который сидит у окна, как потом оказалось, был уверен, что мы муж с женой, несмотря на то, что мы перекидываемся с Лешкой конфетами, платочками и ручками. Лешка сидит рядом с русской эмигранткой. Мой сосед уверен, что она ливанка, но загадка разрешается просто – Марина уехала в Ливан в конце 80-х, теперь она и правда ливанка.

Когда вы начинаете разговор с ливанцем, он в первую очередь сообщает вам, кто он по национальности, а через минут пять вы узнаете его вероисповедание. Сначала кажется, что это случайность, но потом оказывается, что это принципиально, и информация эта важна в первую очередь для того, кто говорит. Мой сосед слева – сириец Георгий, он арамеец. «Многие говорят, что мы арабы, но это не так. Арабы пришли в Сирию, и арабы – мусульмане. Я – православный, и я арамеец», — он не уверен, что он чистый арамеец, доказательством осталось православие, но потерянный язык и малочисленность его нации доставляет настоящую боль. «Христос говорил на арамейском, это неправильно, а мы не знаем даже слова, это неправильно». Вы, русские неправы, что не бережете свою нацию. Надо рожать детей, сохранять язык, жениться на своих. Я пытаюсь спорить, но у его народа тысячелетняя история, и то, что мы переживаем сейчас, они пережили с арабами уже давно.

Когда в разговор включается мой сосед справа, он оказывается теологом, про его национальность я не помню, наверное, он утаил ее, слыша бурные речи Георгия. Но он православный, женат на шведке, и проводит по полгода в разных странах. Он говорит на семи языках, и каждый язык считает своим новым Я, обогащающим его, делающим больше. Теолог в нашей беседе незаменим, и разговор скачет с русского на английский и на арабский, причем русскую часть не понимает теолог, а я могу только предполагать, о чем они спорят на арабском. Мне же читается индивидуальная лекция на английском про друзов. Это немногочисленная часть ливанцев, о которой все знают, что она есть, но никто не знает точных подробностей, а сами друзы их скрывают. Еще в прошлом году наш Али предупреждал нас: «Говорите, что вы католики, говорите, что вы мусульмане, но не говорите, что вы – друзы». К друзам относятся с осторожностью. Мы же в этот раз встретили двух друзов, и имели возможность составить свое мнение.

Я делаю для себя вывод, что наша идея с термином «россияне» идет в разрез с жизненными принципами ливанцев. Ливан – крыша мира, его не назовешь Вавилонской башней, потому что поговорить здесь любят, и общий язык находят все – арабский, потому что это Восток, французский, потому что это бывшая французская колония и старшее поколение и высший класс говорят на нем, английский, потому что сейчас мир переходит на английский и молодежь с удовольствием его учит, и русский, потому что ливанцы и сирийцы учились и учатся в России, или привозят из России жен, которые не теряют язык, а учат ему своих детей.
Нам сегодня достаточно сказать, что ты из России и все, никто не будет уточнять, но, если бы мы были Ливан, вы бы представляясь сказали, что вы русский, татарин, еврей, украинец, чеченец и так далее, или кто ваши папа и мама. Вероисповедание для нас не важно, это наследие атеистического советского времени, но сейчас оно опять становится актуальным, и знать его правильно для понимания собеседника. На самом деле это очень удобно, хотя не все ливанцы следуют семейным традициям. Наша новая приятельница Фрея, с которой мы познакомились в Баальбеке, сразу представилась: «Я ливанка, мусульманка», но она абсолютная европейская женщина, да еще и не против пропустить стаканчик другой виски в хорошей компании. А хорошая компания у нее есть всегда, потому что она живет в одной квартире с Мухамедом (он палестинский мусульманин) и Биллом, зависшим в Ливане археологом из Америки, который вынужден был отказаться от диссертации о раскопках в Пальмире и теперь занимается беженцами и снимает фильм для ВВС. Билл – голубоглазый, рыжий американец с итальянской фамилией, который после пристрастных вопросов и кружки пива объявляет себя гностиком.

Друзом оказывается наш таксист, с которым мы едем в Баальбек. Его порекомендовала Марина, беспокоясь на нашу безопасность. Хашид сразу говорит, что он друз, но про религию начинает темнить: «Наш пророк – Сократ, и священная книга называется Мудрость», — изрекает он. Хотя Шарль (мой теолог) точно мне сказал, что это евреи, которые поселились на территории Ливана, а когда пришли арабы, приняли мусульманство, но оставили себе вторую книгу царя Соломона. «Друз объявляет ту религию своей, которая главная в той местности, где он живет», — учит меня в самолете Георгий. Хашид говорит, что друзы пришли из Египта, а всю остальную дорогу нападает на Коран. Это у него хобби, он даже сообщество в ФБ завел, где объясняет, что тот Коран, который сейчас читают мусульмане, это не тот Коран, который писали во времена пророка. Еще ему не нравится правительство и так далее, и так далее.

Оглядываясь назад я понимаю, что знаю национальности всех людей, с которыми мы проговорили в Ливане дольше 10 минут. И все они гордятся своим происхождением, хранят его традиции и живут с осознанием их ценности. И это прекрасно. И это не мешает им уживаться. Хотя, слыша это от нас, они начинают морщится и качать головой: «Ну так на так» — говорят они.

Ливанские женщины

— Ох, не любят нас в Ливане! – причитает в аэропорту девушка на высоченных каблуках, которая стоит с нами рядом в очереди на посадку. У девушки длинные крашенные белые волосы, густо-объемные ресницы, прекрасная фигура и стакан с мартини в руке. Заплетающимся языком она старается дать нам советы по жизни в Ливане.
— Вы крастесь поярче, они там все красятся. А русских женщин они не любят. Мужчины еще туда сюда, а вот женщины, — она длинно тянет последнюю букву. – Я на пляж пришла в Библосе, на женский закрытый, так они там все в своих балахонах сидят, а я в купальнике. А что? Ну я легла, лифчик расстегнула, трусики в попу убрала, чтобы загар не портить, так одна пришла и служительнице нажаловалась на меня. У них вообще, чем больше на них намотано, тем денег больше. – Девушка взмахивает стаканом. – Ой, чуть не пролила. У нас рейс из Днепропетровска утренний был, и я тут уже целый день хожу, вот на дегустацию мартини сходила.

Мы слушаем душераздирающий рассказ об арабской девочке, которая проходя мимо нее на пляже, сделала вид, что ее тошнит. «Такой невоспитанный ребенок!» Она смотрит на нас с состраданием, мы едем просто в женский кошмарный ад. Мы проходим на посадку и долго не видим нашу новую знакомую. В самолет ее пустили последней. Видать, не только ливанские женщины ее не любят, но и девушкам-стюардессам она тоже не приглянулась.

Утром Бейрут встречает нас теплым солнцем. Мы живем рядом с Американским институтом, где полно молодежи со папками под мышкой. Девчонки все красивые, уверенные. Трудно сказать, кого больше: девушек в хиджабах или с непокрытой головой. В стране христианское меньшинство, но девчонки из мусульманских семей не все носят платки. Платок – способ понтанутся. Он не просто скрывает волосы, под ним явно наверчено что-то интересное. На затылке угадывает огромный пучок или что-то типа него. На ютьюбе я видела ролик, так там прицепляли на голову красивый цветок. Мухамед (наш новый приятель) утверждал потом, что они туда баночку от йогурта приделывают. Платки яркие, подчеркивают огромные глаза и черные вразлет брови. Одежда же может быть самой неожиданной. Это ни в коем случае не балахон, а модные джинсы, обтягивающие платья и блузки.

В первый же день мы, конечно, идем на уже ставший привычным пляж. Пляж городской, открытый. Платить надо только если вы хотите сидеть на стуле под зонтиком. Мы приехали в выходные, и на пляже полно народу. Конечно, женщин в купальниках вы не увидите, но девчонки дрызгаются в воде в футболках, прилипших к телу, или заходят по пояс в своих платьях. Совсем закрытые девушки, или, наверное, молодые женщины, заходят с мужьями за ручку по колено. Переодеваться здесь негде, и идти домой приходится в мокрых брюках.

Таких уверенных в себе женщин я не встречала ни во Франции, ни среди приезжавших к нам англичанках. Может, европейцы менее напряженные, но здесь каждая девчонка идет так, как будто за ней идут трое мужчин (стащила фразу у какого-то модельера).

Даже беженки-сирийки в черных платьях, сидящие на тротуаре с протянутой рукой, выглядят как принцессы. Они все принцессы в изгнании. Рядом с ними возятся детишки, которых они непрерывно тискают, обнимают или щекочат.
— Я не люблю мусульманок, они все лицемерки, — говорит нам Марина. Мы познакомились в самолете. Марина вышла замуж за ливанца и живет здесь с 1987 года. – Как так можно: они голову прикрывают, а зад обтягивают.
— А мне нравится, — благодушно парирует Лешка.

Через день после приезда мы собираемся в Баальбек. Баальбек – маленький городок недалеко от границы с Сирией. Если бы в Ливане был жив туризм, то это была бы настоящая туристическая Мекка, поскольку город стоит на месте древнеримского Гелиополиса, а уж про то, где стоял Гелиополис даже сами древние римляне не знали, они просто построили свои храмы на месте древних храмов Древнего даже для римлян Бога. Баальбек город шиитов и интернет пестрит наставлениями о необходимости прятать голову под платком, закрывать щиколотки и запястья (а уж все остальное и подавно), не класть ногу на ногу и прочие премудрости жизни в мусульманской глубинке. Таксист, видя, что я усаживаюсь в машину в майке на бретельках, осторожно спрашивает: «А вы знаете о правилах поведения в Баальбеке?» Мы киваем головой. После перевала я надеваю поверх майки длинную закрытую тунику. А таксист продолжает рассказывать страшилки про жизнь женщин за пределами Бейрута. Из такси я вылезаю в полуобморочном состоянии, с закрытыми запястьями и в платке, и натыкаюсь на двух местных девчонок в розовых майках со стразиками что-то бурно обсуждающими на площади. После десятиминутной прогулки по даун-тауну, я уже снимаю платок и закатываю рукава. Конечно, здесь больше женщин в хиджабах и черных длинных платьях, но витрины полны кружевного розового белья и обтягивающих выходных платьев, а девчонки одеты в джинсы.
Ох уж мне эти колонизаторские мифы.