Уже скоро

Граждане, товарищи! На носу дата открытия памятника Ивану Федорову! Вы не забыли, это уже 27 сентября. Градоначальство уже беспокоится, что да как. Вот недавно, 5 сентября, на заседании Московского Археологического Общества обсуждали Градоначальственную просьбу «уведомить о программе праздника».
Градоначальник написал в МАО, которое несло ответственность, чтобы все было спокойно и чинно. Декабрь 1905 года еще у всех был на слуху и в памяти. Не так быстро Москва забывала такие волнения, да и сейчас в городе неспокойно. А тут, шутка ли, памятник типографщику. Ох, как бы чего не вышло…

Так вот градоначальник «признавал бы необходимым»:
1. чтобы к памятнику были допущены лишь депутации не более трех лиц в каждой и особо приглашенные лица по билетам.
2. чтобы депутации подходили в заранее определенной последовательности.

До прочей публики, допуск которой к самому памятнику в виду недостатка места невозможен, может быть будут отведены места за канатами со стороны Лубянской и Театральной площадей.

Вас же, мои друзья, я приглашаю за канаты. Считайте, что у вас есть те заветные билетики, которые так требовало Градоначальство. А 26 сентября откроется большая выставка старопечатных книг в древних палатах Московского печатного двора.
Не забывайте зонтики, день обещают дождливый, но открытие состоится при любой погоде, не зря мы его 40 лет ждали.

Об этом в следующий раз.

Приключения итальянцев в России

Отливкой по просьбе Волнухина взял на себя Анджелло Робекки. Итальянец появился не просто так. Он работал в одной мастерской с Волнухиным. Осенью 1898 года его привез с собой Павел Петрович Трубецкой, который пристроил себе кусочек мастерской к мастерской Училища. Так что за литейщиком Сергею Михайловичу не пришлось далеко ходить. Работал Анджелло вместе с сыном Эмилем, другой его сын жил тогда в Петербурге, и тоже был литейщиком.

Уже скоро

Итак, 21 сентября 1907 года состоялась торжественная закладка памятника. В фундамент будущего памятника легла металлическая доска. Текст был стилизован под послесловия Федорова к «Апостолу»:
«Изволением отца и поспешением сына и совершением святого духа. … в первопрестольном граде Москве подвиги и тщанием императорского Археологического общества, председательницы онаго графини П.С.Уваровой, императорского Общества истории и древностей российских, книжных ревнителей и доброхотных деятелей, труды же и снисканием ваятеля С.М.Волнухина, зодчего И.П.Машкова, литейщика фрязина Робекки, создался памятник сей первому дела печатных книг мастеру диакону Ивану Федорову Москвитину в лето от сотворения мира 7145-е, от воплощения же бога слова 1907-е септембрия в 21 день…»

Открытие памятника опять возродило интерес к личности Ивана Федорова. В печати появляются брошюры и статьи, но ни одна не добавляет новых фактов к уже известным нам со слов самого Ивана Федорова.

Думали, делать ли ограду вокруг памятника. Решили, что не надо, «так живенько лучше», и к народу ближе. Цветочки посадим, и ладно.

В конце мая Анджело Робекки сделал восковую статую книгопечатника, затребовав для этого 2 000 рублей, деньги ему дали, но в учет общей суммы за отливку. Скульптура была разделена на несколько частей и в январе 1908 года верхняя часть, табурет и руки были готовы, но литейщик серьезно заболел и работа остановилась.
Несколько раз Волнухин приходил на собрания Комисии по вопросам памятника, несколько раз говорил о болезни литейщика, просил подождать.
Летом 1908 года Робекки уехал лечиться в Париж. Работа стояла. Даже форма нижней части Федорова была готова, бери и заливай, но нет. Договор-то на Анджелло, приходилось ждать и надеяться. В конце концов сын Робекки — Эмиль, который так же как отец работал в мастерской Училища, и уж ему-то отец все свои секреты передал, предложил себя в качестве литейщика, но только в ноябре 1908 года, когда все формальности были соблюдены, Эмиль Робекки взялся за отливку нижней части статуи.

18 февраля 1909 года И.П.Машков доложил о том, что последняя часть для фигуры памяти Ивана Федорова отлита. Но ноги книгопечатника никак не хотели слушаться, и по выемке из печи оказалось, что статуя бракованная — трещина, проходящая через подол кафтана портила всю картину. Однако, по заявлению Эмиля Робекки, которое он торжественно сделал Машкову «трещина будет залита без ущерба для фигуры».
Итак, на отливку памятника МАО потратило 8 200 рублей собранных денег.
Открытие памятника было назначено на сентябрь 1909 года.

Тем временем И.П.Машков, который трудился в сквере, сооружая постамент, доложил, что в сквере появилась торговая точка. Она представляла из себя некую палатку, в которой чем-то там торговали. Переполох! МАО пишет городскому голове, городской голова отвечает, что аренда точки оплачена до конца года, МАО просит убрать точку из сквера, в конце концов городской голова соглашается, уфффф.
Скоро, уже скоро открытие. Градоначальство уже волнуется о предстоящих торжествах и как бы чего не вышло. Время-то неспокойное, то в князя бомбой бросят, то баррикады, прости господи, понастроят не проехать — не пройти. А отвечать-то градоначальству.

А вам предлагаю пойти и проверить, насколько хорошо получилось у молодого дарования заделать трещину на кафтане.

Долги и бонусы

У меня накопились долги за Ивана Федорова.

Долг № 1. Фото Волнухина с Иваном Федоровым.

Надо будет самой отсканировать, что-то не очень получился опять. Зато большой 🙂

Долг № 2.

Результаты конкурса. Итак, в протоколе от 25 марта 1902 года специального заседания по присуждению премии сказано:

«Из всего этого числа выбраны три проекта под девизами «Плес», «Ярославль», «Стена». Из них присуждено

1 премия на основании параграфа 5 условий конкурса под девизом «Плес» — художнику С.М.Волнухину. 2 премия тоже под девизом «Ярославль» — тому же автору, 3 премия под девизом «Стена» — художнику Н.А.Андрееву и архитектору И.В.Жолтовскому.

И бонус. Это Иван Федоров А.С.Голубкиной. Она, бедняжка, не знала, что нельзя рукава засучивать, уже один попался на засученных рукавах.

Я вас еще не достала? 🙂

Я ему говорю: «Куда ставить-то?», а он мне — «Да подожди ты!»

Итак, с местом для Ивана Федорова определились. Это было непросто, потому что сначала Археологическое общество претендовало на Театральную площадь. В 1901 году оно вело переговоры с городским управлением на постановку памятника у Китайской стены, там, где видны древние палаты Московского печатного двора. Городское управление отказало: «не представляется возможным загромождать площадь сооружениями,» — написало Городское управление и вскоре загромоздило это место «подземным туалетным павильоном с двумя высокими выступами», — как писал потом «Исторический вестник».

Уж не туалет ли там роют?

Для Ивана Федорова тоже нашлось место. Это был сквер около Проломных ворот. 3 апреля 1900 года Прасковья Сергеевна вновь вспомнила, что памятник-то надо ставить. Так как хлопоты по созданию памятника были поручены Комиссии по охране памятников старины, то и место для памятника надо было определять им. В Комиссии за Китай-город отвечал С.У.Соловьев, к 19 апреля он нарисовал вот такой план.

Я, к сожалению, не очень удачно его скопировала, больно книжка большая, неудобно было, но не взыщите.

В 1907 году было решено организовать торжественную закладку. Пора уже было застолбить место, пока градоначальство не передумало. Да и постамент надо было делать.

22 августа решено было выехать на местность и там окончательно определиться.
22 августа Волнухин не пришел. Комиссия походила-подождала и решила перенести мероприятие на 30 августа. Посмотрели, но без Ивана Федорова было несподручно. Я так поняла, что тогда решили примерить модель из гипса. (Там еще фигурирует восковая модель – 100 рублей). С моделью примерку назначили на «4 сентября до 8 часов утра». Наверное, чтобы зевак было поменьше. Ставили-переставляли, 7 сентября решили собраться и в другое место все перенести. Машков там деревянный постамент организовал в полную величину, потом переставлял. Вот тут я не знаю, совпало ли место закладки с местом, обозначенным на чертеже Соловьева…
Наконец 21 сентября 1907 года состоялась торжественная закладка памятника. В фундамент будущего памятника легла металлическая доска. Текст составили в духе Ивана Федорова, и начали так же, как и его послесловия к Апостолу:
«Изволением отца и поспешением сына и совершением святого духа. … в первопрестольном граде Москве подвиги и тщанием императорского Археологического общества, председательницы онаго графини П.С.Уваровой, императорского Общества истории и древностей российских, книжных ревнителей и доброхотных деятелей, труды же и снисканием ваятеля С.М.Волнухина, зодчего И.П.Машкова, литейщика фрязина Робекки, создался памятник сей первому дела печатных книг мастеру диакону Ивану Федорову Москвитину в лето от сотворения мира 7145-е, от воплощения же бога слова 1907-е септемврия в 21 день…»

Осталось ровно два года, и памятник будет готов. Вон там в скверике и поставят. Видите, там палатка такая с крышей. О ней в следующий раз расскажу.

Итак, Волнухин

О Волнухине известно не так уж много. Педагог, воспитавший таких прекрасных скульпторов как Коненков, Андреев Домогацкий, о которых написаны книги, сам ни разу до сего времени не удостоился персональной выставки и биографии в серии ЖЗЛ.
Он занял должность преподавателя скульптуры в Московском Училище живописи, ваяния и зодчества после своего учителя С.В.Иванова – прекрасного преподавателя, о котором все вспоминают с любовью. С.В.Иванов ушел с этой должности после студенческих волнений. Он встал на сторону студентов, повздорил с ректором. Тогда ушли многие преподаватели. Ушли Репин, Куинджи, уехали в Петербург. Иванов ушел, порекомендовав Волнухина, который там же собственно и работал. Волнухин любил Москву, Волнухин остался.

Те крупицы из его биографии, которые удалось найти, разбросаны по биографиям его знаменитых учеников. Иногда они поражают высокомерием и каким-то не к месту употребленным марксизмом-ленинизмом. Автор этих биографий (Андреева и Домогацкого) А.Бакушинский. Совершенно непонятно, что он имел в виду, когда писал: «Долгая полоса руководства Волнухина скульптурным отделом была временем беспризорности обучаемой молодежи и полного забвения всяких систем обучения скульптурному ремеслу».

Все это не так. Вам придется мне поверить, потому что моя интуиция говорит об обратном. Не могли в этой скульптурной мастерской, которую обожал Коненков, творится такие беспризорность и анархизм, о которых пишет Бакушинский.
Коненков вспоминал другое: «Первое впечатление, когда я туда попал, это обилие света. Мастерская была заставлена великолепными гипсами с античных статуй. Зевс, Гера, Аполлон, Венеры – Милосская и Капитолийская, Бельведерский торс… Это был храм искусства».
Мастерская скульпторов тех лет была огромным деревянным сараем с застекленной частью крыши, выходившей на север.


Не поверите, но это и есть та самая мастерская. Еще С.В.Иванов говорил своим ученикам, что когда они будут выбирать себе мастерские то, они должны быть похожи на эту. И Волнухин очень расстроился, когда ее сломали и сделали новую.

Воон те окна, которые на север выходили

И не скажешь, что Храм искусств, а вот поди ж ты.

Коненков, окончив свой курс, не ушел из Училища, а продолжал там работать, чем, надо сказать, здорово злил ректора.
Волнухин «увидел» Голубкину. Именно после его слов о ее работе, Иванов обратил внимание на молоденькую талантливую девочку. И хоть она тут же ушла из Училища, как только ушел Иванов и плюнула бы вам в глаза, если вы еще раз напишите, что она была ученицей Волнухина, но у Волнухина был глаз, был талант на студентов, был дар преподавателя.
Не был бы Андреев Андреевым, Домогацкий Домогацким, а Коненков Коненковым. Может быть, Волнухин не был для них авторитетом, но был другом, наставником, хорошим советчиком, а ведь это не мало. Не зря Коненков потом сказал: «Если можно говорить о московской школе в русской скульптуре, то именно в связи с именем Волнухина».


Московское училище живописи, ваяния и зодчества. Будущий ВХУТЕМАС.

«При Волнухине каждый из учеников скульптурной мастерской работал как хотел и как мог. В каждом из нас он старался открыть и развить природное дарование, бережно относился к росткам таланта и самобытности. А главное, учил не быть белоручками. Сергей Михайлович относился к нам как к товарищам… Это был на редкость чистый и честный человек» — это слова С.Т.Коненкова.
Бакушинский (вы уж простите, но за неимением лучшего…) писал по-другому: «Грузный, ленивый, не очень грамотный, но несомненно талантливый учитель, добродушно, как деревенская наседка, собирал вокруг себя молодежь, посильно помогал ей советами, которые и им и учениками понимались, как нечто совсем не обязательное к исполнению, любил Москву и старый московский быт, таскал с собой по московским базарам молодежь есть гречневики и блины, наблюдать уличные типы».
Получается, Волнухин был прямой противоположностью Ивана Федорова. Ленивый, добродушный. Он всю жизнь просидел на одном месте. Он жил в любимом городе, любил бродить по московским базарам, любил их шум, толчею, а летом уезжал в Плес. Сложно найти еще одно такое же спокойное место.
Волнухин, всю жизнь прожил на Сретенке, недалеко от слободы печатников, любил Сухаревку с его толчеей и блинами, любил сеть переулков, ломаными ветками отходивших от Сретенки в Драчи, и вниз к Цветному.
Я не удивляюсь, что именно он, Волнухин, подарил городу образ первого книгопечатника. Наблюдая на базарах за торговцами, ища эти самые «типы», он знал московских мастеровых, чувствовал их. Сам был таким.
Его Иван Федоров в первую очередь типографщик, печатник без пафоса, но и без принижения.
Это не работяга Антокольского, которого он с высоты своих академических, римским высот, увидел в далекой России. Это не монах не от мира сего. Когда Волнухина спросили, кого именно он изобразил в Иване Федорове, он ответил «никого конкретного, это целый синтез». Синтез Сретенки, Сухаревки и старой Синодальной типографии, в которую пришел скульптор в поисках печатного станка — это и есть Иван Федоров.
Станка Волнухин не нашел – потому табурет. Нашел мацу – подушечку на ручке, которой набивали краску, она есть у памятника.
Волнухин чувствовал «нутром», и этом самым «нутром» просил чувствовать учеников. Весь творческий процесс развертывался самотеком. Наверное, не всем это нравилось. А Андреева где-то и подвело. Его «из нутра» прочувствованный Гоголь испугал сливки общества, но лучшего Гоголя я не знаю.
Так вот, Волнухин победил, и взялся за работу. Для начала скульптуру попросили сделать из гипса, чтобы примерить к местности. Об этом я еще напишу. Здесь уже простых мазков было недостаточно. Будь добр сделай и ферязь, и сапоги и мелочи всякие. Дело шло медленно, Волнухин «искал». Ему помогали Забелин и Сергей Васильич Иванов – художник, историк, собиратель всякой исторической всячины.
Тут надо добавить, что обстановка в мастерской была простецкая, ученики звали Волнухина «Тятькой», а он всех величал по отчеству. Домогацкий вспоминал:
«Помню, вхожу однажды в мастерскую незадолго до окончания, — Сергей Михайлович, на лестнице, ковыряет перочинным ножом гипсовое плечо.


маленький такой. Я потом отсканирую из книжки.

— Ну, что скажешь, Николаич?
— Да ничего, Тятька. Ножка только коротка, поприбавить бы следовало.
— Ну и ты туда же. Надоел мне Василич с этой ногой, и так уж вершка полтора прибавил.
— А вы бы еще вершочек.
-Ну, пошел к дьяволу!»

«Василичем» был как раз Сергей Васильевич Иванов. Он часто заходил в мастерскую, помогал, советовал, чаще ругался.

«Он, кажется, не менее двух раз в неделю заходил к «Тятьке» и основательно поносил его за всякие недочеты в грамоте, — писал потом Домогацкий. – Кстати, костюм «Первопечатника» тоже из его собрания. Если вспомнить упрямство «Тятьки», то Сергею Васильевичу стоило много труда его переупрямить. «Тятька немного сердился, но уступал, в конце концов, так как очень любил и уважал «Васильича» и единственно, кого слушался».

Так вот общими усилиями и получился Иван Федоров.

И как Апостол и предисловие к нему являются единственным памятником Ивану Федорову, где он раскрыл свой талант философа, мыслителя, труженика, так и памятник Волнухина – это один из немногих ощутимых его работ.

Волнухин умер в 1921 году, от голода. Он уехал от голода в Геленджик и там умер. Происхождение у него было самое подходящее, но он не был флагманом, рупором, новатором и пионером, и из него никак не получалось сделать Красного Скульптора. Поэтому про него ничего не писали, а зря.

Конкурс на скульптора, увидевшего настоящего Федорова

Итак, к 1900 году фонд располагал средствами, которые позволяли организовать конкурс – 29 038 рублей 44 копейки. МАО издало брошюру «Условия конкурса на проект памятника первопечатнику Ивану Федорову». Сейчас она хранится в Музее Книги при Библиотеке им.Ленина. И можно только кусать локти, потому что фотография, которая опубликована в этой брошюре, отсутствует на олдмосе, а я не спросила, можно ли сканировать книги из музея.
На фотографии скверик около проломной калитки Китайгородской стены, а в скверике среди отдыхающих стоит дядька и держит в руках аршин. Он стоит на месте будущего памятника.


Вот бы немного левее…

Итак, в брошюре написано:
«Памятник имеет быть воздвигнут в г.Москве, на бульваре у Китай-городской стены против ул.Рождественки у «проломных» ворот.

Памятник должен состоять из бронзовой статуи на гранитном пьедестале, при чем размер фигуры должен быть 4 аршина».
Чтобы избежать «неподобающей одежды» в брошюре имелась статья «Иван Федоров и данные о костюме его времени»: «Вследствие принятого в XVI столетии обычая белого духовенства, кроме старших чинов, носить обычное мирское платье. Одежда состояла – нижняя: из рубашки, с поясом, на выпуск, портов и сапогов; верхняя – из ферязи, зипуна и сверху кафтан».
Оговаривался и возраст Ивана Федорова, по мнению историков, во времена первого Апостола ему было лет 40.
Так же был приложен список литературы из пяти книг по истории костюма, книгопечатания и биографий Ивана Федорова, а также юбилейная речь И.Е.Забелина «Первый русский книгопечатник Иван Федоров».

Вот тут начинается самое интересное. Забелин не переписал статью Погодина, Забелин хочет увидеть другого Федорова, «не художником он был в своем сознании, а носитель и рассеиватель семян духовного просвещения».
Иван Федоров Забелина, это человек, стоящий «на высоте религиозного сознания. Печатное слово он почитал талантом, дарованным самим Господом, и очень боялся уподобиться лукавому и ленивому рабу, очень опасался сокрыть Господний талант в землю…»

Досталось и Гуттенбергу: «Гуттенбергу его хитрое выгодное художество представлялось промысловым средством для достижения счастливого довольного существования. Иван Федоров счастливое и довольное существование представлялось (опять же — М.) в рассеивании семян духовного просвещения».


Вот какая форменная несправедливость. И Библия Гуттенберга качественнее, чем Федорова, и портрет его сохранился… А ведь он жил на сто лет раньше…

Недавно я читала дневники Забелина. В июне 1905 года он писал: «Самое вредное животное в России — то адвокатура. Оно извращает нравственные и всякие другие здравые понятия. Самое пакостное и вреднейшее насекомое в России — это жидовство, жиды — клопы, высасывают русскую кровь. Самое глупое, бездарное политическое существо в России — это российская интеллигенция, т.е. умная сила, как переводили это слово в начале 19 в. Это действительно сила, но безумная, порабощенная жидовством. Самая отвратительная и губительная гадина в России — это жидовская печать…» Вот такой воинственная дядька был создатель Исторического музея. Так что Гуттенберг не должен обижаться.

Так вот, конкурс был объявлен и МАО организовало комиссию экспертов. Они должны были выбрать памятник. Всего на конкурс поступило 27 проектов из России, Германии, Франции, Сербии и Болгарии.
Имен на проектах не было, только девизы. Первое место занял проект под девизом «Плес», второй – «Ярославль» и третий – «Стена».

Сам памятник откроют только через 8 лет, и рядом в толпе под дождем будет стоять маcтер, подаривший городу один из самых московских памятников.
Оба первых проекта принадлежали С.М.Волнухину. Третий – его ученику Н.А.Андрееву. Андреев хотел, чтобы фигура печатника, прижимающего к груди книгу, должна была неожиданно возникать из ниши в стене «и будить мысль».


Слева — «Ярославль», справа — «Плес». Узнаете?

Думаю, победа в конкурсе было весьма неожиданно, как для Волнухина, так и для организаторов конкурса. Волнухин до сих пор делал только статуэтки и камерные скульптуры. Его проекты памятников еще ни разу не выиграли конкурсов. Это был первый выход скульптора из «этюдного творчества».

Про Волнухина в следующий раз.

Те же и Антокольский

Итак, Московское Археологическое общество взялось за «привлечение внимания» и «увековечивание памяти первого книгоиздателя».

Торжественное заседание провели с некоторым опозданием 4 января 1870 года. Дело в том, что мы знаем только дату смерти великого человека 5 декабря 1583 года и все поминовения крутились потом вокруг 5 декабря, но лучше поздно, чем никогда. Доклад о Иване Федорове сделал историк М.П.Погодин. Его речь потом перепечатал «Журнал народного просвещения». В заключение заседания выступил председатель граф А.С.Уваров, он предложил открыть всероссийский сбор средств по подписке на памятник первопечатнику. Я, к сожалению, никак не могу заполучить распечатку этого заседания и пересказать вам графские слова. Может, потом как-нибудь. Тут же была объявлена подписка на сбор средств и сравнительно быстро собрали несколько тысяч рублей. На конкурс не хватало, зато было достаточно, чтобы обратиться к скульптору.

М.П.Погодин

МАО выбрало М.Антокольского. Это уже вторая история, когда почему-то все надежды возлагаются именно на Антокольского. Так было и с Пушкиным, а потом все дружно потешались над его проектом, так получилось и в этот раз. Уваров самолично написал ему письмо с просьбой взяться за памятник, потом еще одно и еще.

В апреле 1873 года Антокольский, живший тогда в Риме, и не жаждавший иметь отношения с Российской Академией художеств, писал В.В.Стасову: «Несколько дней тому назад я получил письмо от гр.Уварова, опять насчет статуи «Ивана Федорова», первого книгопечатника в России. Но так как эта модель должна идти на утверждение государя – следовательно прямо в Академию, — то я отказываюсь от этой работы».


М.Антокольский

Почему свет клином сошелся на Антокольском непонятно, но других скульпторов не искали, а решили подождать. Я так поняла, что тогда со скульптурой в России было дуговато. Академия всех достала своей неповоротливостью и догматами, а новых тоже еще не созрело.


«Нестор» М.Антокольского

Археологическое Общество продолжало надеяться уговорить Антокольского и продолжало собирать средства. Наконец, случай представился. В 1881 году Антокольский приехал в Москву на коронацию Александра III. Тут его Уваров за пуговицу и поймал. Прямо на лестнице Исторического музея. Когда тебя сам граф лично просит, да еще и 1000 рублей предлагает, кто же отказывается.


Граф А.С.Уваров

Антокольский взялся за проект, и даже послал модель памятника в МАО. В ответ тишина. Уваров в это время тяжело заболел. Антокольский ждал его выздоровления, но граф скончался.
Тут уж Антокольский обратился за ответом. Дальнейшие события описаны в его письме к Стасову:
«Прошел год. Наконец, я спрашиваю в Археологичеком обществе: «Кто заплатит мне 1000 рублей и какая участь постигла самую работу?» В ответ на это я получаю протокол, который ясно доказывает, что мой эскиз был подвергнут экспертизе, и по совету знатоков было решено, что эскиз мой негоден, потому что я представил его как рабочего, «между тем, как он был не только рабочий, но и высоконравственный человек, который много пострадал за преданность своему делу». Чорт бы их побрал! Точно рабочий не может быть весьма нравственным человеком! Точно то какой-то недостаток, что я представил его в минуту того труда, который он страстно любил и за который пострадал! Точно это недостаток, что поэта представляют, когда он творит, а полководца на поле битвы!»


М.Антокольский

Так и закончилось. 1000 рублей ему, правда, выслали, но потом еще Прасковья Сергеевна ему на открытии припомнила.


Графиня П.С.Уварова

«А.С.Уваров предложил знаменитому Антокольскому сделать модель памятника, но скульптор, очевидно, совершенно незнакомый с жизнеописанием первопечатника, изобразил его в виде чернорабочего, с засученными выше локтей рукавами и в костюме неподобающем сану первопечатника». Безобразие просто!

Кучу денег кстати собрали в 1883 году, когда прошли торжества по поводу 300-летней годовщины.

Но «вопрос о возведении памятника отложен на неопределенное время».

Может быть, тут сказалась смена руководства МАО. Возможно, представь Антокольский свой проект при жизни Уварова и Погодина, то мы бы видели совсем другого Ивана Федорова. Погодин вообще мечтал о «его подобие с заплетенной косичкою сзади, с Апостолом в руках, опираясь на первый книгопечатный станок на Руси».

До открытия памятника тем временем остается еще 26 лет.

Иван Федоров

Забегая вперед, скажу, что через 10 лет, в 1574 году Иван Федоров снова решит печатать «Апостол» и снова именно эта книга послужит ему дневником. Напишет послесловие, но будет оно не таким радужным, как первое, не будет в нем столько радости и надежды, не будет столько благодарности, а будет много боли и обиды за все, что ему пришлось пережить. Горькие строки Федорова будут переписаны во всех его биографиях.

«Все это не напрасно начал я вам излагать, но по причине великих преследований, часто испытанных нами, не от самого государя, но от многих начальников и духовных властей и учителей, которые по зависти возводили на нас многие обвинения в ереси, желая добро обратить во зло и дело Божие вконец погубить, как это обычно для злонравных, невежественных и неразвитых людей, которые ни в грамматических тонкостях навыка не имеют и духовным разумом не наделены, но без основания и напрасно распространили злое слово. Ибо такова зависть и ненависть, сама измышляющая клевету и не понимающая, куда идет и на чем основывается. Эти обстоятельства привели нас к изгнанию из нашей земли и отечества и от нашего рода и заставили переселиться в иные, незнаемые страны».


Скажу сразу, вряд ли это выглядело так, потому что уехал Федоров со всеми чадами и домочадцами, и станок с собой увез.

Погодин, ища причину столько яростных гонений, не нашел ничего. Книга «Апостол» была идеальной, в ней не было ереси, как мы привыкли понимать это слово, ее перепечатывали, переписывали. Да и другие книги мастеров служили верой и правдой. И сами Федоров и Мстиславец никак не нарушили закона. На свой вопрос «За что постигли их гонения?» Погодин отвечает: «Ни за что, а так вообще!»
И дальше пишет:
«Эти ненавистники света одни и те же: они переменяют по временам только свой костюм и пользуются другими предлогами, смотря по обстоятельствам. Как прежде они осуждали распространение слова Божия, так после старались они, и стараются везде теперь, о стеснении слова человеческого».

Скитания Федорова можно прочитать в любой статье энциклопедии. Все они повторяют его автобиографию из второго Апостола, переведенную, оцененную, дополненную нашими чувствами и мыслями.
Печатников приютил гетман Ходкевич. До книг он охотником не был, и посоветовал Федорову заняться земледелием.

«Но не пристало мне ни пахотою, ни сеянием семян сокращать время моей жизни, потому что вместо плуга я владею искусством орудий ручного дела, а вместо хлеба должен рассевать семена духовные по вселенной и всем по чину раздавать духовную эту пищу».

Вот я всегда говорила, что педагога в человеке убить нельзя, и если уж он вступил на путь просвещения, ему не до еды, не до питья дела нет.
И начал Федоров искать деньги на издание второй книги Апостола.

«И на пути постигли меня многие скорби и беды, не только в силу длительности странствия, но и по причине сильнейшего морового поветрия, которое препятствовало моему путешествию; и просто говоря — беды и невзгоды всяческие и самые злейшие».

Очень жалко, что я не могу сюда впихнуть послесловие целиком. Даже непонятно, почему мы не изучаем его, как литературное наследие. Живые слова живого человека, умного, преданного делу, верящего в Бога. По-настоящему верящего, для которого Бог надежда и опора, и рука ведущая по жизни. Непонятно почему мы не ценим эту первую в России автобиографию, как лучший из рассказов о себе.

«И, помолившись, начал приводить это Богом ниспосланное дело к завершению, чтобы распространять Богом внушенные догматы. И многократно обходил богатых и благородных мирян, прося от них помощи и кланяясь и припадая к ногам их; и склоняясь до лица земли, омывал ноги их от сердца идущими слезами. И не раз и не два, но многократно делал это. И священнику велел в церкви во всеуслышание объявить всем. И не упросил жалостными словами, не умолил многослезным рыданием, и через священнический чин не исходатайствовал себе никакой помощи».

Ведь это просто плач Ахиллеса из Илиады. Вот что это такое!

Тогда, прослезяся,
Бросил друзей Ахиллес, и далеко от всех, одинокий,
Сел у пучины седой, и, взирая на понт темноводный,
Руки в слезах простирал, умоляя любезную матерь:
«Матерь! Когда ты меня породила на свет кратковечным,
Славы не должен ли был присудить мне высокогремящий
Зевс Эгиох? Но меня никакой не сподобил он чести!

Средства он все-таки нашел. Иначе не было бы у нас возможности читать его строки. Я думаю, что Федоров важен даже не как первый первопечатник, а как первый писатель, написавший автобиографическую прозу, читая которую через 500 лет, я могу чувствовать боль, надежду. И все это он доверил своей книге. Воспользовался тем, что может напечатать в ней свою историю. А его история, это история второго «Апостола».

Молю вас, не прогневайтесь на меня грешного, что пишу это; не думайте, что из своей выгоды говорю это и пишу. Всякий, кто с самого начала прочитал вкратце написанную эту историю, знает, как я от его милости пана Григория Ходкевича был обеспечен всем, что потребно для тела, — пищею и одеждою. Но я все это вменил ни во что, не надеялся на неправду, не жаждал приобретения, а к богатству, хоть и много его там стекалось, не лежало мое сердце. Но я предпочел переносить вышеописанные скорби и беды, чтобы еще умножить слово Божие и свидетельство Иисуса Христа.

Замечательный был человек – Иван Федоров. Кроме двух Апостолов он напечатал еще несколько книг, о них тоже везде написано. У всех у них есть послесловия, но никакой другой книге не доверил Федоров больше своих мыслей, своей жизни. Там он просто мастер.

В конце послесловия ко второму Апостолу написано:

А если в чем погрешность будет, Бога ради, исправляйте, благословите, а не кляните, так как писал не Дух Святой и не ангел, но такая же грешная и тленная рука, как и у всех других неумудренных.

И вот это настоящее клеймо печатника. Самоирония. Это то, что позволяет нам не сходить с ума в трудностях и бедах. И у Ивана Федорова она была.

И (забегая далеко-далеко вперед) Волнухин сумел ее передать. Его Иван Федоров, придирчиво разглядывает первый лист своего Апостола, улыбается в усы. Он доволен, и он не «не Дух Святой, и не ангел», а человек. Умный, умелый, думающий.

Но до Волнухинского Федорова еще далеко. И ни Уваров, ни Погодин не доживут до его воплощения.

Иван Федоров

О Иване Федорове известно очень мало. На самом деле все, что мы о нем знаем, он нам сам и рассказал. Книга «Апостол» — это не только первая книга и так далее, и так далее, это единственный источник наших знаний о ее создателе. И если бы Иван Федоров не решил издавать второго «Апостола» через десять лет после первого, мы бы про него вообще ничего не узнали бы.

Итак, книгопечатание началось с царева гнева, и историю его можно было бы начать как Илиаду:

Гнев, богиня, воспой Ахиллеса, Пелеева сына, Грозный…

Так вот Грозный, возвратившись из славного своего похода в Казань, решил построить в честь своей славной победы множество церквей. Построили. В церквях надобно было служить, а для службы необходимы были книги.

«И поэтому благочестивый царь и великий князь Иван Васильевич всея Русии повелел покупать святые книги на торгу и полагать их во святых церквах — псалтыри, евангелия, апостолы и прочие святые книги. Но из них мало оказалось годных, остальные же все искажены несведущими и неразумными переписчиками, а иные оттого, что пишущие оставляли их без исправления».
Это нам все Иван Федоров замечательно описал в послесловии к первому «Апостолу».

Дальше он говорит, что царь стал размышлять, но мы-то, зная и помня нашего царя, и не зря ему дали такое прозвище, понимаем, что одними размышлениями тут не обошлось, а кому-то здорово досталось за все эти «искажения». «Неразумных переписчиков» искать было бесполезно, и поэтому попало тем, кто подвернулся под горячую руку.

А может, этого и не было, одни мои фантазии. Потому что в первоисточниках только о цареве благочестии и благодати написано.

Кстати, о зарождении печатного дела в России существуют два сказа: «Сказание известно о воображении (изобретении) книг и печатного дела» и «Сказание известно о воображении книг печатного дела и его пресечении». Так вот, там говорилось, что как только весть о нерадивых переписчиках и попорченных книгах «доиде царю в слух», тот сел размышлять и «Бог вложил еще добрую мысль в царский его ум, чтобы создать нечто выдающееся в Русской земле и оставить по себе вечную память».

Царь, как тоже известно, до книг был большой охотник, и библиотеку его поныне ищут-не найдут. Так что в книгах он толк знал, и что делать быстро сообразил. И мыслию своею поделился с митрополитом Макарием.


(я знаю, что Янковский не Макарий)

«Святитель же, услыхав, весьма обрадовался и, воздав благодарение ‘богу, сказал царю, что мысль эта ниспослана богом и есть дар, нисходящий свыше», — так у Ивана Федорова написано.

«И нашелся некто способен и знающ для такого дела». Как нашелся, почему именно он нашелся неизвестно. И о жизни Ивана Федорова до момента, когда он нашелся для исполнения царевой мысли, как написал М.П.Погодин в своей статье «о первоначальное жизни Ивана Федорова ничего неизвестно». И до сих пор неизвестно.

И опять можно только предполагать и фантазировать, где учился и какие книги напечатала раньше друкарь Иван Федоров, где познакомился с Петром Мстиславцев, чем заслужил царское доверие.

В Москве же «по повелению благочестивого царя и великого князя Ивана Васильевича всея Русии и по благословению преосвященного Макария митрополита начали изыскивать мастерство печатных книг в год 61-й восьмой тысячи (1553); в 30-й же год (1563) царствования его благоверный царь повелел устроить на средства своей царской казны дом, где производить печатное дело». Так построилась первая типография на Никольской улице.
А царь тем временем «не жалея, давал от своих царских сокровищ делателям, диакону церкви Николы чудотворца Гостунскому Ивану Федорову да Петру Тимофееву Мстиславцу на устройство печатного дела и на их обеспечение до тех пор, пока дело их не пришло к завершению. И начали печатать впервые эту святую книгу, Деяния апостольские и послания соборные и святого апостола Павла послания».

Почему им? Кто они такие, и откуда пришли… Чьи родственники? Нет ответа.

Дальше события развивались совсем неправильно. М.П.Погодин, которому Московское Археологическое Общество доверило доклад о Иване Федорове, описывает это так «Наши труженики должны были показаться людьми необыкновенными, должны были быть осыпаны почестями и наградами, сделаться предметом уважения, но нет…»

Начнем потихонечку…

Меня ужасно расстраивает жж. Он плохо работает, и частенько, когда я пытаюсь его загрузить у меня обрушивается гугл. Это раздражает. Но жж — это то, где мне нравится писать и поэтому я буду писать здесь, а тексты можно хранить где угодно, и на вордпрессе, и в блогах гугла.
Так вот.
Я хочу поговорить о памятнике. Это, на мой взгляд, самый московский, самый камерный и домашний памятник, который есть в столице. И еще — это прекрасный памятник, который можно узнать по силуэту. Его можно использовать, как логотип, экслибрис, сделать его печатью. Причем почти с любого ракурса. Может быть, это только мое мнение, но я так думаю.
Это памятник Ивану Федорову, первому московскому печатнику.

На самом деле споры идут до сих пор, и о том, были ли Иван Федоров первым, был ли он московским, была ли его книга «Апостол» — первым печатным изданием в Москве, да и в России. На все эти вопросы мы с уверенностью можем сказать «нет». И книги были, и люди были, и печатные книги по Москве ходили. Но дело было в том, что имя Ивана Федорова — первое уверенно дошедшее до нас имя человека, занятого печатанием книг. Имя, связанное с историей московского книгопечатания, с московской типографией, имя человека, имеющего биографию, и биография эта говорит о том, что книгопечатание было для Ивана Федорова самой жизнью. А «Апостол» — это первая книга со временем и пространством. Это книга, в которой указано место печати и год издания. Тогда это называлось «выход». Первая книга «с выходом» — «Апостол». Книга, которая была не просто первой, а была эталоном печатной книги. Последующие книги брали ее за образец. Это была книга-модель, первоисточник для книг. Поэтому и Иван Федоров, поэтому и «Апостол». Поэтому и пришли в 1869 году представители синодальной типографии в Московское Археологическое общество с ходатайством об увековечивании памяти первого книгоиздателя в Москве. И завертелась история. До появления памятника оставалось 40 лет, но отсчет пошел.

Итак, Московское Археологическое Общество. Оно появилось в Москве и было занято сохранением московских древностей и привлечением внимания к московской старине. Председателем общества был историк, археолог и большая умница граф А.С.Уваров.

Вокруг себя он объединил историков, архитекторов, художников, скульпторов, археологов и всех неравнодушных к Москве. Работа выражалась в том, что представители общества пытались сохранять, а так же ремонтировать памятники старины. То, что мы сейчас можем любоваться палатами Аверкия Кириллова, церковью Рождества Богородицы в Путинках, Крутицким подворьем, это и их заслуга. На самом деле до революции к Москве относились отнюдь не с большим почтением, чем сейчас. Тогда даже законодательства никакого на этот счет не существовало, и разговоров на тему «безжалостного разрушения», «неумелого использования» и так далее тогда велось не меньше. Доходные дома загораживали виды, вывески портили стены, неудачные ремонты разрушали. Ничего не изменилось. Комиссия, созданная при Археологическом Обществе, металась от памятника к памятнику, ругалась, пыталась реставрировать, фотографировать, обмерять, чтоб хоть что-то сохранилось.

Но я отвлеклась.
4 января 1870 года на торжественном заседании Общества произносились речи об Иване Федорове, о книгопечатании, о Москве, о памяти. В конце концов решили собирать деньги по подписке и памятник ставить. Это как нельзя более подходило под деятельность Общества — «возбуждению сочувствия к остаткам старины русской, разработке разных вопросов, касающихся произведений русского духа, русского искусства и уничтожению среди общей массы народонаселения равнодушия к этим произведениям».
А в Журнале народного просвещения появилась статья М.П.Погодина об Иване Федорове…
Продолжение будет