А у меня Маша хорошая… (с)

Давайте разбираться вместе, куда же бегали неверные московские жены на свидания.
В «Записках о московской жизни» Сергея Александровича Попова есть страница, посвященная хитростям и уловкам московских дам, кои бегали на свидания в секретный ресторан “Rocher de Cancal” (орфография автора), который секретно находился в одном из домов Кузнецкого моста. Так вот загадка – в каком? Я, признаться, запуталась в перекрестках, пассажах и магазинчиках, упомянутых на странице. Итак, цитата:
«еще Грибоедов говорил словами Фамусова: «А все Кузнецкий Мост и вечные французы», к половине 19 века иностранцы заполонили еще больше центральные улицы. Был арендован большой роскошный барский дом кН.Гагарина, стоявший на дворе (перед ним большой двор и вдоль улицы чугунная решетка)».

Есть такой. Вот он – Кузнецкий мост, 19, 1880-1885 год.

Читаем далее: «В этом доме в бельэтаже в цетре был грандиозный высокий зал с хорами и куполообразным потолком, кругом шло много парадных зал и комнат. Каждая комната была предоставлена какой-нибудь крупной фирме». Пока все понятно.
«С левой стороны дом соединялся стеклянной переходной галереей с домом, выходящим на улицу. Здесь было как бы отделение под названием «Русский базар». Помню, что на дворе всегда стояло много так называемых своих выездов». Еще бы он не помнил, если у его дедушки там свой магазин был – окна по фасаду.


Это более поздняя фотография. На месте дома Гагарина уже Мюр и Мерлиз, в конце улицы теремок дома Третьякова (он нам еще понадобится).

Теперь самое интересное: «И вот дамы, имевшие романы, пользуясь тем, что кучер стоит на дворе у подъезда, проходили всем магазином через галерею в «Русский базар», а оттуда прямо на улицу. Дойдя быстро до угла Кузнецкого Моста и Неглинной, легко было прошмыгнуть в угловой дом». Ну это ладно. Хотя до Неглинной там все-таки будь здоров сколько шмыгать, да еще по улицам с брусчаткой и конским навозом. Первое что приходит в голову, это то, что дамы шмыгали в Дом Аннекова. И дальше это вроде бы подтверждается: «С Кузнецкого Моста была дверь, а за ней помещение-тамбур с тремя дверьми: налево дверь вела в модную кондитерскую Трамбле»


Кафе Наде-Трамбле в доме Анненковых.

(Вот!!! Вы уже рады, что это Дом Анненкова, потому что Трамбле была там) Ан нет!
Из того же тамбура направо дверь вела в «эстампный художественный магазин Дациаро»

А это, извините, совсем в другом месте.


Дом Третьяковых.Угол Кузнецкого Моста и Рождественки.

Из того же загадочного тамбура дверь, которая вела прямо – была «небольшая, с матовым стеклом». Читаем дальше: «Нас часто водили на прогулку по Кузнецкому, и, конечно, мы неоднократно заходили за покупками к Трамбле. Меня всегда занимало, куда ведет эта невзрачная дверь, но никто мне как-то не хотел объяснить».
А дело было вот в чем. Объяснил загадку странной двери старичок – приятель отца С.А.Попова: «эта дверь вела в очень известный в то время ресторан с отдельными кабинетами под названием «Rocher de Canal». Другой вход в ресторан был с Софийки (ну это уже вообще ни в какие ворота – Я возмущенная), и третий, кажется, через магазин Фермана на Неглинной. Входя в подъезд, дама всегда могла объяснить, что шла к Трамбле или Дациаро. Прошмыгнув наверх к «Rocher», дама после приятного разговора благополучно возвращалась в магазин русских изделий и, выходя с покупками, садилась в экипаж, и мужнин рысак мчал ее к своим пенатам. Все прилично и спокойно, и муж, как учитель в «Трех сестрах» Чехова, говорит: «А у меня Маша хорошая»».

Вот так! Конечно, первое, что приходит в голову – это Дом Анненкова, потому что в кондитерскую детей водили чаще, чем к Дациаро, и потому что там потом было кафе «Музыкальная табакерка» с отдельными кабинетами. НО! Бежать-то как далеко: это же второй перекресток, 10 домов! А надо еще и покупки сделать и выглядеть не как будто вы по грязи носились, а чинно и благородно. Да еще и с романом успеть пообщаться, хоть стакан дюшеса выпить. С другой стороны: у Дациаро, в доме Третьяковых вряд ли будет такой сомнительный ресторан, пусть даже и такой знаменитый.

Что скажете?

Элита «Трилистника»

Весна 1918 года. Фейерверк московской «кафешной» поэзии. На Тверской, на Кузнецком открываются литературные кафе. Поэты, писатели, искусствоведы вечерами кочуют из одного кафе в другое.
Художники. Буйство красок, форм, образов находят место на стенах и потолках бывших прачечных и подвалов, превратившихся в кафе. Стихи лавиной обрушиваются с эстрады на головы тех, кто пришел провести вечер за столиком, а не в холодных опустевших квартирах, но в кафе холодно. Это не теплые, светлые рестораны с шампанским времен Николая II, это не жиреющие кабаки НЭПа. В поэтических кафе 1918 года практически нечего есть, люди приходят за впечатлениями.
В это же время открывается еще одно кафе, которое не будет похоже на бунтарские клубы футуристов и имажинистов.


1904-1914

2 апреля 1918 года. Газета "Новости дня" писала:
«ТРИЛИСТНИК» В КАФЕ «ЭЛИТ».
Открытие выступления писателей и композиторов в кафе «Элит» (Петровская линия) состоится завтра, в среду, 3 апреля. В программе вечера – граф А. Н. Толстой, Вл. Ходасевич и А. Могилевский. В четверг читают К. Бальмонт, И. Новиков, в пятницу – Е. Чириков и В.Инбер, в субботу – Г. Чулков, И. Эренбург и Добровейн.

Кафе «Элит» разместилось в первом этаже в одном из домов по Петровской линии. Вся линия была однообразно застроена архитектором Фрейденбергом и соединяет Петровку и Неглинку. Хотя кафе и называлось «Трилистник» по стихотворному циклу Анненского, однако продолжает оставаться «Элитом» или «Элитой» то ли по привычке, то ли название льстило завсегдатаям кафе.


1900-1903

В своих воспоминаниях «Люди, годы, жизнь» Эренбург ставит «Трилистник» в ряд с другими поэтическими кафе того времени, по которым они с Маяковским, Толстым и Бальмонтом совершали ежевечерний рейд, и «за тридцать или за пятьдесят рублей читали свои произведения перед шумливыми посетителями, которые слушали плохо, но глядели на нас с любопытством, как посетители зоопарка глядят на обезьян».

Однако кафе «Трилистник» играл в жизни Ильи Эренбурга большую роль, чем какие-либо другие. А молчит он об этом, потому что зачем же выдающемуся советскому писателю вспоминать о том, что он был хозяином заведения, про которое Влад Королевич сказал: кафе "юных разочарованных эсеров-эмигрантов и отступников-эсдеков вроде Инбер и Эренбурга".
Здесь в конце концов осел и граф А.Н.Толстой. Атмосфера кафе вполне отвечала его политической позиции: "кому граф, а кому — гражданин" и не обязывала становиться на сторону кого бы то ни было.

"Красный граф" А.Н.Толстой

Но футуристы, эгофутуристы, имажинисты и символисты обходили это кафе стороной. Левая поэзия, мечтавшая «отделить искусство от государства» предпочитала свои разукрашенные подвалы. Не бывал в «Элите» и настроенный крайне право Бунин, считая ниже своего достоинства эти сборища.

Из-за "Элиты" и презрительного отношения к Эренбургу Бунин окончательно разругался с «полубольшевиком» Толстым. В дневниках 1918 года читаем: "Эренбург опять стал задевать меня – пшютовским, развязным, задирчатым тоном. Шкляр – страстную речь по этому поводу. Я сказал: «Да, это надо бросить». Начался скандал. Толстой, злой на меня за «Элиту», на их тороне. «Эренбург – большой поэт». А как он три месяца назад, после чтения стихов Эренбургом ругал Эренбурга…!"

Пшютовской тон Эренбурга не делает ему чести. Пшют – устаревшее слово, обозначающее пошляк, фат или хлыщ, человек высокомерный и заносчивый с кем можно. Меткая характеристика.
Совершенно не таким тоном сообщала газета «Новости дня» об открытии нового кафе. Кстати тот факт, что вступительную речь на открытии произносил именно Эренбург, еще раз доказывает, что кафе «Трилистник» было эренбурговским.
Так вот газета «Новости дня» писала 5 апреля о его "тихих и таких простых, и таких глубоких» словах: «В самые тяжёлые минуты жизни, – сказал он, – нельзя не молиться. Так же точно нельзя не заниматься искусством, ибо не является ли оно молитвой взволнованного сердца?».
О такой вот стихотворной молитве Эренбурга писал Шершеневич в статье «Поэзия 1918 года» : «Это сборник до тошноты истерических, я бы сказал, бабьих причитаний. (…) "стихи на торжественный случай". Тут самое прелюбопытное комбинирование Маяковского с Некрасовым».

Эх, настало время разгуляться,
Позабыть про давнюю печаль!
Резолюцию, декларацию
Жарь!
Послужи-ка нам, красавица!
Что не нравится?
Приласкаем, рядом не пройдём —
Можно и прикладом,
Можно и штыком!..
Да завоем во мгле
От этой, от вольной воли!..
О нашей родимой земле
Миром Господу помолимся.
(И.Эренбург. Молитва о России, 1917 год)

Притовоположные в своих политических взглядах Шершеневич и Бунин сошлись в отношении к Эренбургу.


Илья Эренбург

Мнения литераторов-современников не помешало Эренбургу стать ему Заслуженным Советским Писателем-Публицистом, лауреатом Сталинских премий, автором военного лозунга «Убей немца» и автором романа «Оттепель» уже при Хрущеве. Конформизм хорошо оплачивался Советами.
Московская публика кафе приняла и своим вниманием не обделяла. Газеты «Новости дня» и «Вечерняя жизнь» наперебой продолжали печатать анонсы и рецензии на «Элитные» вечера (на газеты у новой власти денег хватало, газеты были бесплатные и развешивались как афиши на стенах домов). В них можно было прочесть:

Литературное кафе это новый, более совершенный вид общения автора с читателем. Автор спускается с горы, читатель подымается из долины. На плоскогорье они встречаются, там воздух чист, и легко дышится и тому, и другому… Именно таким духом, нежным и крепким, веяло на первом литературном выступлении в кафе «Элит».
«Вечерняя жизнь». 5 апреля 1918 года.
За короткое время своего существования «Трилистник» познакомил слушателей с целым рядом писателей и поэтов. Успели выступить – граф А.Н. Толстой, Е. Чириков, Георгий Чулков, Андрей Соболь, Вл. Лидин, Бальмонт, Эренбург, Крандиевская, Инбер, Ходасевич и другие.
«Новости дня» 13 апреля 1918 года.

В кафе «Трилистник» публику не эпатировали публику и новых форм не искали.

Спит Россия. За нее кто-то спорит и кличет,
Она только плачет со сна,
И в слезах — былое безразличье,
И в душе — былая тишина.
Молчит. И что это значит?
Светлый крест святой Жены
Или только труп смердящий
Богом забытой страны?
(Илья Эренбург. Осенью 1918 года)

«Здесь, на помосте, между столиками, выступал московские поэты и писатели с чтением последних своих произведений, причем каждые три дня программа менялась». Из воспоминаний Крандиевской-Толстой.
Среди выступавших в кафе были известный скрипач Могилевский А.Я., молодой пианист Добровейн Исай Александрович (Барабейчик Ицхак Зорахович), ставший впоследствии ведущим оперным дирижером в Германии.

Из старого поколения постоянным гостем был Евгений Николаевич Чириков. Наверное, ему посвящены строки в статье Королевича о том, что кафе «Элит» заполнено "седовласыми авторами, читающими монотонными голосами свои рассказы, в 3 печатных листа", и что-то еще про «благоухание седин».
Дон Аминадо в свою очередь вспоминает женские, или «феминистские» вечера: «Кафе «Элит» – это кафе поэтесс. На эстраде только Музы, Аполлоны курят и аплодируют».

Дальше в статье Дон Аминадо перечисляет поэтесс: "В кафе «Элит», на Петровских линиях, молодая, краснощёкая, кровь с молоком, Марина Цветаева чётко скандирует свою московскую поэму, где ещё нет ни скорби, ни отчаяния, и только протест и вызов – хилым и немощным, слабым и сомневающимся. Её называют Царь-Девица."


Марина Цветаева

Сама Цветаева вспоминала потом: «Раз выступаю на вечере поэтесс. Успех — неизменный, особенно — Стенька Разин: «И звенят-звенят, звенят-звенят запястья: — Затонуло ты — Степанове — счастье!»»
Откуда вот только красные щеки и выражение «кровь с молоком». Об этом периоде в жизни Марины Цветаевой сохранилось множество воспоминаний: пропавший без вести муж, нищета, голодные дети, крысы шныряют по дому, ставшему общежитием, дрова из шкафов, стульев и рояля. А тут – успех, аплодисменты:
«И звенят-звенят, звенят-звенят запястья:
— Затонуло ты — Степанове — счастье!»»
1918 год. Военный коммунизм. На Кузнецком раздают махорку по карточкам. А здесь:

"Кузьмина-Караваева воспевает Шарлотту Кордэ. Ещё никто не знает, кто будет российским Маратом, но она его предчувствует, и на подвиг готова. Подвиг её будет иной, и несказанной будет жертва вечерняя", — читаем Дона Аминадо.


1914 год

Елизавета Кузьмина-Караваева – поэтесса, богослов, действующий член партии эсеров. В 1918 году она уедет в Анапу и будет избрана городским головой. Потом Белое движение, эмиграция, Сербия, Париж, постриг. Во время войны она будет укрывать у себя евреев и советских военнопленных, а потом – концлагерь Равенсбрюк. В 2004 году Константинопольская патриархия канонизирует мать Марию (Елизавету Кузьмину-Караваеву).
В ней увидел А.Н.Толстой Дашу Булавину из романа "Хождение по мукам". Все знакомые Кузьминой-Караваевой обсуждали тогда ее первую встречу с Блоком. Елизавета Юрьевна сама рассказывала друзьям, как пришла к нему домой и призналась в любви. Тогда же многих друзей Караваевой и Блока покоробило, что сделал Толстой из их истории, превратив честного и щепетильного в отношениях Блока в липкого и развязного Бессонова. Еще один персонаж романа – Елизавета Киевна — просто оскорбительная пародия на Кузьмину. Ахматова позже говорила: «клеветнический образ Елизаветы Киевны – это Елизавета Кузьмина-Караваева, человек необычайных душевных достоинств (католическая святая). О Бессонове лучше не говорить, его приключения… – это, может быть, приключения Толстого, но не Блока».

«В галерее московских дагерротипов, побледневших от времени, была и Любовь Столица, талантливая поэтесса, выступавшая на той же эстраде в Петровских линиях», — продолжает воспоминания Дон Аминадо


Любовь Столица

Любовь Никитична Столица (урожд. Ершова) — была в 1900-1910 годы московской знаменитостью. Столица — это не псевдоним, а фамилия мужа. Писала она, как тогда говорили, о "языческой Руси". Вердикт Бунина был: "А Столица та была недалеко от села…"

Зачинаю в хороводе я ходить,
Плат мой — белый, синий, синий сарафан,
Зачинает меня юнош мой любить,
Ликом светел, духом буен, силой пьян.
На лице моем святая красота
Рассветает жарким розовым лучом,
А по телу молодая могота
Разливается лазоревым ручьем!

На женских вечерах читала свои стихи Вера Инбер: румяна, катурны, парижские таверны. Говорят, у нее была прекрасная дикция, и она умела ставить ударения.

Милый, милый Вилли! Милый Вилли!
Расскажите мне без долгих дум —
Вы кого-нибудь когда-нибудь любили,
Вилли-Грум?
Вилли бросил вожжи… Кочки. Кручи…
Кэб перевернулся… Сделал бум!
Ах, какой вы скверный, скверный кучер,
Вилли-Грум!"

Потом она станет одним из авторов книги "Канал имени Сталина", лауреатом Сталинской премии.


Вера Инбер.

Среди выступавших был и незаслуженно забытый в годы советской власти писатель Борис Зайцев – офицер, умница. Он тоже уедет в Европу сразу после суда над эсерами, уедет по состоянию здоровья, с разрешения Советского правительства и не вернется. В эмиграции напишет воспоминания «Далекое» о Марине Цветаевой, которой привозил на санках дрова, об Андрее Белом, чтениях в Политехническом музее, о Москве. Тогда он читал в Москве своего «Дон Жуана». «Ах, нельзя теперь о таком и так писать! – вспоминал он потом слова одного молодого писателя, дружившего с ним, — Вот имажинисты – другое дело!»


Борис Зайцев

Невозможно представить в этой компании Маяковского или Мейерхольда. Штаны Васи Каменского, кочевавшие из Кафе футуристов в Кафе «Домино» уж точно никак бы не гармонировали со шляпками Веры Инбер.

Однако Маяковский посетил однажды это тихое поэтическое болотце. 14 апреля 1918 года, Владимир Маяковский нагрянул в "Трилистник" "в костюме апаша, в красном шарфе с подведенными глазами" (В.Королевич). Хотя возможно он пришел в своей постоянной кепке и с папиросой, прилипшей к губе. "Новости дня" так осветили этот момент биографии будущего великого глашатая революции:
«Мирное житие далекого от шумной улицы кафе было нарушено вчера “очередным” выступлением г-на Маяковского. Лишившись трибуны в закрывшемся “Кафе поэтов”, сей неунывающий россиянин, снедаемый страстью к позе и саморекламе, бродит унылыми ночами по улицам Москвы, заходя “на огонек” туда, где можно выступить и потешить публику. Вчера, однако, г-н Маяковский ошибся дверью. Публике, собирающейся в «Трилистнике», оказались чужды трафаретные трюки талантливого поэта. Сорвав все же некоторое количество аплодисментов, г-н Маяковский удалился. Волнение улеглось. Вновь зазвучали прекрасные стихи В. Ходасевича и Эренбурга. С большим вниманием был прослушан новый рассказ И.А. Новикова. «Трилистник» определенно начинает завоевывать симпатии публики".
«Трилистник» переварил и Маяковского.

Надеюсь, он прочитал им «Нате!» и больше туда не заглядывал.

Вся история этого кафе пропитана какой-то фальшью, чем-то липким до чего не хочется дотрагиваться.

Я спокоен, вежлив, сдержан тоже,
характер — как из кости слоновой точен,
а этому взял бы да и дал по роже:
не нравится он мне очень.
(Маяковский. «Мое к этому отношение»)

В 1919 году кафе «Трилистник» формально принадлежало Московскому центральному рабочему кооперативу, к деятельности которого имел непосредственное отношение Львов-Рогачевский.


Василий Львов-Рогачевский

Львов-Рогачевский, или Василий Львович Рогачевский — бывший меньшевик, революционер, политик и литератор в 1917 "отошел от политической деятельности, занявшись исключительно литературной и преподавательской работой". Марксист по убеждениям, он увлекался поэзией имажинистов, посвятил ему много статей, защищал, поддерживал. В апреле 1919 года по его приглашению выступал в кафе Сергей Есенин. Есенин читал стихи вместе с Ходасевичем. О его выступлениях есть записи в конце апреля и в начале мая 1919 года. Сохранились письма Есенина к Львову-Рогачевскому, автографы на книгах стихов, подаренных Василию Львовичу.

В статье литературной энциклопедии написали о нем, как о беззубом, бесхребетном, типичном мелкобуржуазном критике, никогда не умевшем "правильно находить и бить врагов пролетариата в литературе и очень часто выдававшей врагов революции за ее друзей".

Толстой в этой энциклопедии естественно удостоился совсем другой оценки. Энциклопедия вспоминала его заслуги активного строителя социализма, вспоминала его выступления в 1937 на Конгрессе культуры в Лондоне, "где он рассказал о замечательных людях Советской страны, о смысле Сталинской Конституции и о социалистической культуре». На счету у Толстого больше всего Сталинских премий.
Для Эренбурга в Литературной энциклопедии места не осталось, но Большая биографическая еще при жизни Ильи Геогриевича отмечала, что « За последнее время однако писатель стал больше понимать наше социалистическое строительство и начал разоблачать провокационную деятельность белой озверелой эмиграции».
Рогачевский, Эренбург и Толстой — элита «Трилистника» покоится на Новодевичьем.
«Озверелая эмиграция» в лице Бориса Зайцева лежит на кладбище Сент-Женевьев-де-Буа.
Любовь Столица умерла в Софии. Кузьмина-Караваева — в лагере Равенсбрюк. Цветаева повесилась в Елабуге. Место ее могилы до сих пор неизвестно. У стены Петропавловского кладбища ее сестра установила крест с надписью: «В этой стороне кладбища похоронена Марина Ивановна Цветаева».

Кафе просуществовало недолго. Наверное, его тоже съел НЭП. Или после процесса над эсерами в 1922 году кафе побоялись оставлять. Возможно именно оно в 1920-х станет гостиницей и рестораном "Ампир", а потом привычным для нас "Будапештом". Возможно сейчас именно его окна заслонены огромными плаками: "Аврора" — мужской клуб".
"Кафешный" период литературы подошел к концу.

Красный петух Питтореск


1903 год

Еще одной вспышкой литературно-театральной жизни 1918-1919 годов было Кафе «Питтореск». Оно, как и Кафе поэтов в Настасьинском, было связано с именем Н.Д.Филиппова. В январе 1918 года Гольдштейн захватил Кафе поэтов, а Филиппов занялся организацией кафе на Кузнецком. Кафе было задумано еще до революции в помещении бывшего пассажа Сан-Галли (хозяина француза выгнали погромщики), что вызывает сомнения в словах С.Спасского, что Н.Д.Филиппова как мецената «воспитал Бурлюк» специально для футуристического кафе. Да и вообще непонятно, зачем Бурлюку надо было стучаться в открытую дверь. Филиппов был человек творческий, широкий, он даже издал книгу своих стихов, которая называлась «Мой дар» — дорогое издание на бумаге верже, каждая страница обрамлена орнаментом. Как и Карп Егорович Коротков он свою книгу не продавал, а дарил.

Может быть, поэтому она и называлась «дар».

Так вот, этот самый Филиппов то ли купил, то ли взял в аренду здание пассажа и объявил конкурс на его оформление. Индустриальный интерьер и два одноэтажных каменных строения по улице Кузнецкий мост, соединенные остекленным чугунным сводом должны были превратиться в нечто неповторимое, яркое и незабываемое. В конкурсе участвовало все молодое поколение художников, которые оказались в то время в Москве.

В результате заказ получил модный тогда художник Георгий Якулов — Жорж. Шершеневич говорил о нем, что «его путь был окрашен цветами радужной удачи». Возможно, эта удача и помогла ему выиграть. К этому времени Якулов уже успел побывать на русско-японской войне, получил ранение легкого (отсюда его покашливание в воспоминаниях Мариенгофа), побывал со своими работами на выставках в Европе.

Про Якулова сохранилось множество разрозненных воспоминаний современников и учеников и очень мало его работ. Все сходились в одном: человек он был яркий, необычный, темпераментный и душевный. Валентина Ходасевич писала в «Портретах словами»: «Я меньше помню произведения Якулова, чем его самого. И темперамент его, и лицо – все было типично для его родины – Армении, и вспоминались веселые сатиры на древнегреческих вазах. В его лице, фигуре, движениях была непреодолимая привлекательность. В общепринятом понятии красавцем он не был, но я считала его «некрасивым красавцем» – его интересно было рассматривать, и что греха таить, я его побаивалась и избегала общаться из боязни влюбиться в него и… конечно, страдать. А женщин он покорял запросто».


Портрет Жоржа Якулова работы П.Кончаловского.

И еще: «Он не был художником-схимником и подвижником – был талантливым преуспевающим профессионалом. Всегда острый, мобилизованный на споры об искусстве, на выдумки, пирушки и доброту. Человек компанейский, веселый, циник, чаровник. Умел не по-торгашески и без унижений устраивать свои денежные дела, но всегда, всегда – художник!» В жизни он был легок в общении, «парижская богема», как называла его Ходасевич, или «настоящий денди», по словам Шершеневича.

За роспись кафе Якулов взялся со всем жаром своего темперамента. Работа была интересная.По замыслу Филиппова, кафе должно было получиться новаторским, должно было удивлять, поражать. Главный зал представлял собой пространство между двумя соседними домами, соединенными железными дугами. Сводчатый стеклянный потолок главного зала Якулов задумал расписать «бешено яркими прозрачными красками». (В другом источнике краски масляные, создающие ощущение витража, но свод пассажа был все-таки стеклянный, так что поверим в первую версию). Роспись стен продолжала сюжет потолка. Мало кто из посетителей догадывался, но сюжет был взят из «Незнакомки» А.Блока.


Интерьер кафе. Г.Якулов

Может быть, дело было в том, что в основном Якулов делал просто беглые наброски, а остальные художники переносили мотивы в зал: например, потолок расписывал В.Татлин, стены — А.Осьмеркин, Н.Удальцов, Л.Бруни, которые тоже участвовали в конкурсе. Конечно, они дорабатывали и дополняли сюжеты от себя. А может быть, дело было в новаторстве.


Г. Б. Якулов Эскиз панно для кафе «Питтореск». 1917 Батистовая калька, акварель, гуашь Частное собрание

Ходасевич писала, что ей «запомнились огромные разноцветные куда-то мчащиеся кони да, кажется, еще петухи. Почему? Зачем? Неважно! Это было очень красиво, волновало и не позволяло оставаться равнодушным».

Георгий Богданович Якулов Улица 1909

Сергей Спасский писал о протяженном зале, который «имел вид вокзального перрона. Якулов расписал его ускользающими желто-зелеными плоскостями и завитками. Плоскости кое-где спрессовывались в фигуры, раскрашенными тенями пластавшиеся по стенам. Над большой округлой эстрадой парила якуловская же, фанерная, условно разложенная модель аэроплана».


Эстрада кафе «Питтореск» из журналаluchkina

Мебель, по замыслу хозяина, тоже должна быть «небывалой» и «под стать потолку». Бедная Валентина Ходасевич замучилась придумывать столы, стулья и табуреты необыкновенных форм и «бешено ярких цветов». В своих воспоминаниях она писала: «В конце концов после проклятий и больших творческих усилий мне удались семнадцать эскизов мебели, отвечающих всем требованиям Филиппова. Мне самой они не очень нравились, но Якулов сказал: «Вы к себе придираетесь. Конечно, самые первые проекты были интереснее, но ведь это не только для „смотреть“, как мой потолок, – на этом надо усидеть, а эквилибристов и в цирке немного». Самое обидное, что все усилия были напрасны. Эскизы были сделаны еще до революции. Дальше так: «Выполнять мебель взялась Студия Метнера (брата композитора), помещавшаяся на Остоженке (Метростроевская) в одноэтажном особняке.

Пока делали шаблоны мебели, пока раздобывали нужные материалы – карельскую березу, красное дерево, цветные сафьяны (Филиппов был щедр), – революция развивалась, было уже не до «Питторесков», кафе закрылось, и моя необыкновенная мебель не родилась».

С какой же тогда мебелью открывалось кафе? Неизвестно… Все равно упор делался на роспись, даже название говорило об этом: «Питтореск» — от французского слова pittoresque, от латинского — pictor живописец) — живописный, красивый, оригинальный, украшенный рисунками.

И вот январь 1918, военный коммунизм, голод, холод, разруха, шелуха семечек на тротуарах. И тут «Питтореск» —
Название как бы возвращает в Россию прошлого, заставляет забыть настоящее.

В результате, если довериться воспоминаниям очевидца художника Н.Лакова, получилось следующее: «Внутреннее пространство кафе «Питтореск» поражало молодых художников своей динамичностью. Всевозможные причудливые фигуры из картона, фанеры и ткани: лиры, клинья, круги, воронки, спиралевидные конструкции. Иногда внутри этих тел помещались лампочки. Все это переливалось светом, все вертелось, вибрировало, казалось, что вся эта декорация находится в движении. Преобладали красные, желто-оранжевые тона, а для контраста — холодные. Краски казались огнедышащими. Все это свисало с потолков, из углов, со стен и поражало смелостью и необычностью».

Необычные светильники делались по проектам А.Родченко — «сложные пространственные композиции из гнутой жести». Светильники, действительно, были сделаны из фанеры и жести, и «звали куда-то далеко, ввысь мысли и человеческие чувства».


А.Родченко. Проект светильника.

Творение Филиппова называли «предсмертным всплеском буржуазного ресторанного «строительства» и «современный московский «Париж».

К открытию кафе на углу Неглинной и Кузнецкого моста появилась афиша. Автором был, конечно, Жорж Якулов, она представляла собой полутораметровый плакат на листе фанеры. На афише была нарисована дама с собачкой, спешащая в кафе.


Афиша к открытию кафе «Питтореск».

Дамой была жена художника Наталья Юльевна Шифф (та самая Зойка из «Зойкиной квартиры» М.Булгакова) — хозяйка «художественного» салона на Никитском бульваре и первая российская манекенщица. Ее же прочат и в прообразы Геллы из романа «Мастер и Маргарита». Многие жители дома 10 по Большой Садовой помнили, как эта экзотическая женщина с пышными рыжими волосами и ослепительно белой кожей, нередко «перекрикивалась», высунувшись из окна своей квартиры, с Якуловым, мастерская которого находилась во дворе этого же дома.

А.Я.Таирова сидит в машине, слева Г.Б.Якулов, справа — Н.Ю.Якулова.

20 января 1918 года газета «Мысль» сообщала: «Открылось расписанное Якуловым давножданное кафе «Питтореск», оказавшееся, по-видимому, филиальным отделением Кафе поэтов. На открытии выступали знакомые все лица: Маяковский, Бурлюк, В.Каменский».

«За хозяина был всегда Якулов, который создавал непринужденную атмосферу. Любой студент из ВХУТЕМАСа или Московской Консерватории был желанным гостем и запросто мог беседовать с Маяковским или Валерием Брюсовым. Здесь говорили об искусстве будущего, и это кафе притягивало к себе людей искусства. Мы были подхвачены вихрем революции и старались идти с ней в ногу, искренне принимая происходящее вокруг и ненавидя прошлое,» — вспоминал ученик Якулова, художник Денисовский Н.Ф.

Хороший отзыв, а ведь помещение не отапливалось, все сидели в пальто и шубах. Буфет состоял из простокваши в стаканах и пирожков из мороженой картошки.
«Было неуютно и сначала холодно, холоднее, чем на улице. Публика не снимала пальто. В задних рядах курили. Все равно!» (В. Нейштадт, 1940).

В марте 1918 года в кафе, которое Якулов окрестил «Мировой вокзал искусства», с арены которого будут возвещаться приказы по армии искусств», привезли из Петрограда поставленную Мейерхольдом «Незнакомку». «Никто не ожидал, чтобы в кафе уже стали ставить серьезные драмы вроде «Незнакомки» А.Блока. Это не только попытка ставить Блока в такой обстановке, но и попытка культивировать новую публику, которую придется приучать к новому жанру», — писал критик. Наверное, было интересно смотреть «Незнакомку» в «Незнакомке».

Кстате В.Хлебников полностью поддерживал идею Якулова о вокзале, благо главный зал действительно напоминал перрон. Так вот Хлебников предлагал созвать в «Питтореск» всех «председателей земного шара, чтобы наконец решить судьбу мира».


Ну уж если оно и в 1953 году так выглядело, то и в 1918 — тоже. Добавьте разруху, семечки, дохлых лошадей на улице и разбитые фонари.

В мае 1918 года после закрытия Кафе поэтов и скандала в «Музыкальной табакерке» В. Маяковский провел здесь вечер «Мой май». Это был его «прощальный вечер с Москвой», на афише значилось:

«Только друзьям! Кафе Питтореск (Кузнецкий мост, 5). Среда, 1 мая нов. ст. Я, Владимир Маяковский, прощаюсь с Москвой 1) Я произнесу в честь друзей моих великолепную речь «Мой май». 2) Ольга Владимировна Гзовская прочтет мои стихи «Марш» и др. 3) Блестящие переводчики прочтут блестящие переводы моих блестящих стихов: французский, немецкий, болгарский. И наконец: 4) Я сам прочту стихи из всех моих книг: «Война и мир», «Облако в штанах», «Человек», «Простое как мычание», «Кофта фата». По окончании меня можно чествовать. Билеты (500) в кафе Питтореск от 3 до 7 час. вечера ежедневно и у меня (если встречусь). Билеты бесплатно. Начало в 7 1/2 вечера».

Об этом вечере вспоминает Сергей Спасский: «Маяковский вышел на эстраду сильный, раздавшийся в плечах. Он будто вырос за эту зиму, проникся уверенной зрелостью. Он был в свежем светло-коричневом френче, открывающем белую рубашку. (Если вы все еще читаете, с меня рюмка водки).
Он объявил, что недавно впервые читал на заводе и рабочие понимают его. Он преподнес это нарядной публике как лучшее свое достижение. Его обвиняют всегда в непонятности. И вот оно — опровержение. Он читал твердо и весело, расхаживая по широкой эстраде. Это были много раз слышанные стихи, часто знакомые до последней интонации… Он прочел тогда и самое свое новое… О том, как лошадь поскользнулась на Кузнецком и ее окружила праздношатающаяся толпа».

Дальше стихи Маяковского читала артистка МХТ Ольга Гзовская. Это было уже не первое выступление Гзовской стихами Маяковского. После первого опыта газеты отмечали ее талант и способность доносить до слушателей строки поэтов-футуристов: «Проникнутые нежным чувством, украшенные красивым голосом, и, наконец, одухотворенные талантом О. В. Гзовской, стихи казались близкими и истинно поэтическими. «Труден первый шаг…» Но с легкой руки О. В. Гзовской могут с лучших эстрад прозвучать свежие молодые стихи» («Эпоха», 1918, 21 марта).


Ольга Гзовская, 1916 год

Сохранились еще воспоминания Н. К. Крупской о том, как О. В. Гзовская читала «Наш марш» Маяковского на вечере в Кремле и напугала В. И. Ленина:

«Однажды нас позвали в Кремль на концерт, устроенный для красноармейцев. Ильича провели в первые ряды. Артистка Гзовская декламировала Маяковского «Наш бог — бег, сердце — наш барабан» и наступала на Ильича, а он сидел немного растерянный от неожиданности, недоумевающий и облегченно вздохнул, когда Гзовскую сменил какой-то артист, читавший «Злоумышленника» Чехова» (Крупская Н. К. Воспоминания о Ленине. М., 1931, с. 190).
После концерта Ильич посоветовал актрисе: «лучше читайте чаще Пушкина» (Гзовская О. В. Мои встречи с поэтом. — В кн. В. Маяковский в воспоминаниях современников. М., 1963).

И у Нейштадта про «Мой май»: «Маяковский читал еще много. Его подстегивал неожиданно огромный успех… Но когда Маяковский начал раздачу книг, все бросились к эстраде. Первая очередь за книгами, которую мне пришлось видеть. На эстраде штабелями лежали: «Облако в штанах», «Война и мир», «Человек». Ныне эти томики — библиографическая редкость».


1903 год. Немного фантазии и можно представить эту улицу времен военного коммунизма.

К осени 1918 года кафе перешло в ведение театрального отдела Наркомпроса, руководительницей которого была «сановная дама О.Д.Каменева (супруга Л.Б.Каменева и сестра Л.Д.Троцкого)».

Дама не согласилась с называнием и переименовала кафе в «Красный петух», однако согласилась с Якуловским «вокзалом искусств» и задумала сделать в кафе «средоточье всех искусств». Теперь это был «своеобразный клуб работников искусств» (что-то много искусств в одном предложении), но тусовались там все те же Маяковский, Луначарский, Мейерхольд, Брюсов и другие.

Заходил сюда и С.Есенин. Художник В. Комарденков, друживший и с Якуловым, а позднее и с С. Есениным, так описывает первое появление поэта в кафе: «…Но вот внимание завсегдатаев привлекают двое вошедших. Их раньше здесь не видели, раздаются вопросы: «Кто это?» Поэт В. Шершеневич обращается к вошедшим, говорит: «Знакомьтесь. Здесь все свои». А к товарищам: «Это поэты Сергей Есенин и Николай Клюев». Есенин был в синей поддевке, простой меховой шапке, шея обмотана шарфом, в сапогах. Когда он снял шапку, то копна светлых волос спала на лоб, из-под расстегнутой поддевки виднелась косоворотка с расшитым воротом. Синие глаза светились добротой, задором и удалью. Он сразу привлек к себе внимание»

К годовщине Октября Камерный театр ставил в «Красном петухе» спектакль «Зеленый попугай». В постановке в качестве артистов принимали участие В.Шершеневич и братья Борис и Николай Эрдманы.

Шершеневич вспоминал потом: «Кафе не топилось. Репетировали в шубах при весьма сомнительном свете. Цветных материалов не было. Костюмы были сшиты из серого грубого холста. Отдавать в краску было некогда. Мы надели на себя эти суровые костюмы, и художники (Якулов, кажется, Комарденков и другие) раскрашивали холст прямо на нас. Когда я пришел домой, то выяснил, что тело на боках и животе было тоже с золотыми и красными полосами. Краска прошла насквозь.
Спектакль успеха не имел. Прежде всего потому, что изо рта зрителей и актеров шел пар. Я лично сыграл два раза и слег в жесточайшей простуде».

Вскоре кафе закрылось, это было в 1919 году. Якулов еще оформлял имажинисткое «Стойло Пегаса», но оно ни шло ни в какие сравнения с «Питтореском». В НЭП здание опять стало торговым, а в конце 20-х здесь была контора Центрального промышленного района Табачного синдиката и издательство «Московский рабочий».

Скандал в Табакерке


фото 1915

— Вы понимаете, Алексей Николаевич, теперь нет возможности издавать книг. Нет бумаги, дороги типографии, и мы должны перейти к другому. Мы не можем не писать, не опубликовывать написанное. Были альманахи печатные, теперь будут “живые альманахи”.
– Живые?
– Ну да, очень просто… Мы будем ежедневно читать стихи, рассказы в уютном помещении. Интимно и в то же время публично.
– Где читать?
– В «Музыкальной табакерке».
– В «Музыкальной табакерке» – удивленно говорит Толстой. – Где это?
Шершеневич дипломатично кашляет и произносит: – Это в кафе Надэ. На Кузнецком.
– Вы меня приглашаете читать в кафэ? – с ужасом и недоумением говорит Толстой, – простите, но… там одни спекулянты.
– Алексей Николаевич, теперь новое время, писатели должны «американизироваться».
Барский голос говорит что-то долгое, сердитое, медленное о падении литературных нравов, а мы сознаем, что Толстой слишком хорошо воспитан, чтобы указать нам на дверь прямо, и еще то, что его ждет уже остывший обед,
неловко уходим, жмем руку.

Разговор происходил зимой 1918 года между графом Алексеем Николаевичем Толстым и Вадимом Шершеневичем. Речь идет о недавно открывшемся заведение, которое носило название «Кружок художников, литераторов и артистов “Музыкальная табакерка”. Угол Петровки и Кузнецкого моста, кафе О.Надэ». Там же когда-то располагалась кондитерская Трамбле. Шершеневичу и Владу Королевичу удалось заполучить это кафе.
Здесь начинается путаница. В доме Анненковых на Кузнецком уже давно существовало кафе-кондитерская Трамбле, ее помнили все и называли именно так даже после переименования. (Говорят, там был потрясающий мармелад.)


Дом Анненкова слева. Видна вывеска Tremble. Отсюда и разночтения: кто-то говорил Трамбле, кто-то Тримбле. 1901 год

Позднее его немного переименовали и над входом появилась вывеска «Кафе О.Надэ»


Вот здесь Надэ. 1910-е

Далее владельцем кафе становится Коротков Карп Егорович. Был он фигурой заметной, один из основателей и учредителей Всероссийского союза писателей, а тогда издатель и владелец кафе «Живые альманахи», которое с приходом Шершеневича становится «Музыкальной табакеркой», а «Живые альманахи» становятся названием программы.

Поэты искали новых форм самовыражения. Маяковский и Каменский в Настасьинском переулке обличали, рушили и создавали новое. Шершеневич и Коротков пошли по пути наименьшего сопротивления. Но закончилось все одинаково и не без участия Маяковского.


Здесь и Надэ и Трамбле. Думаю, вряд ли в 1918 году дом сильно изменился.

Попасть в «Музыкальную табакерку» было безопаснее, чем в Кафе поэтов-футуристов. Рюрик Ивнев был вхож и там и там, поэтому в своих воспоминаниях на следующий день после опасной прогулки в темный подвал Настасьинского переулка он уже идет на Петровку. Разница чувствуется сразу:

Упитанный швейцар почтительно помог ему [Охотникову] снять добротное драповое пальто. Охотников с удовольствием уплатил пять сороковок востроносой девице, сидевшей у входа. Хотя цена за вход в кабаре и была очень большой, он считал, что лучше заплатить втридорога, чем клянчить бесплатные пропуска.

По крайней мере, здесь все равны, и никто не будет издеваться над ним, если ему вздумается попросить слова. Несмотря на то, что Николай Аристархович не имел ни прямого, ни косвенного отношения к искусству, говорить о нем он очень любил. С трудом отыскав свободное место за столиком в переполненном зале.

Далее Охотникова встречает некто Эльснер и представляет своего соседа по столику:


Георг Гросс В кафе 1918-19 г.г.

— Поэт Вадим Шершеневич — автор сегодняшней интермедии и негласный владелец «Музыкальной табакерки».
— Почему негласный? — пожал плечами Шершеневич.
— Потому что теперь в моде все негласное, — сострил Эльснер.
Шершеневич и правда был негласный владелец «Табакерки», потому что у кафе был и настоящий владелец К.Е.Коротков.


Вадим Габриэлевич Шершеневич

Видно, что Шершеневич гордиться тем, что он владелец, видно, что он бегает по Москве, заманивая авторов. Но в «Воспоминаниях великолепного очевидца» нет об этом ни слова. Там вскользь: «было еще другое кафе на угла Петровки и Кузнецкого». Воспоминания полны хвастовства, заслуженного и незаслуженного, почему же Шершеневич не хвастается тем, что в трудный 1918 ему удалось заполучить одно из популярных мест, да еще на Кузнецком. А уж хвастаться-то было чем.

С.Спасский же так описывал кафе и его посетителей:

Круглая комната с плотно опущенными шторами наглухо отделена от улицы. На стенках лампочки с цветными шелковыми абажурами, полумрак, уютная тишина. Перед началом программы тихое позванивание пианино – «Музыкальная табакерка» Лядова. Публика одета изысканно, все так, «будто ничего не случилось». Певица исполняет «интимную» песенку об Арлекино, отравившемся на маскараде. Актриса рассказывает фельетоны Тэффи с дамскими довоенными остротами. «И остров мой опустится на дно, преобразясь в жемчужные сады», воркует маленькая, вернувшаяся из Парижа поэтесса. Напудренный поэт читает с кафедры в полумраке:

«Поверх крахмальных белых лат он в сукна черные затянут.
Его глаза за той следят, за той, которою обманут».

В такое кафе и графа было не зазорно пригласить. Правда, свое «ГР» на табличке А.Н.Толстой объяснял так: «Кому граф, а кому и гражданин». И нашим вобщем и вашим. Влад Королевич пишел, что их затея не удалась и граф отказался, однако в дневниках у Толстого есть строки о посещении Табакерки.

Сидят унылые и боязливые спекулянты, два немецких офицера, матрос, кот пьет пятый стакан шоколаду. Выступают поэтессы, напудренный поэт с четками (опять поэт, как у Спасского). На темной улице вопят газетчики о только что вырезанном городе» — это март 1918 года. Вряд ли Королевич читал дневник Толстого, но я на его месте в своих воспоминаниях тоже бы написала, что Толстой не пришел. Небось ходил по Москве и рассказывал всем, как там неуютно, а потом вообще переметнулся в кафе к Эренбургу.

В кафе и правда было много спекулянтов. Шершеневич пишет: «За столиками из-под полы торговали бриллиантами и кокаином. И потом шли домой по темным улицам и отдавали бандитам вырученные деньги. Поэтов бандиты не трогали. Хозяева аккуратно платили выступавшим по двадцатке керенкой и по стакану кофе с пирожным.»


Jeanne Mammen In the Café. 1920-е гг.

По слова С.Спасского в кафе заходили бывшие офицеры (они потом тоже сыграют свою роль): «Молодые люди со следами погон на шинелях, передающие друг другу новости о Корнилове. Один из них, лысоватый, затянутый в черкеску, втихомолку хвастается, что он адъютант великого князя. Подливая в чай водку из принесенного флакона, он посмеивается и пошучивает с соседями: – Стрельба скоро начнется. Или они меня, или я их. А пока послушаем стихи».

Такое чинное болотце. Луначарский заходит, царит Брюсов, забегает Ивнев. Иногда в репертуаре появляются антисоветские стишки, но все очень умеренно.

А вскоре разразился скандал, и Шершеневичу с Королевичем пришлось уйти. Произошло это одновременно с закрытием хулиганского подвала в Настасьинском. Подвел воздух свободы.

2 апреля 1918 года на заборах появляется афиша. «На красной афише (непременно красной!) объявлялся «Альманах эротики», — вспоминает С.Яблонский год спустя.

Как пришло Шершеневичу в голову устроить не просто живой, а еще и эротический альманах. Тут-то все и началось, точнее — закончилось. Про этот вечер существует много мнений, домыслов и сплетен. Скандал был нешуточный и гремел по Москве литературной еще долго после самого действия, слухи расползлись на юг и в Одесских газетах его обсуждали аж зимой 1919 года.

Шершеневич сглаживает углы, и в своих великолепных воспоминаниях.говорит, что дело происходило еще в «Живых альманах» в 1917 году, хотя остальные не менее великолепные очевидцы указывают именно на «Музыкальную табакерку». Так вот Шершеневич:

«Читали мы все сравнительно невинные вещи. На эстраду вышел Брюсов и начал читать переводы латинских поэтов. Атмосфера быстро накалялась. Сначала уткнулись носом в стаканы дамы, потом мужчины начали усиленно закуривать. Не смутился один Брюсов». Яблонский же в своей статье пишет иначе. Позабыв фамилию оратора он описывает события таким образом: «Один поэт читал те стихи Овидия, которые до сих
не печатались «вследствие буржуазных предрассудков». Он, впрочем, объявил, что не будет называть вещей
их настоящими именами, как это делает Овидий. Но публика оказалась настолько любящей Овидия и так
дорожащей неприкосновенностью его творчества, что потребовала: – Называйте! Читать так читать!» (Тальников
Д. «Гаврилиада» А.С. Пушкина// Одесские новости. 1919 18 (5) янв.).


В.Брюсов

Далее Шершеневич пишет: «Издатель альманахов, он же владелец кафе, подозвал меня и грозно спросил:
– Он только читать будет или и наглядно показывать?
Я успокоил встревожившегося коммерсанта, что Брюсов обойдется только читкой. Коммерсант требовал, чтобы я прекратил “похабщину”. Я указал, что Брюсов достаточно аккредитованный поэт. – Что мне до его кредитов, если мне комиссар кафе закроет! Брюсов кончил читать и совершенно наивно поглядел на зал, удивляясь, что не аплодируют». Ай-яй-яй, Вадим Габриэлевич, Карп Егорович Коротков был заметным беллетристом и поэтом своего времени и уж никак не коммерсантом, который про Брюсова не знает.

Мариенгоф был другого мнения о коммерсанте:

К осени стали жить в бахрушинском доме. Пустил лас к себе на квартиру Карп Карпович Коротков — поэт, малоизвестный читателю, но пользующийся громкой славой у нашего брата.

Карп Карпович был сыном богатых мануфактурщиков, но еще до революции от родительского дома отошел и пристрастился к прекрасным искусствам.

Выпустил он за короткий срок книг тридцать, книги прославились беспримерным отсутствием на них покупателя и своими восточными ударениями в русских словах.

Тем не менее расходились книги Короткова довольно быстро благодаря той неописуемой энергии, с какой раздавал их со своими автографами Карп Карпович!

Но Брюсовым и Овидием дело не закончилось. По словам С.Спасского в вечере участвовал так же Влад Королевич, а потом еще и Маяковский подлил масла в огонь. В статье Спасского выступление громогласного поэта называется «яростно напал на бесплодных эстетов.»

Выглядело это так: обычно, «если в кафе публика подбиралась не враждебная и настойчиво требовала стихов Маяковского, он вставал и читал между столиков.

Только на «вечере эротики» он разрешил себе подняться на кафедру. Он не слушал специально сервированной программы «от классиков до наших дней». Войдя с улицы, не снимая кепки, он занял место, вклинившись в номера, сообщил, что прочтёт экспромт, заглянул в записную книжку, спокойно и неторопливо он обратился к тем, кто с вычурными жестами «тоненьких ручек» собрался сюда, чтобы славить наперебой

таинства соитий и случек,

голос его издевался, хотя Маяковский был совершенно невозмутим. И только к концу выступления он отчеканил несколько громче свое заключительное пожелание:

Ни любви не знать,
Ни потомства вам,
Импотенты и скотоложцы!

(Спасский С. Маяковский и его спутники).

Так или иначе Шершеневичу пришлось из кафе «Музыкальная табакерка» перебираться в «Девятую музу» в Камергерский — место менее престижное, прибыльное и более грязное, а эхо эротического вечера еще долго разносилось по литературным кругам Москвы, а потом долетело и до Украины, Одессы.

В «Окаянных днях» Бунин возмущенно пишет:

Новая литературная низость, ниже которой падать, кажется, уже некуда: открылась в гнуснейшем кабаке какая-то «Музыкальная табакерка» – сидят спекулянты, шулера, публичные девки и лопают пирожки по сто целковых штука, пьют ханжу из чайников, а поэты и беллетристы (Алешка Толстой, Брюсов и так далее) читают им свои и чужие произведения, выбирая наиболее похабные. Брюсов, говорят, читал «Гаврилиаду», произнося все, что заменено многоточиями, полностью. Алешка осмелился предложить читать и мне, – большой гонорар, говорит, дадим.

Вот и Бунин про Табакерку пишет, а не про «Живые альманахи». Утаил Шершеневич от нас правду. Еще, если верить, Бунину в вечере и граф Толстой участвовал. И получается, что вечеров было несколько, потому как речь идет не об Овидии, а о «Гаврилиаде». После «гнусного» предложения Толстого участвовать в подобных мероприятиях Бунин с Толстым и поругались окончательно.

У себя в воспоминаниях Шершеневич мстительно называет причины ухода из «О.Надэ» «коммерческими»: «Скоро хозяева кафе перегнули коммерческкую палку, и поэты решили уйти». Уйти спокойно не получилось, и тут на сцене появляются офицеры, те самые завсегдатаи кафе-кабаре. Поэты, оказывается, ушли не все (оставшихся Шершеневич называет «штрейкбрехерами») и началась «война афиш».

«В то время афиши можно было клеить где угодно и кому угодно. Анонсы «Десятой музы» усиленно заклеивались владельцами «Кафе на Петровке». В афишах шла полемика. Мы напрягали литературные доводы. Нас били коммерчески: количеством и размером афиш.
Дискуссия отнимала много времени. Хозяева пригласили артель безработных и на все готовых офицеров, не успевших уехать на юг. Офицеры в то время жили в Москве легально, взятые на учет. Убедившись, что фиши противника выклеены, мы брали в руки такие ведра и шли нашими афишами заклеивать вражеские. Наутро оказывалось, что офицеры знали военное дело лучше нас. Расклеинные ими афиши, которые мы заклиевали, были только первым разведочным отрядом. Настоящие кадры афиш офицеры двигали только тогда, когда мы расходились по домам, убежденные в победе.» Дальше версии расходятся у самого Шершеневича, то ли они подкупили офицеров портсигарами (табакерок, видимо, не нашли), то ли милиция разогнала всю эту компанию.

Кафе «Музыкальная табакерка» просуществовал до 1920 года. Позднее в доме Анненковых разместилась редакция «Большой советской энциклопедии», а сам дом снесли в 1946 году, задумав строить, точнее проламывать Центральное полукольцо.


Фото 1927-1930. Вывеску не вижу.

Будете мимо проходить, вспомните большой скандал в маленькой табакерке.

Арабеска

На стенах мавританского зала наших Сандуновских бань встречается арабеска. За фото и вопрос о ней спасибо Саше usolt

Читается она как ولا غالب إلا الله или «Уаля гаалиб иль Алла» — «Нет победителя, кроме Аллаха!»

Девиз этот был вышит на знамени испанского халифата. Стены дворца Аль-Хамбра в Гранате украшены такими же арабесками.

Гранада — сильное мусульманское государство династии Насридов было последним эмиратом Андалузии, последним оплотом Ислама на Пиренеях. С 1230 по 1492 года властвовали Нассриды на этих землях. Начало династии положил амир Мухаммад аль-Галиб, а завершил её историю Абу Абдуллах Мухаммад XII, более известный на Западе как Боабдиль.

Из жж malikit

Государство Насридов пало от междуусобиц и натиска христианских армий, и только волшебный дворец Аль-Хамбры напоминает теперь о было могуществе ислама на этих землях. 1492 год — год ухода ислама из Европы, многие связывают это событие с падение Константинополя — 1453 год. Что это было? Обмен, передел земель.
Но завораживающий воображение Аль-Хамра — Красный Замок продолжает волновать всех, кто видит его стены. Говорят, что Боабдель, убегая в горы после сдачи города испанцам, остановился на Эль-Суспиро-дель-Моро (Стенание мавра). Он мог видеть всю Аль-Хамру как на ладони, он прощался со своей жемчужиной. Тогда мать сказала ему: «Оплакивай, как женщина, то, что не смог защитить, как мужчина!» А Аль-Хамра продолжала хранить на своих стенах арабески с девизом Насридов: «Нет победителя, кроме Аллаха!»
Вот видите ее на колонне, она такая же, как в Сандунах.

А уж какие бани были в Аль-Хамре! Баня считалась обитателями дворца одним из необходимых условий жизненного комфорта. А уж сколько исступленных речей произносили суровые испанские монахи, убеждая христиан не пользоваться ими. Мавританские бани – это зло, и человек, пользующийся ими, должен быть заподозрен во множественных грехах ереси и чувственности. Знаменитый кардинал Хименес убедил своих повелителей Фердинанда и Изабеллу, чтобы они наложили запрет на использование бань, чтобы они не порождали чувственность и изнеженность. Принцы, принцессы и короли гордились тем, что они не меняют свое платье неделями и месяцами. Это был их обет для исполнения какого-либо начинания.

По преданию, девизом Насриды взяли слова основателя династии Зави бен Зири, а архитекторы вплели его в орнамент дворцовых стен.

Но ведь это еще не все. Граф Воронцов, декорируя свой масонский замок в Алупке тоже украсил стены арабесками Насридов.


Посмотреть на Яндекс.Фотках

Южный портал замка, обращенный к морю в виде тоже хранит на стенах фразу «Нет победителя, кроме Аллаха!» Шесть раз повторяются слова Зави бен Зири.

«Нет победителя, кроме Бога!» — так читается она по-арабски.

Кому пришло в голову перенести арабеску на стену Сандунов неясно. То ли это замыслил Б. В. Фрейденберг, но ведь он бросил проект, и до отделки было еще далеко. Тогда остаются С. М. Калугин и В. И. Чагин (кстати именно он реставрировал интерьеры после войны). Аль-Хамра ли вдохновила их своими прелестями или Воронцовский дворец… Зал мавританский, так что, наверное, Аль-Хамра не дает покоя архитекторам своей красотой и чувственностью.

Арабеску перевела не я, а наша учительница арабского, за что ей огромное спасибо. 🙂

Петра творенья

Написала сегодня для «Неглинки» пост, и решила у себя тоже сделать с маленьким дополнением.

Во времена правления Петра I многое изменилось в Москве. Петр велел мостить улицы и для этого все приезжающие должны были привозить в Москву булыжный камень, вокруг Кремля и в Китай-городе дома должны быть каменными. Все это делалось для того, чтобы пожары, возникающие в Москве регулярно были менее опустошительными. Для этого же в здание Кремля решено было построить Арсенал. Поначалу здание задумывалось как сугубо капитальное и утилитарное, просто склад оружия. Однако на деле здание вышло красивое, и во многом определило стиль дальнейших построек Кремля. проектировали его М.Чоглов (строитель Сухаревой башни), И.Салтанов и Кристофер Кондрат (Конрад). Отсутствие документов не дает возможности восстановить здание арсенала полностью, но можно предположить, что Арсенал не имел окон в сторону города, имел въезд во двор, оформленный в виде торжественной триумфальной арки. А фасады были раскрашены растительными и геометрическими орнаментами.


Арсенал в Кремле в начале XVIII века. Реконструкция К.К.Лопяло.

Но главным градостроительным сооружением Петра I в Москве были Петровские бастионы, окружавшие Кремль и Китай-город.

На этом плане можно увидеть, как они окаймляли крепостные стены, и являлись дополнительной защитой вместе со рвами, башнями и стенами.

Петр I ждал нападения шведов, которое могло произойти в 1707-1708 годах. Поэтому в это время спешным образом были построены земляные бастионные укрепления вокруг Кремля и Китай-города. Наиболее мощные бастионы были у восточной стороны Китай-города и с северо-западной стороны Кремля, обращенной к Неглинной.


взято у
Вид бастионов у Арсенальной башни Кремля. Акварель мастерской Ф.Я.Алексеева.

Вдоль Красной площади от Собакиной до Водовзводной башни был устроен мощный ров, по которому воды Неглинной спускались в Москву-реку.


Никольские ворота Кремля. Акварель мастерской Ф.Я.Алексеева. Начало XIX века. К этом времени ров уже не был заполнен водой, а прибывал в запустении.

Ров тянулся также вдоль Китай-город. Вот он рядом с Владимирскими воротами. Были ли это воды Неглинной?


Владимирская башня Китай-города в Москве. Акварель мастерской Ф.Я.Алексеева.

А знаете, какой был флюгер на Владимирской башне?
Вот такой 🙂

После Полтавской победы укрепления потеряли свое защитное значение, но так и простояли до Наполеоновского пожара. Только вместе с полной реконструкцией города, и устройства Александровского сада, Театральной площади бастионы перестали существовать.

Это, наверное, последнее изображение, где можно увидеть остатки земляных Петровских бастионов.


Вид на Китай-город с руин Пушечного двора. Акварель начала XIX века неизвестного художника.

Новое сообщество

С днем рождения сообщество Неглинка!

Старое устье реки Неглинной, 1924

Московский Кремль при Иване Калите, 1921
Устье Неглинки при Иване Калите.

Троицкий мост у башни Кутафьи и подъемный мост

Воскресенский мост в XVII веке, 1921

Уличное движение на Воскресенском мосту в XVIII веке, 1926 год

Пушечно-литейный двор на реке Неглинной в XVII веке, 1918

Лубянок торг на Трубе. XVII век. 1926

Иллюстрации отсканированы из сборника «Москва в творчестве А.М.Васнецова», Московский рабочий, 1986

Позднее надеюсь сделать посты по каждой картине с описаниями.