Мы и музыка

Вот вам еще одна история про Машку. Типичная ее история. Ехала Машка в маршрутке и слушала музыку. Настроение у Машки было поэтическое, поэтому музыку она слушала классическую. Сначала «Пер Гюнта» уж не знаю подробно что, наверное, утро или песню Солвейг, потом крутила по кругу Моцартовский «Реквием по мечте» благо он небольшой. По сторонам Машка не смотрела.
Все, кто ездил в маршрутках, знают, что то, что слушает человек в наушниках, слушают все пассажиры маршрутки. И тут уж кому как повезет. Вот Машкиным сопассажирам повезло, и они от метро до супермаркета наслаждались классикой и любовались на милую девушку с двумя длинными косами.
Наслушавшись Моцарта, Машка решила, что надо послушать что-то бодрящее, порылась у себя в списке мелодий и выудила группу «Ленинград». Когда хриплый голос допевал припев, Машке надо было выходить, и тут она увидела ошарашенные лица людей, с которыми ехала от метро. Многие смотрели с укоризной. Вера в подростков, как представителей светлого будущего, таяла в этих глазах безвозвратно.

Масленица и Шопен

Похоже с сериалом «Индевор» симфоническая музыка уверенно обосновывается у нас дома. Безымянные доселе мелодии обретают авторов, я учу номера ноктюрнов, опусов и симфоний, чтобы легче найти их на ютьюбе.

Меня-таки раскрутили сегодня на блины. Муки оставалось совсем немного, даже удивительно, что хватило на обычную порцию. В доме, где постоянно что-то пекут, мука улетает быстро.
— О, блины! — радуется Лешка. — А ты говорила, что муки нет. Откуда взяла?
— По сусекам поскребла, — говорю я. — Как-будто ты не знаешь, откуда бабы муку берут!

Лешка включает погромче Шопена (кажется, это 28 опус). «Пойдем», — приглашает он. — «Будем есть блины и грустить». Будим Машку. Она еще не подозревает, что масленица у нас под грустного Шопена.

Машка второй день безмолвствует, так как потеряла голос, но, собрав последние силы, хрипит, указывая на проигрыватель: «Что происходит?»

— Мы грустим, — объясняет Лешка. — Эта музыка позволяет мне примириться с тем, что мы смертны, и совсем ненадолго пришли сюда. Что жизнь скоротечна, и скоро все закончится.

— А ты не подумал, что сейчас масленица? — Машка пытается вернуть привычное масленичное настроение.

— Тем более, — парирует Лешка. — Мы же провожаем зиму.

— Что значит тем более? — это уже не выдерживаю я (28-й опус сменяет тем временем не менее печальный ноктюрн). — Зима — это символ смерти, а вот Весна — время радости, возрождающейся жизни. Персефона возвращается из подземного царства и приносит веселье и жизнь, цветение.

— Ну вот, — Лешка не умолим. — А Гадес в это время грустит, чувствуя потерю.

На это нам возразить нечего, и мы остаемся грустить с Гадесом, утешая его в Подземном царстве.

— Тогда хоть Брамса включи, — сдается Машка, удивляя меня своим познанием в мире музыки…

Рассказ о том, как германский христианский рыцарь повстречал греческую богиню

и что из этого вышло.

Жил да был Тангейзер или Tannhäuser. Он был поэт-песенник или миннезингер. Он жил в XIII веке в Германии и сейчас уже сложно сказать, где в истории его настоящая жизнь, а где легенды.


Tannhäuser, from the Codex Manesse

Боле-менее точно можно утверждать, что родился он в начале XIII в. и не дожил до 1273 г. Историки пытались связать его с австрийско-баварским домом баронов Тангузенов, но точных сведений на этот счет нет. Есть его изображение в форме крестоносца. Возможно тогда он вместе с Фридрихом Вторым, императором германским участвовал в крестовом походе 1228 года. Одна из легенд связывает его имя с именем Папы Римского, наверное, это был папа Урбан IV. Как известно, Фридрих с Римом не ладил, соответственно и Тангейзер тоже.
Австрийский герцог Фридрих Воинственный (der Streitbare) пожаловал Тангейзеру деревню и имение, о чем поэт пел всем, кто был готов слушать. Дальше в песнях говорилось, что после смерти герцога поэт «проел и прозаложил свое имение, так как ему очень дорого стоили красивые женщины, хорошее вино и вкусные закуски и дважды в неделю баня». Тангейзер написал об этом множество баллад и разгуливал с ними по стране.

Песни Тангейзер сочинял своеобразные — плясовые, называемые «Leiche», что говорит о его легком нраве и жизнелюбии. Ученые исследователи пишут, что Leiche — «песня хороводная, любовная или майская, с частыми переменами в темпе и с быстрыми пассажами вверх и вниз, во весь диапазон аккомпанирующего песне струнного инструмента». Пляски с красавицами на цветущем лугу под липою и пастушеские удовольствия с «верною Кунигундою» — вот о чем пел Тангейзер.

Когда он умудрился написать еще и трактат о правилах поведения, я не знаю. Хотя я его не читала, может быть, это и есть те стихи в духе Григория Остера, тогда почему бы и нет. Когда ты поешь перед поедающими руками мясо людьми, наверное, у тебя в голове рождаются какие-то требования. Ну хотя бы чтоб они не плевали в твою сторону.

С именем Тангейзера связана красивая легенда. В ней Тангейзер идет мимо горы Герзельберг. Гора эта называлась в народе горой Венеры и была в ней загадочная пещера, где слышался шум поземных ключей. Впечатлительные германцы вместо того, чтобы наслаждаться этим шумом, услышали в нем стоны грешников и решили, что это ни что иное как вход в чистилище. Однако для романтики поселили в эту пещеру прекрасную богиню Гольду. Богиня была языческая и к христианским грехам относилась не так критично. Иногда Гольду называли Венерой и тогда было совсем не страшно. Вот однажды шел Тангейзер мимо этой горы на состязание поэтов и увидел прекрасную богиню, которая манила его в темноту пещеры.


Картина Джона Коллиера, 1901

Поэт не заставил себя долго уговаривать и пошел за ней. В пещере он прожил семь сладких лет.

Но христианство никогда не позволяет насладиться жизнью без вины. Как говорил папенька одной киногероини: «Страданиями душа совершенствуется», а вовсе не забавами с frau Venus. Поэт вспомнил о душе, которую он губит, вылез из пещеры и направился к Папе Римскому за прощением.

Тут и появляется в легенде Папа Урбан IV, который прощать распутника не собирался, а сказал, что скорее его папский посох даст свежие побеги, чем Бог простит такого великого грешника.

Поэт расстроился и пошел искать утешения у прекрасной богини Венеры, а тем временем папа нашел свой посох в цветочках и листиках. Папа послал за прощенным поэтом, но поздно, менестрель скрылся в пещере до Страшного Суда. Тогда у входа в пещеру поставили доброго гения Эккарта, который никого больше не должен впускать внутрь, от греха подальше.

Сначала Тангейзер пел о себе сам, потом этим занялись другие поэты — Гейне, Эйхендорф, Новалис, Гофман и так далее.

А потом Вагнер написал оперу.

Венера заманивает Тангейзера.

Интересное постхристианское прочтение. Вряд ли менестрели в 15 веке, которые пели о Тенгейзере представляли себе Венеру такой. В одной статье я прочитала «дьявольская богиня Венера». Хуже только бог Ваал, наверное…

В опере все совсем страшно, и плохо кончается.


О.Бердслей

То ли дело Гейне. Тангейзер возвращается к своей богине.

Подан ужин, и хозяйка
Гостю кудри расчесала,
На ногах омыла раны
И приветливо шептала:

— «Милый рыцарь, мой Тангейзер,
Долго ты не возвращался;
Расскажи, в каких же странах
Столько времени скитался?»

— «Был в Италии и в Риме
Я, подруга дорогая,
По делам своим, но больше
Не поеду никуда я.

Вот опять теперь вернулся
Я к тебе, к моей Венере
И до гроба не покину
Я твоей волшебной двери».

Я люблю тебя, труба…

У меня накопилось много маленьких постов про «Фламандскую доску». Здесь ссылки и читаем с пятой цифры, точнее с пятой главы уже медленно.

Вторая глава. «Люсинда, Октавио и Скарамучча»

http://slow-reading.livejournal.com/12970.html

http://slow-reading.livejournal.com/11964.html

Третья глава «Шахматная задача»

http://slow-reading.livejournal.com/12128.html

http://slow-reading.livejournal.com/12739.html

Глава четвертая «Третий игрок»

Музыки в ней не было… Да и картин тоже. Были шахматы и убийство. Хотя нет. Музыка все-таки была. В самом конце.

Жалобный голос трубы, надрывный и одинокий. На проигрывателе — пластинка Майлса Дейвиса, в комнате — полумрак, среди которого лишь одно яркое пятно: фламандская доска, освещенная стоящей на полу небольшой складной лампой.

Временами в полумраке студии высоко взмывала какая-нибудь отдельная нота, и тогда Хулия медленно, в такт мелодии, покачивала головой. Я люблю тебя, труба. Сегодня ночью ты моя единственная подруга, приглушенная и тоскливая, как печаль, которой исходит моя душа. Звук скользил, плыл по темной комнате и по другой, освещенной, где молчаливые игроки продолжали свою шахматную партию, и вырывался из окна, распахнутого над озарявшими улицу фонарями. Может быть, там, внизу, кто-то, скрытый тенью дерева или подъезда, смотрел вверх, прислушиваясь к музыке, которая лилась из другого окна — нарисованного на картине, и плыла к зелени и охре далекого пейзажа, среди которого виднелся, едва прочерченный тончайшей кисточкой, крошечный шпиль словно бы игрушечной колокольни.

Танго и немножко истории

— Ты меня удивляешь, профессор. — Она смотрела на него, не скрывая своего изумления. — Какая романтическая история… Не ты ли повторял, что воображение есть злейший враг исторической точности.

Альваро расхохотался от души:

— Считай, что это маленькая вольность, допущенная мной в твою честь во внелекционное время.

http://slow-reading.livejournal.com/12454.html

Менчу сравнивала любовь Альваро и Хулии с танго Por una cabeza Карла Гарделя. Танго о любви и игре. Его так любят кинематографисты. Уже четвертый фильм танцуют герои под музыку Гарделя. Хотя в первом они просто пели.

Почему Ливан

Наверное, с этого надо было начинать.
Даже не знаю, что было раньше, наше очарование «Александрийским квартетом» Даррелла или фильм «Карамель», который Лешка нашел, читая Гардиан. На фильм была очень хорошая рецензия, он там что-то выиграл и мы долго ждали диск, который Лешка заказал по почте. Мы посмотрели его раз двадцать, мы показали его всем друзьям. До сих пор, кто на новенького приезжает на дачу, смотрит Карамель. И это не совсем арабский фильм, хотя он целиком про Бейрут, про женщин, про арабских женщин. Это было давно, лет пять назад. Мы несколько раз съездили в Египет, но там этого не найдешь. Женщины в Египте другие, разве что у коптов есть нечто похожее, но нет, это не Карамель. В Ливане была война и ехать туда даже в голову не приходило. Потом вышел второй фильм — «И куда мы теперь?» про деревню в Ливане, про послевоенную беду. Мы смотрели, смеялись, плакали. Мы уже любили эту страну, этих людей.
Потом Лешка начал бегать, увлекся марафоном. Мы ездили в Питер, искали марафоны, которые проходят в других странах. И тут он нашел марафон в Бейруте. Марафон, организовывала женщина и он назывался «Против домашнего насилия». Странно, в воюющей стране не могло быть международного массового марафона, и Лешка начал читать. И выяснилось, что в Бейрут ехать совсем недорого, что туда не нужна виза, что американцы и англичане обожают отдыхать в Бейруте, там безопасно, и что марафон будет в ноябре. Ехать на марафон сразу было бы авантюрой, и мы поехали на разведку. Как-то так.

Этот клип охватывает только две линии, там больше. И музыка… Это главная песня фильма — «Цикар йа банаат» — Сахар для девочек — Карамель.
Сейчас его можно посмотреть онлайн или скачать.

Прогулка со Светловым, рыцарская любовь и новый критицизм

На выходных прошлись 12 км по окрестностям. Окрестности все были знакомые, так что ничего нового не увидели. Облака висели над головой застывшими корабликами и я напевала себе Песенку Михаила Светлова.

Чтоб ты не страдала от пыли дорожной,
Чтоб ветер твой след не закрыл, —
Любимую, на руки взяв осторожно,
На облако я усадил.

Пока я мечтала оказаться на облаке, Лешка командовал: «Палками лучше работай! Ты почему не отталкиваешься палками? И иди побыстрее!»

Я другом ей не был, я мужем ей не был,
Я только ходил по следам…

Мурлыкал мне на ухо Светлов.

И тут меня осенило, что секрет разницы между романтической рыцарской любовью и отношениями мужа и жены именно в этих облаках. Любование и желание, чтобы женщина сидела далеко на облаке и ждала, пока рыцарь «пришпорит коня» и проскачет мимо — это прямо противоположно тому, что каждый день завтракать за одним столом. Если ты отдал женщине себя, то уже не обязательно отдавать ей целое небо, а завтра еще и землю. Достаточно того, что вы идете вот так рядом и болтаете обо всем на свете, и так уже 20 лет, а дома усаживатесь за стол и продолжая болтать, уплетаете котлеты с жареной картошечкой собственного приготовления.

Кстати мы говорили о светловской «Гренаде». Вот стихотворение, на котором можно изучать теорию неокритицизма (кажется, так…) Поэма живет помимо автора. И если еще каких-нибудь первых пять лет и было важно, что Светлов сражался в Красной Армии, что он с Украины, и что это почти биография, то буквально через 10 лет все это было неважно, потому что Гренада зазвучала по-другому, и люди вложили в нее другой смысл, и уже в моем детстве ее пели не так, как ее пел Утесов, а ведь ее пел Утесов, и это была настоящая серенада. Дело в том, что Светлов придумал романтика-красноармейца задолго до войны в Испанию. Он просто шел по улице Тверской, и ему на глаза попалась гостиница «Гренада», и насвистывая себе под нос «Гренада, Гренада, Гренада моя!» Светлов добрался до дома, а так уже придумал парня, который совершенно не по красноармейски пел испанскую песенку-серенаду, когда все горланили «Яблочко». Если бы Буденный только знал, то досталось бы Светлову на орехи, это ему еще повезло, что он не в Первой Конной служил, а то бы такую ему испанскую грусть залепили. Но вместо этого Светлов понравился Маяковскому, он увидел в стихах Третий Интернационал (был он там не был — неважно), и читал Гренаду наизусть на своих выступлениях. А потом началась война в Испании, и тут уже наши решили «сказку сделать былью» и понеслись отдавать землю крестьянам в далекой Гренаде. С тех пор мы слыхали уже песню комсомольцев, сражавшихся на испанской земле. Потом была наша война, и песня стала еще героичнее, еще суровее, и уже было неважно «откуда, приятель, песня твоя», она была похлеще Яблочка. Вот и получается, что важно само произведение, его путь, а не биография автора. И что рассматривать его можно только в контексте других произведений и исторических событий, а уж была на Тверской такая гостиница, не была, кто теперь помнит.

Вот так за разговорами мы и прошли 12 км, Берта устала и валялась во всех лужах, потому что гулять по жаре в шубе очень утомительно. Берта — настоящая Лешкина фанатка, и согласна бегать за ним целыми днями и по 5 км, и по 21.