Но он ужасен, он ужасен. (О.Уайльд)

Мы ездили в Пушкинский. Вчера мы хотели еще раз посмотреть на Рубенса и Ван Дейка, но в Пушкинский стояла длинная очередь на выставку Британского дизайна. Мы постояли-постояли, но кофе по близости не продавался, было ветрено и Британский дизайн того не стоил, ну или просто мы решили, что не стоил (остальные же продолжали стоять), а мы пошли смотреть импрессионистов. Кстати и там кафе было закрыто на ремонт, а для осени это большое упущение, потому что всегда хочется спать, даже когда вокруг есть на что посмотреть.
Но и тут нас ждало разочарование. Наш любимый первый этаж был переоборудован под выставку Одри Бердслея. Было досадно, потому что всегда приятно вернуться и увидеть любимые картины, и, честно говоря, устраивать выставки за счет постоянной экспозиции, как это делается в Пушкинском просто ужасно. Мы пошли наверх. Честно говоря, я не очень люблю Гогена и Матисса и думаю, что Щукин зря свел с ума свое семейство, развешивая их творения по стенам своего дома на Знаменке, но Коро был прекрасен и спокоен, Роден чувственен, Моне и Ренуар заставили думать, что я уже во Франции, стало тепло и снова захотелось кофе. С.М.Третьяков, как коллекционер, мне больше по душе. Мы посидели на третьем этаже у мрачных картин зимнего Парижа (надо же как-то привыкать к будущему) и пошли вниз.
Да, мы все-таки зашли на Бердслея. Это была выставка, посвященная его иллюстрациям к «Соломее» Оскара Уальда. Теплые залы с картинами 1890-х годов постоянной экспозиции были поделены на черные и белые полотна. Четкие, витиеватые линии, завораживающие, заставляющие поверить в абсолютное зло. Совсем небольшие гравюры — черное и белое в них не допускает никаких оттенков серого. Это десятые годы любого тысячелетия, когда живопись жизни заменяется двумя цветами — за и против, на черной стороне или на белой, граница тонка и непроходима. В бывшем зале романтизма крутили немое кино, Соломея танцевала и требовала голову Иоанна Крестителя, кажется это был переодетый мужчина. История сделала круг, и чей танец мы видим сейчас, и чья голова окажется на серебряном блюде в следующий раз — все это вопрос нескольких лет. Романтика ушла на покой, только черное и белое, только линия, изгибающаяся, чувственная и неумолимая. Без оттенков.

«Дозаигрывались с Дьяволом…» — говорит мне Лешка и мы уходим.

Из дневника Лили Брик

30.11.1929. Надя рассказала со слов Полонского, что вновь назначенный зав.музеем изящных иск. приказал немедленно установить «неизвестного художника» и починить Венеру.

приходит ко мне одна…. (с)

Повесть о том, как поссорились Софья Андреевна и Иван Владимирович.
Ира, пишу для тебя, чтобы ты на своей экскурсии не ругала моего любимого директора 🙂

Место действия — Румянцевский музей. Кабинет директора.

Действующие лица
Софья Андреевна — графиня Софья Андреевна Толстая
Иван Владимирович — директор Румянцевского музея Иван Владимирович Цветаев

Рукописи Льва Николаевича Толстого хранились в Румянцевском музее. Уж не знаю, как так вышло, но Софья Андреевна использовала музей, как камеру хранения. В 1887 году она привезла часть рукописей в Румянцевский, а в 1898 году еще. Все рукописи хранились в сундуках (к 1920 году их было 12). Рукописи были сбагрены отданы на хранение в музей потому что мешались дома, о ящики все спотыкались и Софье Андреевне негде было поставить банки с вареньем как личное имущество Толстой: в опечатанном виде и без каких-либо гарантий, что музей заграбастает бессмертное наследние Льва Николаевича себе.
В 1904 году речь шла о 9 сундуках, и вышло так, что в этом году директор Румянцевского музея И.В.Цветаев был вынужден пригласить Софью Андреевну к себе для разговора о рукописях. Софья Андреевна, дама приятная во всех отношениях, пришла и устроила Ивану Владимировичу разнос.

Софья Андреевна: «Меня попросили взять ящики из Румянцевского музея по случаю ремонта. Но мне странно показалось, что в таком большом здании нельзя спрятать 9 ящиков в один аршин длины. Я обрались к директору музея, бывшему (ни за ни про что разжаловала графиня беднягу-профессора) профессору Цветаеву. Он заставил меня ждать полчаса, а потом даже не извинился и довольно грубо начал со мной разговор.»

11 января 1904 года Иван Владимирович Цветаев пишет Нечаеву-Мальцову:

Цветаев: «Сначала напала на меня графиня Толстая, жена Льва Николаевича, с упреками в непочтении к славе и авторитету ее мужа, в недостатке деликатности к ней, охранительнице этой славы, в непонимании задач музея, который должен считать за честь служить сохранению рукописей гр.Толстого, т.к. каждый листок их примется всяким иностранным музее, а Британским в особенности, с величайшим почтением. Она же очень оскорблена, привезла поэтому артельщика взять свои сундучки с рукописями мужа и передаст их куда-нибудь в другое учреждение для хранения, она-де никак не ожидала к себе и графу такого отношения с моей стороны, привыкши к деликатности и доброте моих предшественников, Дашкова и Веневитинова, и т.д. и т.д».

Софья Андреевна: «Говорит: «Поймите, что мы на то место, где стоят ящики, ставим новые шкапы, нам нужно место для более ценных рукописей… Какой такой хлам ценнее дневников всей жизни и рукописей Толстого? Вы, верно, взглядов «Московских новостей»?»

Иван Владимирович, отец трех дочерей, дважды женатый и очень терпеливый от природы сидел и помалкивал.

Цветаев: «С графиней мы виделись в первый раз в жизни; я о ней лишь слыхал как о женщине энергичной, опытной в управлении имением и денежными делами по изданию сочинений Л.Н.; слыхал также анекдоты насчет ее горячности и уменья в таком состоянии говорить бестактыне вещи».

Ивану Владимировичу десять дней назад дали чин тайного советника, который по табелю о рангах соответствовал генрел-лейтенанту в армии и вице-адмиралу во флоте. И вот сидел этот новоиспеченный тайный советник и думал: «Вот тебе и вновь пожалованный тайный советник! такой распекательной элоквенции я не слыхал и в малых чинах, а теперь, на вершине титулярной славы, барыня ругает тебя, как жалкого своего писаря»; озирался я по сторонам директорского кабинета, перед дверью которого, входя с бумагами, крестятся и причитают — «Помяни, Господи, Давида и всю кротость его» — музейные чины; озирался я, спришивая себя, «да не заснул ли я на директорском кресле от многочисленности спешных дел»; так нет: графиня сидит передо мною и отчитывает в речи, негодующей и страстной».

Графиня Толстая, в отличие от Цветаева могла похвастаться не только дурной славой скандалистки, но и диагнозом доктора Россолимо, который осматривал ее. «Надо признать ее совершенно больной и невменяемой… — писала ее дочь Татьяна другу семьи Черткову В.Г. — «Если бы Вы прочли в Брокгаузе объяснение «паранойи», которой определили ее состояние, вы видели бы, как это все похоже на нее».

Так вот графиня, видя, что останавливать ее никто не собирается, остановилась сама.

Софья Андреевна: «Мой гнев смягчил невоспитанного, противного Цветаева, а когда я сказала, что я надеялась получить помещение лучшее для всяких предметов, бюстов, портретов и всего, что касалось жизни Льва Николаевича, Цветае даже взволновался, начал извиняться, говорить льстивые речи, и что он меня раньше не знал, что все сделает…»

Цветаев: «Тогда я сказал ей, что я не принимаю ни одного из ее обвинений ни на счет музея, ни на счет свой: сундучки ее хранятся свято вот уже 10 лет, никто их и с места не трогал, не вскрывал, и остаются они ею же самой запертыми; а если мы вопросили ее по этому делу, то единственно потому, что будет производиться ремонт по случаю новой системы отопления и в том помещении, где находится ее собственность, мы пригласили ее для совместного обсуждения вопроса, где на будущий строительный сезон укрыть эти сундучки так, чтобы их не могли коснуться чужие руки и чтобы не преградить к них доступа для нее самой во время ее посещений для новых вкладов. Вот и все».

Софья Андреевна (по словам наивного Цветаева): «Так зачем же, Иван Владимирович (!), не сказали мне этого с самого начала, не остановили меня, а все молачали как немой? Я Бог знает что вам, по горячности своей, наговорила тут», — затараторила очень зарумянившаяся посетительница. «А я хотел посмотреть, какая вы бываете, графиня, в сердцах; мне покойный тесть мой А.Д.Мейн говаривал, что вы ужасно сердиты…» И гнева графини как не бывало, пошли мы в рукописное отделение, где хранятся ее сундучки, выбрали для них новое место в одной нише, над шкапами; она отослала артельщика — и мы расстались в наилучшем настроении. Я проводил графиню до передней и подавал ей шаль. На прощанье просил ее не думать, что преемником Дашкову и Веневитинову посадили в Румянцевский музей какого-то злого барбоса.

Но наивный Иван Владимирович не оценил коварства Софьи Андреевны, которая тут же направилась в Исторический музей и уже 12 января перевезла рукописи туда. В дневнике она записала: «Теперь я вся поглощена заботой о перевозке вещей и еще рукописей Льва Николаевича туда же (в Исторический музей). Надо спасти все, что можно, от бестолкового расхищения вещей детьми и внуками».

Вот я только одного понять не могу. Когда Александра Львовна в 1920 году решила издать Полное Собрание Сочинений Толстого, она и представитель Академии наук и литературного толстовского кружка В.Срезневский пошли именно в Румянцевский музей. И вскрывали, описывали 12 сундуков. Он еще потом целую статью в газету накатал, в каком он восторге.

Кажется, это реклама

Друзья! В Пушкинском музее Изобразительных Искусств проводится замечательный конкурс детских рисунков
«Конкурс на лучшую иллюстрацию к произведениям У. Блейка «

Проголосовать за понравившейся рисунок можно в жж-сообществе Музея http://tvoy-muzey.livejournal.com/

Примите участие в конкурсе.
Там есть интересные и трогательные работы всех возрастов.
Без Вашего голоса определить победителя будет трудно 🙂

в Зазеркалье

Узнав о дополнительном экзамене, мы решили, что пережить это очень сложно, и сидеть вот так накручивать себя просто нереально, мы просто деградируем, и тогда я вспомнила слова Черной Королевы из «Алисы в Зазеркалье»: «Иногда чтобы остаться на одном месте, нужно очень быстро бежать.» И мы побежали. Мы побежали на выставку «Диор» в Пушкинский музей и тут наш мозг взорвался. Нам уже было не до экзаменов, не до хорошей погоды, мы даже не могли понять, что это за место, потому что это был не наш Пушкинский музей, это было странное разломанное, точнее взломанное пространство, в котором времени не существовало. Изменилось все: стены, цвет, свет, звук, люди. Сначала я думала, что мы в модном магазине на Елисейских Полях, потом представляла богатую гостиную, гробницу фараона, швейную мастерскую. Платья, платья, платья. Я думала то черное с маками самое красивое, но потом увидела персиковое, расшитое камушками и бисером, я представляла себя в сером с зонтиком и шляпой с вуалью, но в памяти осталось белое, простое с плющом и яркой лентой на поясе. Ворчание Машки «Зачем делать платья, в которых на улицу не покажешься», сменилось деловой критикой «зря он сюда этот пояс сделал, и украшения очень громоздкие», потом удовлетворенным сопением, она еще пару раз убегала, что-то запомнить. Мне было обещано белое пальто с пышными рукавами, а себе она выбрала серое с рукавами в пол-локтя. Наташка зависала в уголке Тулуз-Лотрека и надолго остановилась около белого с большим бантом в зале звезд. Я там приглядела тюлевое со «Сваровски», но Машка сказала, что черное из тафты мне подойдет больше.
Надо было уходить, а мы вернулись в Белый зал, который не был привычным Клейновским Белым залом. Мы стояли как зачарованные в странном месте, где белые классические колонны уходят вверх, отражаются в зеркальном блеске потолка, черная гладь под ногами отражает платья, свет, заставляет забыть о Цветаеве, о том, что в Белом зале только один ряд колонн, что фараон должен быть на первом этаже, а не лежать в синеве новой гробницы, под взглядами парящих в золоте манекенов.

Музей и деньги

Как-то профессор Московского университета, истори М.К.Любавский сказал про Ивана Владимировича Цветаева: «Это прирожденный министр финансов». Слово эти относились к истории добывания денег на строительство и обустройство Музея. Так, как их получал Цветаев — «это никакому графу Витте никогда не удастся».

Не все московские богачи давали деньги охотно, но все чувствовали благодарность, которую испывал Цветаев, а он, в свою очередь, умел преподать все так, что благодарность испытывали и дающие. Ученик Цветаева А.А.Сидоров, выпускник Московского университета в своих воспоминаниях писал: «Иван Владимирович этих своих почтенных московских богачей, которые жертвовали денгги на ту или другую залу Музея, действительно умел с таким изяществом обойти, так их великолепно уговорить, так их чудесно обыграть, что между ним и ими всегда оставались самые хорошие отношения».

У того же самого Витте Цветаев получил немалую сумму на обустройство. В 1898 году он писал в своем дневнике: «Весною 1895 года г.Витте мне грубо и надменно отказал во всякой поддержке этому Музею, сказавши, что «народу нужны «хлеб да лапти», а не ваши музеи». После многочисленных переговоров Витте согласился лишь на 200 т.р.»

Но главным дарителем, главным жертвователем на Музей был, конечно, Ю.С.Нечаев-Мальцов. Марина Цветаева в рассказе «Музей Александра III» так описывает эти непростые отношения.

«Не знаю почему, по непосредственной ли любви к искусству или просто «для души» и даже для ее спасения (сознание неправды денег в русской душе невытравимо), — во всяком случае, под неустанным и страстным воздействием моего отца (можно сказать, что отец Мальцева обрабатывал, как те итальянцы — мрамор) Нечаев-Мальцев стал главным, широко говоря — единственным жертвователем музея, таким же его физическим
создателем, как отец — духовным. (Даже такая шутка по Москве ходила: «Цветаев-Мальцев».)»

А дома жаловался:

-Что мне делать с Нечаевым-Мальцевым? -жаловался отец матери после каждого из таких завтраков, — опять всякие пулярды и устрицы… Да я устриц в рот не беру, не говоря уже о всяких шабли. Ну, зачем мне, сыну сельского священника — устрицы? А заставляет, злодей, заставляет! «Нет уж, голубчик вы мой, соблаговолите!» Он, может быть, думает, что я — стесняюсь, что ли? Да какое стесняюсь, когда сердце разрывается от жалости: ведь на эту сторублевку — что можно для музея сделать! Из-за каждой дверной задвижки торгуется, — что, да зачем — а на чрево свое, на этих негодных устриц ста рублей не жалеет. Выкинутые деньги! Что бы мне — на музей! И завтра с ним завтракать, и послезавтра, так на целые пять сотен и назавтракаем. Хоть бы
мне мою долю на руки выдал! Ведь самое обидное, что я сам музей объедаю…

Не всегда все гладко проходило. Так в мае 1903 года разразилась гроза, не отразившаяся тем не менее на дальнейших отношениях Цветаева и Нечаева-Мальцова. В ту весну Цветаев жил в Риме и занимался закупкой гипсов для будущего Музея. «Долго ли остается мне жить, — я не знаю, но знаю, что эта зима и весна навсегда останутся счастливейшими периодами моей жизни в сфере идей и мечтаний», — писал тогда Цветаев.

1 мая 1903 года он отправил Нечаеву-Мальцову письмо, в котором писал: «Отправляясь за границу, я имел намерения не далть ни одного, даже малоценного заказа, не спросивши предварительно на каждый отдельный случай Вашего согласия. (…) Но Вы за весь этот длинный период времени лишь один раз остановили меня телеграммой. И за это доверие Ваше к моей посильной опытности и добросовестности в издержках на приобретения приношу Вам глубокую признательность…»

Однако вскорости Цветаев получает телеграмму от Нечаева-Мальцова: «Удивлен заказами на значительные суммы. Прошу подождать с заказами до Вашего возвращения и заседания Комитета.»

«Получил гневную депешу, но поздно. — сетует Цветаев в письме к Р.И.Клейну от 7 мая. — Контракт на бронзы заключен. Нельзя оставлять 7 месяцев без ответа. Вопрос впрочем в 15 тыс.рубл. Эо будет чудное украшение среди скучных в большой массе гипсов. Это будет вечное имещество Музея.» Цветаев не раскаивается, а в письме к Нечаеву-Мальцеву даже переходит в нападение.

8 мая, Мюнхен
«Телеграмма Ваша получена мною в момент выезда из Рима. (…) Сумма назначена Вами «значительная», но как я мог определить это назначение в цифры? Значение, которые Вам угодно было придать Музею, сделалось моим критерием при выборе предметов для приобретения, моей путеводной звездою… Я при этом ни на одну минуту не забывал, что сам я не в силах оплатить ни одной статуи, ни одной группы.»

И дальше: «Только подбор памятников первостепенного значения был самой большой наградою за эти переезды в отвратительных итальянских вагонах 3 класса, за искание себе приюта в гостиницах свосем совсем бесклассных, и с их холодными и сырыми комнатами без печей и каких бы то ни было средств для нагревания, за эти высокомерные взгляды моего собрата американского директора музея, когда он садился в том же поезде в 1 класс, и на другой день ходил бок о бок со мною по тем же церквам, монастырям, музеям и делал набор памятников только в гораздо большем числе и с полною свободою, и за эти доселе мне неизвестные ревматизмы, которые я нажил при таких условиях».

Марина Цветаева вспоминает:

«С течением времени принципом моего отца с Нечаевым-Мальцевым стало — ставить его перед готовым фактом, то есть счетом. Расчет был верный: счет — надо платить, предложение — нужно отказывать. Счет для делового человека — судьба. Счет — рок. Просьба — полная свобода воли и даже простор своеволию. Все расстояние от: «Нельзя же не» до: «Раз можно не». Это мой отец, самый непрактичный из неделовых людей, учел. Так Нечаев-Мальцев кормил моего отца трюфелями, а отец Нечаева-Мальцева — счетами. И всегда к концу
завтрака, под то самое насильное шабли. «Человек ему — свой счет, а я свой, свои…» — «И что же?» -«Ничего. Только помычал». Но когда мой отец, увлекшись и забывшись, события (конец завтрака и свершившийся факт заказа) опережал: «А хорошо бы нам, Юрий Степанович, выписать из-за границы…» — настороженный жертвователь, не дав договорить: «Не могу. Разорен. Рабочие… Что вы меня — вконец разорить хотите? Да это же какая-то прорва, наконец! Пусть государь дает, его же родителя — имени…» Но когда в 1905 году его заводы стали, тем нанося ему несметные убытки, он ни рубля не урезал у музея.»

«Вчера я видел Юрия Степановича. Его поразило известие, что в трех будто бы имениях, в трех губерниях, крестьяне рубят его леса,» — пишет Цветаев Клейну. И тут же: «Он мне говорил, что ждет от Вас сметы ближайших строительных работ, собственно по оштукатурке…»

Письма Цветаева полны благодарности и похвал в адрес дарителя: «Низко, сердечно, увлеченно кланяюсь Вам, дорогой Юрий Степанович (…) (Клейн) радуется, ликует и славит имя Ваше за эту новую щедрость.»

Елизавета Федоровна и Музей Изящных Искусств

Великая княгиня Елизавета Федоровна всегда относилась с огромной симпатией к делу создания Музея Изящных Искусств. Свое участие и помощь Музею она начала с оплаты Ассирийского зала, который получил ее имя. Еще в 1895 году она подарила университетскому Музею образцы керамики Древней Америки. И в дальнейшем нередко Клейн и Цветаев прислушивались к ее мнению по оформлению Музея. 27 июля 1901 года, когда решался вопрос о цвете колонн главной лестницы, Цветаев писал Нечаеву-Мальцову: «В подборе цветов примет, я уверен, наибольшее участие Елисавета Федоровна как художник сама.»

После смерти Великого Князя Сергея Александровича встал вопрос о том, кто заменит его на посту Председателя Комитета по устройству Музея. «Меня целый день спрашивали, кто теперь будет Председателем нашего Комитета. — пишет Цветаев 5 февраля 1905 года. — Назывались три имени: Великой Княгини Елизаветы Федоровны, Ваше и принцессы Ольденбургской Евгении Максимильяновны.» Все надеялись на то, что Елизавета Федоровна согласится, «она продолжит и завершит любимое дело почившего (Великого князя) блистательно, в силу положения своего в царской семье.»

После похорон Сергея Александровича, началась настоящая битва за Елизавету Федоровну. 1 марта 1905 года Цветаев пишет Нечаеву-Мальцову: «То обстоятельство, что М.П.Степанов уже приборел Великую Княгиню в председатели Православного Палестинского общества, внушает мысль членам Комитета, нужно ли ждать нам дальше 40-го дня по кончине нашего Председателя?»

Елизавета Федоровна в ответ на соболезнования прислала Ю.С.Нечаеву-Мальцову телеграмму, о которой Цветаев пишет: «При всех встречах слышу одни и те же голоса о необычайной сердечности депеши Великой Княгини на Ваше имя. Ей придают личный характер как бы беседы с Вами, которого Великая Княгиня публично называет вершителем «славного дела, с такой любовью начатого Ее дорогим мужем.» Мне указывают, что с Вами — первым она заговорила этим интимным языком — уже о вопросе жизни, о делах и что такая телеграмма была составлена для Вас Ею лично, а не секретарем.» Цветаеву было с чем сравнивать, на страницах «Московских ведомостей» появлялись ее ответные телеграммы Румянцевскому музею и другим учреждениям.
Телеграмма Великой Княгини была составлена 16 февраля 1905 года. Она сохранилась в бумагах комитета по устройству Музея.

«Гофмейстеру Нечаеву-Мальцову
Душевно тронута сердечно благодарю Вас и всех подписавшихся за молитвы и слова утешения Дай Бог Вам благополучно окончить славное дело с такой любовию начатое моим дорогим мужем.
Елисавета»

Однако от места Председателя Комитета по устройству Музея Елизавета Федоровна отказалась. 7 марта Цветаев писал: «Новостью настоящей минуты для Вас и Комитета является безусловный отказ Великой Княгини от наследования в нашем деле.» На попечении Елизаветы Федоровны находилось и так слишком много обществ и комитетов. В своем отказе Елизавета Федоровна писала: «Передайте, что я могу принять руководительство, только вполне сознавая, что могу работать добросовестно. Добросовестно я, при существующей уже под моим ведением массе учреждений, решительно не могу заниматься новыми учреждениями. Теперь мне предлагают принять под мое руководительство все учреждения в Москве, во главе которых стоял мой муж. (…) Быть во главе номинально — я не признаю возможным по принципам своим; серьезно же приняться за них у меня нет ни времени , ни сил, ни уменья.» После смерти Сергея Александровича Елизавета Федоровна согласилась занять его место только в Палестинском обществе, которое основал ее муж, и в котором она сама была членом «с лишком 20 лет».

Так и остался Комитет по устройству Музея без Председателя, вплоть до кончины Нечаева-Мальцова и Цветаева.

Тем не менее Елизавета Федоровна принимала активное участие в деле создания Музея, посещала стройку, хлопотала, помогала. В 1905 году после смерти мужа Великая Княгиня передала в дар Музею часть великокняжеской коллекции, в том числе и ряд подлинников, среди них небольшая бронзовая скульптура итальянского мастера эпохи Возрождения Якопо Сансовино «Богоматерь с Младенцем и Иоанном Крестителем». Благодаря ее вмешательствув спор о передаче ценнейшей коллекции египетских древностей С.Голенищева, который велся в 1909 году, был решен в пользу Московского Музея Изящных Искусств.

Памяти Великого Князя Сергея Александровича

Уточнение: Написано для сообщества Музей Изящных Искусств им.Александра III по переписке И.В.Цветаева и Ю.С.Нечаева-Мальцова и дневниковых записей И.В.Цветаева.

С Великим князем Сергеем Александровичем Цветаев познакомился в начале 1890-х через своего тестя А.Д.Мейна. Сергей Александрович — сын Александра II, брат Александра III и дядя Николая II был московским генерал-губернатором с 1891 по 1904 год. Он всегда интересовался историей, основатель Исторического музея А.С.Уваров называл его «великим князем от археологии». Сергей Александрович был председатель Исторического музея, организатор и председатель Православного Палестинского общества, член ИМАО. В ИМАО 9 марта 1894 года Иван Владимирович Цветаев делал доклад о принадлежавших Великому князю древнегреческим статуэтках. В это же время Цветаев смог увлечь Великого Князя созданием Музея Изящных Искусств. В июне 1894 года Цветаев пишет В.И.Модестову: «7 июня посетил юный университетский Музей Великий князь. Теперь мы возлагаем упование на особое содействие его в вопросе о постройке отдельного здания для Музея.»


Великий князь Сергей Александрович в кабинете изящных искусств Московского Университета.
Скан из книги «И.В.Цветаев создает Музей.»

Высокое покровительство позволило делу создания Музея стать не только университетским, но и московским, государственным делом. С 1898 года Сергей Александрович становится председателем Комитета по устройству Музея Изящных Искусств. Его участие в этом проекте дает возможность получить под постройку Музея место на Колымажном дворе, а так же денежную субсидию из государственной казны.

Во время строительства и обустройства Музея Сергей Александрович часто посещал Колымажный двор. Каждый его приезд описан Цветаевым в письмах, дневниковых записях, статьях, которые появлялись в московских газетах.
На средства Сергея Александровича и его брата Павла Александровича построен зал Парфенон, названный в честь супруги Павла Александровича Александры Георгиевны Греческой (1870-1891).
По решению Великого Князя Центральную лестницу сделали не расходящуюся в разные стороны, а прямую в три марша, потому что Князь «нашел (ее) более импозантною и напомнил, что именно эта форма ее понравилась Государю и что перерешать этот вопрос он не считает, в силу посленего обстоятельства, уместным.» По его же настоянию Центральный Белый зал стал греческим, а не русско-византийским, как хотели Цветаев с Васнецовым.
Для снятия слепков с редких экспонатов Итальянской и Греческой культуры Цветаев тоже частенько обращался за помощью к Великому Князю. Ходатайство особы Царской фамилии имело силу большую, чем обращение ректора Университета.

Тем тяжелее была утрата.

Только оправившись от пожара, захватившего крыло Музея по Колымажному переулку, освобождая от льда и копоти уцелевшие экспонаты, Цветаев, Клейн и Дмитриев проводили на стройке дни и ночи. Пожар случился в ночь на 20 декабря 1904 года.

А 5 февраля 1905 года Цветаев пишет Нечаеву-Мальцову: «Сейчас — очень поздний час ночи; более полутора суток прошло, как находившиеся в конторе стройки Музея в момент, непосредственно следовавший за мученической кончиной Великого Князя, отправили Вам печальную телеграмму.» Цветаев потрясен, весть о покушении на Князя застала его и Клейна в Музее.

Клейн пришел со стройки, и мы занялись чаем и разговорами. Вдруг раздался какой-то неистовый звонок у телефона, Клейн побежал прежде всего выбранить таким образом звонившего. Слушу однако: «ах!» и какие-то стоны Клейна. Иду туда, вижу Романа Ивановича с остановившимися глазами и слышу произвносимое упавшим голосом: «Великий Князь убит в Кремле…» Телефонировал Рербергу, заведующему строительными работами в Арсенале, его десятник, в ближайшие же минуты по совершени убийства. Было затем время нашей растерянности и выслушивания приходивших с улицы разных слухов.
письмо Цветаева

Цветаев описывает панихиду в Чудовом монастыре: «такая масса официального люда всех ведомств и форм, что очень умнопоступили явившиеся без шляп: держать их, ни креститься в этой тесноте было нельзя. (…) После панихиды пришлось приносить последний поклон только маленькой кучке останков погибшего. Все закрыто — поверх пелен только кипарисовый, маленький, старого вида крестик, и маленький складень-образ, к ним и прикладывались. Из-под флера виднеются эполеты мундира, очевидно, лишь положенного в гроб. Это -все от атлетически высокой фигуры Великого Князя… Головы, говорят, нет в гробе.»

Один час провел Иван Владимирович у гроба Великого Князя на дежурстве. 11 февраля он пишет Нечаеву-Мальцову: «у гроба я чувствовал какую-то необычную дрожь, ночь после я не спал, все мне казалось холодно.»
Во время его дежурства пришел проститься с Князем Истомин, при жизни Сергея Александровича, до 1902 года он был управляющий канцелярией московского генерал-губернатора, гофмейстер Высочайшего Двора. Был он и членом-учредителем Комитета по устройству Музея.

«Измученный горем, он опустился на колени, поклонился до земли и в этом положении застыл так долго, что я подумал о его дурноте. Но он поднял голову, перекрестился и снова принял то же опасное положение. Сын-студент поднял его, подвел ко гробу — последовала за этим трогательная сцена последнего прощания…»

Панихида проходила 8 февраля в церкви Святителя Алексия Чудова монастыря. Позднее в подклети этой церкви был устроен придел, освященный ов имя преп.Сергия Радонежского, с усыпальницей Великого князя.

У Романюка в книге «Москва. Утраты.» автором усыпальницы назван Архитектор Высочайшего Двора В.Загорский. Его имя стоит и под проектом усыпальницы, приведенной в третьем томе переписки Цветаева и Нечаева-Мальцова.


План расположения усыпальницы Великого князя Сергея Александровича. Чертеж В.П.Загорского. 1908 год

В комментариях к письмам и в книге «И.В.Цветаев создает Музей» автором усыпальницы назван Р.И.Клейн. Автором внутренней отделки названы в разных историчниках либо В.М.Васнецов (как автор фресок), либо П.В.Жуковский, «внутренняя отделка производилась по замыслу и по рисункам» которого.

Под монастырским храмом святителя Алексия в 1906г. устроили церковь-усыпальницу великого князя Сергея Александровича, убитого террористами в Кремле, она была освящена во имя преподобного Сергия Радонежского. Церковь-усыпальницу украшал замечательной работы резной белокаменный иконостас, иконы для которого написал художник К.П.Степанов. Из такого же белого мрамора изваяли надгробие, стоявшее в центре подземного храма. Одновременно этот подземный храм был и небольшим музеем древностей, в котором находились ценные вещи из коллекции, собиравшейся великим князем: иконы XVI и XVIIв.в., нательный крест XIVв. в серебряном ковчеге, а также его личные вещи. В храме находились носилки, на которых переносились останки Сергея Александровича, и гренадёрская шинель, укрывавшая их.
Романюк. «Москва. Утраты.»

Все эти художники принимали участие и в создании Музея. К.П.Степанов был автором панно в зале Возрождения и фриза Центральной лестницы Музея.


интерьер усыпальницы великого князя Сергея Александровича в Чудовом монастыре в Кремле. Фото около 1908 г.
Скан из переписки Цветаева и Нечаева-Мальцова.

После смерти Великого Князя Комитет по устройству Музея остался без председателя. Так он и существовал до 1913 года.

Львиные ворота Микен

Ура! Я нашла, где в Музее стоят Львиные ворота 🙂

Микенские «Львиные ворота» были одним из первых слепков, которые получил Музей. «Московские ведомости» от 8 июня 1894 года в статье «Посещение Его мператорским Высочеством Великим Князем Сергеем Александровичем Университетского Музея античного искусства» особо отмечали: «Осмотр был начат с древнейших памятников искусства, причем Великий Князь обратил особенное внимание на Микенских львов, древнейшую скульптуру в Европе, насчитывающую около трех тысяч лет своего существования. Этот памятник до настоящего времени находится в Греции, в Пелопонесе, надо воротами акрополя древних Микен. Копия этого колоссального памятника скульптуры принесена в дар Музею московским чайным торговцем К.С.Поповым.»

Константин Сергеевич Попов был главой чаеторговой фирмы «К. и С.Поповы». Фирма имела магазины не только в Москве, но и в 60 городах Российской Империи. Попов был первым жертвователем, привлеченным Цветаевым к делу создания Музея. За счет его пожертвований в 1890-1892 годах университетская коллекция слепков удвоилась. На его деньги было преобретено 57 экспонатов Музея. Среди них рельеф Львиных ворот в Микенах, один из барельефов Пергамского храма «Бой Афины с гигантом», слепок отдыхающего Гермеса из Неапольского музея.

К.С.Попов 9 лет оплачивал работу Реймана в римских катакомбах

Константин Сергеевич Попов был одним из начинателей производства чая на территории России. В 1896 году он сумел создать собственную чайную плантацию недалеко от Батуми и открыть фабрику по производству чая. С этим связан его отъезд из Москвы в 1899 году.

Сам коллекционер, владелец обширного собрания предметов прикладного искусства Китая, Японии и Кореи, а также материалов по этнографии и природоведению Дальнего Востока, Попов подарил свою коллекцию Строгановскому училищу. Об этом в дневнике И.В.Цветаева читаем: «В нынешнем году, собираясь переселиться на Кавказ, К.С.Попов начал было упаковывать все вещи, но утомился и отдал все собрание, стоившее ему до трехсот тысяч рублей, Строгановскому училищу.» (1899 год)

В 1912 году, в год открытия Музея, «Львиные ворота» находились в Зале Греческой Архаики, который располагался сразу за залом Ассирии (сейчас это зал, где выставлены находки Шлимана). Там же были выставлены четыре статуи обнаженных юношей, известные под названием «Аполлонов», два из них тоже были подарены К.С.Поповым. Юноши сейчас стоят на балконе Христианского дворика.


Микенские львы видны справа на стене.

Про Микенских львов в Путеводителе по Музею Изящных Искусств написано: «4. «Львиные Ворота» (Средне-микенское искусство, 16-15 ст.до Р.Х.); до сих пор этот рельеф помещается над воротами, через которые входят в Микенский акрополь. Между двумя львиными фигурами (головы их были сделаны из отдельного куска известняка и исчезли), имеющими как ы геральдический характер, помещена колонна, суживающаяся не кверху, а книзу. Колонны этой своеобразной формы были характерными для критских и микенских построек.»

С Львиных ворот начал свои раскопки Шлиман после того как нашел сожженную Трою. «Гомер упоминал, что в Микенах когда-то правил легендарный «царь царей» Агамемнон. Внутри крепостной стены, рядом с Львиными воротами, Шлиман обнаружил несколько погребений. Особенно поразили Шлимана найденные там маски из тонкого листового золота. Матово отсвечивая, они в точности повторяли лица ахейских вождей. Одна из них получила название «маски Агамемнона» в честь предводителя ахейцев в Троянской войне».
http://www.teri-shop.narod.ru/sending58.htm

Эти ворота были свидетелями трагедии царя Агамемнона. Его жена Клитемнестра вместе с любовником прирезали царя в ванной комнате, а потом царицу убил ее сын Орест, отомстив за отца. Через Львиные Ворота бежал он из Микен.

Вся эта кровь кричит о бойне. — Смерть!
О, что за пир подземный ты готовишь,
Надменная, что столько сильных мира
Сразила разом?

Но это уже совсем другая история…

Чтобы увидеть «Львины ворота» сейчас, нужно придти в Музей и спуститься в Греческий дворик (с понтом дела, что идете смотреть коптские ткани), но около двери в маленький зал нужно обернуться и посмотреть на
Персидскую капитель. Вот за ней-то около стены и стоит барельеф Львиных микенских ворот.

В тексте использованы строки из трагедии «Гамлет» Уильяма Шекспира.

Львиные ворота есть и в Иерусалиме, и были в Москве. Это не копии Львиных микенских ворот.

Ткани, которым полторы тысячи лет

Пока Машка сидела в Музейоне и слушала лекцию о Древнем Египте, я ходила в Музей. И все это время я провела в коптских тканях и в зале Возрождения. Как же там тепло, и не потому что отопительная система в Музее работает исправно, там тепло от красок на этих старых египетских гобеленах. V век, просто голова кружится, если представить.

Египет! Быстро, будто по воздуху, несутся к морю гусекрылые паруса, а вслед за ними, может быть, обрывок песни, человеческий голос, долгая трель. Шорох ветра в кукурузе, ветер дергает сухие листья, перебирает их, как денежные знаки.

… тот Египет, который живет своей жизнью за стенами больших городов, древний, пасторальный, затянутый пологом дымок и миражей.

«Александрийский квартет» Лоуренс Даррелл

Многие орнаменты и краски перекочевали в так всеми любимые азиатские ковры, но здесь — люди! Большеглазые портреты, забавные всадники, пухленькие крылатые Амуры — в них столько радости, столько жизни, тепла, солнца. Виноградные лозы, кувшины с цветами — все такое счастливое. Может быть, тогда Египет еще не был пустыней, люди выращивали виноград, делали вино, отдыхали под сенью зеленых деревьев.

Какая женщина, своими тонкими смуглыми пальцами выткала этот узор, кто придумал его, что она пела. Она вышла из-за станка и пошла готовить еду. Интересно, какой кувшин она принесла, чтобы налить воды любимому. Ее научила ткачеству старуха-мать, которая ругалась, если она ошибалась в оранменте. Что видели эти люди, когда, устав от работы, смотрели в окно своими огромными карими глазами…

Я необъективна к коптам, я знаю, я склонна их идеализировать, но ткани-то прекрасные, я бы сама от шали с такими восьмиконечными звездами не отказалась, и шторы сделали бы мое окно более солнечным.
Вобщем я купила себе магнитик с птичкой, буду ждать теплой весны и жаркого лета.

Все оставшееся время я в остолбенении провела перед певческой галереей Донателло, которую мне не хватало терпения рассмотреть раньше. Она прекрасна. Эта галерея в Христианском дворике. Я согласна с дочерью Цветаева Валерией, она лучше чем галерея Делла Роббиа, она просто сказочна: ангелы пляшут в волшебной колонаде, золотая мозайка играет и оттеняет орнаменты из раковин и вазочек. Глаз оторвать просто невозможно, разве что сбегать в зал Возрождения и посмотреть на галерею Делла Роббиа, а потом обратно и наслаждаться.