Альбуфера

Всегда интересно узнавать про места, которые ты посетил. Читать романы, смотреть художественные фильмы, места оживают, в них поселяются герои, которые становятся хорошими знакомыми. Или можно сначала прочитать про город, а потом туда поехать и искать людей, которые могли бы быть персонажами книжки. Так мы нашли Малыша в Стокгольме, антиквара Сезара в Мадриде…
Так вот если бы я сначала прочитала роман Бланко Ибаньеса «Ил и тростник», то уж точно не поехала бы на Альбуферу, ноги бы моей не было в Аль Палмере!
Сейчас это что-то типа курорта и развлечения для туристов. Катание на лодках, паэлья на берегу канала, можно посмотреть на старую хижину, можно встретить закат. Иностранцы приезжают сюда на автобусе из Валенсии, или берут машину. Такой вот аттракцион. И никто не думает о змее Санче, о грязных одиноких злых рыбаках, о болеющих лихорадкой работниках рисовых плантаций, о женщинах в одежде, пропахшей илом… Мы тоже не думали. Хотели взять лодку с веслами, и покататься, как бывалоче на Клязьме.
Лодку нам не дали. И если бы я прочла Бланко Ибаньеса раньше, то и не надеялась бы на это. Катать богатеев на лодках по озеру — это наипервейший бизнес жителей Палмера.

Дядюшка Голубь унаследовалъ от отца его привилегии. Он был первым рыбаком озера и если в Альбуферу приезжало важное лицо, то именно он возил его по тростниковым островкам, показывая достопримечательности земли и воды. А люди смялись, вспоминая о его путешествии по озеру с императрицей Евгенией. Она стояла на носу барки, стройная, в амазонке, с ружьем в руке, подстреливая птиц, которых ловкие гонщики стаями выгоняли из тростника криками и палками. А на противоположном конце сидел дядюшка Голубь, плутоватый, насмешливый, с старым ружьем между ногами, убивал птиц, уходивших от важной дамы, на ломаном кастильянском наречии указывая ей на появление зеленых шеек.

Вы заметили — «кастильянское наречие»! Видно, что писал валенсиец, который никогда не назовет кастильский испанским.

Пальмерцы не пускают чужаков кататься по своему озеру. Оно принадлежит им, со всей рыбой, птицей, тростником и тайнами, которые покоятся на дне озера сотни лет.

Кататься по озеру с компанией японцев и бельгийцев нам неохота, и мы идем смотреть на город. Палмер — это три улицы вдоль озера, между двумя каналами илистой воды.

Толпами подходили женщины к каналу, похожему на венецианский переулок, по краям которого ютились хижины и садки, где рыбаки хранили угрей. Въ мертвой вод, отливавшей блеском олова, неподвижно покоилась почтовая барка, словно большой гроб, наполненный людьми и поклажей, почти до краев погруженный в воду.
Вокруг нее стояла нестерпимая вонь. Ея доски хранили запах корзин с угрями и грязи сотни пассажиров: то была отвратительная смесь запаха пропотевшей кожи, чешуи рыб, выросших среди ила, грязных ног и засаленного платья. От постоянного сидения скамейки барки лоснились и блестели.

На берегу канала сейчас дорогие ресторанчики, где с вами могут поговорить на английском, и накормить паэльей 17 евро за порцию. Не знаю, вкусна ли она, потому что мы идем мимо. Между каналом и озером ряд усадеб, на воротах объявления о катании на барках. В аренду барки никто не сдает. Мы идем на вторую улицу. Здесь стоит церковь. Маленькая, в ряду домов ее можно отличить только по кресту на крыше и мозаичных панно над дверью.

В такой деревушке, как Пальмар, поп был беден, как любой рыбак. К тому же летом, когда озеро, казалось, кипело под лучами солнца, маленькая церковка казалась ему заколдованным дворцом с ее сумеречным светом, проникавшим сквозь зеленые окна, ее стенами, выштукатуренными в белый цвет, и полом из красных кирпичей, дышавшим влагой болотистой почвы.

На третьей улице Лешкин взгляд выделяет трактир. Вот здесь и пообедаем. Паэлья тут стоит 12 евро и по-английски никто не разговаривает. Зато зал заполнен посетителями. Веселье, шум, гам, дети бегают между столами, вокруг кружат официанты с огромными сковородами паэльи. Мы усаживаемся на веранде, за пленочными окнами вид на рисовые поля.

Нам приносят вино, пиво, хлеб с томатной подливкой и чесночным майонезом. Паэлью приходится подождать. Мы шутим, что они, наверное, пошли собирать рис и ловить креветок. До этого мы ели паэлью только в Валенсии, и ее трудно испортить, и как нам думается трудно улучшить. Трактир, в который мы забрели называется «Canes y Barro». Гугл это переводить отказывается, и мы решаем, что это фамилии двух владельцев.

Только потом, слопав огромную сковородку паэльи с потрясающим рисом, раками, мидиями, и фасолью, которая тает во рту, расплатившись на кассе, где на полке стоят кубки «За лучшую паэлью» и добравшись до нормального переводчика, который перевел название как «Ил и тростник», а потом это оказался роман, сериал, Бласко Ибаньес, потрясающая история, полная тайн, как озеро, как тростниковые заросли. Вот это было здорово!

Только старая хижина из романтичного домика превратилась в печальный дом потерь и боли, и я удивлялась как нам в голову пришло идти из Пальмера до Салера пешком через равнину Сенчи — змеи, которая удушила молодого пастуха, игравшего ей на дудочке. Да еще забрести в лес.

Сосны не были здесь такими прямыми и важными, как ближе к озеру. Стволы их покривились, сучья были почти белыми и верхушки опускались вниз. Вс деревья склонились в одном направлении, точно в глубоком безмолвии вечера пронесся невидимый морской ветер. Во время бурь он яростно налетал на эту часть леса, придавая ей мрачный вид.

Дети повернули назад. Они много слыхали об этой части Деесы, самой дикой и опасной. Безмолвие и неподвижность кустов нагоняли на них страх. Там скользили большие змеи, преследуемые сторожами Деесы, и паслись дикие быки, уединявшиеся от стада, заставляя охотников заряжать ружья крупной солью, чтобы, не убивая, вспугнуть их.

Ох уж эти среднеземноморские суеверия.

Оказалось потом, что и Винсенте Бласко Ибаньеса мы знаем. Лешка читал его роман «Кровь и песок», а я смотрела фильм. Тот, который с Шерон Стоун, потому что экранизаций этого романа очень много.

Удивительно читать испанские романы. Когда живешь в Испании, видишь людей, говоришь с ними — это доброжелательные, веселые люди, любящие праздники, обожающие стариков и детей. Почему в романах они одиноки, злы и жестоки. Об этом мы говорим, валяясь на следующий день на пляже. Я пересказываю Лешке «Ил и тростник», вспоминаю Хэменгуэя «По ком звонит колокол», который не смогла дочитать из-за ужаса. Лешка говорит, что это как раз то, что интересует, то чего немного, и поэтому быть одиноким в Испании, больнее, чем в стране, где и так все одиноки. Не любить ребенка в Испании — бросается в глаза, это горше, чем в стране, где не ласкают детей. Быть отвергнутым стариком страшнее, чем в стране, где стариков прячут и не навещают. Не помнить свою жену в стране, где старички и старушки ходят парочками, держась друг за друга — вот это несчастье.

Для полного счастья ему не нужно было семейной ласки, хотелось жить, как живет рыба в озере или птица в тростник, которая сегодня вьет свое гнездо на островке, а завтра в камышах. Отец решился его женить. Он не хотел видеть, как запустеет хижина, дело его рук, и водяной бродяга был теперь вынужден жить в сообществ с себе подобными, спать под соломенной крышей, платить священнику и слушаться старосты острова,- мошенника, как он выражался, который снискивал себе покровительство господ из города, чтобы не работать.
Образ жены почти не сохранился в его памяти. Она прожила рядом с ним много лет, не оставив в нем никаких других воспоминаний, как о своем умении чинить сети и той бойкости с которой она по пятницам месила тесто, в печи под круглой белой крышей, походившей на африканский муравейник, которая стояла на самом конце острова.

А мы идем пешком вдоль моря и дюн. О заповеднике между озером и морем вы не найдете в доступных путеводителях. Это место для своих, его можно найти только ногами, на автобусе и машине слишком быстро, и увидеть указатель почти невозможно, если не ожидаешь его.

Закат мы видим сквозь окна автобуса, который везет нас в Валенсию. Солнце садиться быстро, освещая горизонт ярко розовым светом.

Нам не встретились женщины в одежде, пропахшей илом, потому что они могут стирать ее только в озере. Перед нашей лодкой не всплыл сверток, завернутый в холщовые пеленки, старая хижина была закрыта, и из трубы не шел дым, от пожаренного на огне угря, нас даже не накормили крысами, хотя Ибаньес утверждает, что это первейший деликатес Пальмера.

Наверное поэтому мы решили, что такого приключения нам недостаточно, и надо съездить еще в горы.

Триест. Последний день

Суббота и три последних эпизода.
Произошла ли встреча Стивена и Блума, нашел ли Стивен в Блуме отца, нужен ли был ему отец… Никто не знает ответов на эти вопросы, все спорят. Но Джойсовская школа в Триесте точно нужна, и уже там-то люди точно встречаются, и это настоящий праздник. Джойс писал не для скучных людей, и он писал так, что его нельзя читать в одиночку. Да, он был одинок, хвастался своим изгнанием, называл эгоизм спасительным, но вокруг него всегда были люди: Нора, брат, его друзья, меценаты, покровители. Вокруг него всегда была эта подушка безопасности из людей, которые не смотря на его вздорный характер, не отпускали руки, держали. И теперь он — повод собраться, говорить, пить, петь, жить, читать. В Цюрихе есть клуб, где вот уже шесть лет читают "Поминки по Финигану". Фритц Сенн так и сказал: "Не надо бояться читать Поминки. Лет девять, двенадцать — и вы их прочтете". А уж он знает, что говорит, это он придумал этот клуб.

Здание синагоги в Триесте.

"Так или иначе ты сквозь это идешь…" Как-то так.

А пока гуляешь по Триесту, отвечаешь на вопросы. Почему лестницы? Почему только наверх?

Умерла мадам Синико или покончила с собой?

Почему Блум именно венгерский еврей? Кто был венгерским евреем в Триесте? А он точно жил в Триесте.

Очень много вопросов

Был джойсоведом не выгодно, под Джойса вы никогда не получите грант, вам будут советовать не писать по нему диссертацию… Но вы всегда найдете единомышленников. Они будут устраивать праздники каждое 16 июня. Будут открывать книжные клубы. Будут приезжать в Триест. Будут приезжать в Дублин. И найдутся деньги, и приедут люди. Филологи, юристы, кардиологи, психологи, их жены. И мы будем петь, пить, говорить. Джойс всегда искал преданности, никогда не шел на компромисс, превращал в литературу все, что происходило вокруг него, выписывал из себя своих героев и не жалел родных и друзей. Так он продолжает делать и сейчас, требуя жертв.

А они есть. Все русские переводчики, кто переводил Джойса до 1934 года, все были расстреляны. И сейчас его изучают и переводят вопреки, а не благодаря.

Вечером мы едем в старинный австрийский ресторан на окраине Триеста. В 1865 году его открыли как загородный. Он был типа московского "Яра". Сейчас его обступили двухэтажные домишки, ходит автобус, на нем мы и приехали. За неделю я уже неплохо разбираюсь в городском транспорте. Место нам находится за столом с профессором Рензо Кривелли, его женой, нашего уже знакомого завуча с женой, Фликой и еще двоих джентельменов. Один потом оказывается очень трогательным тенором, он так нежно поет, я опять представляю Саймона Дедала, а потом и Джойса, который состарился, но голос его так же нежен и трогателен. Второй — американский актер — Брюс. Он уже четыре года приезжает сюда на школу, хотя Джойса не читал, да и не собирается. Лешка пол вечера болтает с Брюсом, а Рензо ехидно заявляет: "Да пусть говорят. Они двадцать лет не разговаривали", намекая на отношения Америки и России. До этого Лешка говорил с Рензо о России, о политике. Профессор Кривелли, который сам штаб-квартира Джойса в Триесте и школа, и Блумсдеи, и пьесы в театре о Джойсе — это все он.

Вкуснота в ресторане просто потрясающая. И макарошки они сами лепят, и ветчина просто волшебная.

Домой нас подвезли профессор с женой. Им по пути, так мило. Остальные остались ждать такси.

Так что встреча состоялась. Мы нашли то, что искали, и теперь нас ждет целая неделя в Пиране, которая становится длинным 18 эпизодом — полусонным шепотом нежащейся в постели Молли. Море, тепло, воспоминания, запахи — все вплетается в усталость и удовольствия. Мы перечитываем "Улисса", листаем новые книжки, которые купили в Триесте. Это настоящая любовь, которая одна способна помочь душе и телу познать Бога. Так учит Фома ))




 А между тем в Пиране начинается то же самое: маяк, аптека, церковь, бордель, кладбище… Герти, Молли, Калипсо, Цирцея… Мы познаем город через Улисса, точки расставлены, маршруты проложены, книжка раскрыта на нужной странице.

Триест. Пятница.

Дело близится к концу.
Надо сознаться, что пляж мы нашли в четверг вечером, и смылись туда, прогуляв оперный концерт. Встреча с Герти должна была состояться на закате — это интеллектуальная отмазка, а на самом деле уж очень надоело смотреть на море без возможности залезть в него. Автобус до пляжа останавливался буквально под окнами нашего отеля, и через полчаса мы уже гуляли в сосновом лесочке, которые отделял трассу Триест-Венеция от набережной с лесенками в море. Был шторм.

На роль Герти, соблазнившей Блума на непотребства претендовали гагара, которая соблазняла Лешку на фотосессию, но у него села батарейка в телефоне, странная скульптура плавчихи, которая заплыла в кусты и неуклюже размахивала руками, женщины топ-лесс, лежавшие буквально под ногами на набережной. Но победила трогательная скульптура девушки, снимающей платье на камнях возле катамаранов.

Гагара. Они так ныряют надолго.

Странная пловчиха

А это совершенно нефотогеничная, но очень трогательная скульптура девушки.

От пляжа мы шли пешком, чтобы разведать бегательную трассу, и ног у меня утром не было. Я себя чувствовала как Пиноккио, который заснул и сунул ноги в камин. Поэтому утром Лешка побежал на море с соснами, а я поехала на автобусе и там сидела на лавочке, наблюдая как топ-лесс-бабульку раскладываются на набережной абсолютно спокойного, тихого, ласкового моря. Конечно, ни на какое вечернее мероприятие мы не пошли, а провели целый вечер здесь.

Но в пятницу я, как и положено, нашла роддом и бордель. Лешка дослушивал последние лекции. В субботу по планам был только заключительный круглый стол и праздничный банкет.

Итак, самый муторный эпизод «Улисса» — четырнадцатый. Читать его практически невозможно, это просто маята рожающей женщины, которая описана с помощью других персонажей на примере перерождения языка от истоков к современному звучанию.

Городская больница Триеста
26 июля 1907 года Нора родила там Лусию. Джеймс болел, и заботу о маме и малышке взял на себя брат Станислаус. Странная судьба, он всю жизнь провел в тени брата, пытаясь писать, пытаясь жить, но был прямой противоположностью Джеймсу. Джеймс пил, Стенни не брал в рот ни капли — так выражалось их отношение к отцу. Джеймс принимал его, Станислаус воевал. Он женился очень поздно, в 42, когда война с отцом перешла в войну с братом. Но он всегда был готов помочь, найти работу, одолжить денег, так получилось и сейчас, когда Джеймс был не в состоянии позаботиться о жене и дочке. Это совершенно неправильно и нечестно, что Джеймс не написал ничего о брате, и даже Мориса из «Героя-Стивена» — брата Стивена уже нет в «Портрете…» и в «Улиссе». Но Джойс немыслим, невозможен без брата. Это его второе я, вторая половинка, преданная, любящая, заботливая. Он приехал в через год после Джойса и устроился в ту же школу учителем английского. Только хлопот от него было гораздо меньше.

Отделение для бедных. Нора родила здесь Лучию. Потом Лучия сошла с ума.

Ну и бордель. Главу 15 Джойс писал уже после Первой мировой войны. Он приехал в Триест в 1920 из Парижа, и оказался в квартирке на улице Диез, где кроме него жили Нора, двое их детей, Станислаус, сестра Эйлин с мужем и двумя дочками, кухарка и нянька. Долго так он не выдержал и нашел способ смыться в Париж. Улица Диез за угол и вы на улице Песчерия — узкая Рыбная улочка между набережной и еврейским квартальчиком — улица красных фонарей. Не знаю, горели ли фонари на улице Песчерия, но бордель Цирцеи точно находился здесь.
Я не удивлюсь, что Джойс в бордели не ходил. Он больше по выпивке был специалист, чем по бабам. Женщина у него была одна, и он странным образом так с ней и прожил. Для всех загадка. Она была умна, но то, что он писал не читала и не ценила. Она любила его, его голос, доверяла ему. Жить с пишущим человеком — большое напряжение, жить с алкоголиком — большая забота. Потом она скажет своей приятельнице: «Вы и вообразить себе не умеете, что это было такое — угодить в жизнь этого человека». Она уехала с ним, не будучи его женой или невестой, не зная языка, не имея профессии. Она родила ему двоих детей. Она просто была рядом.

Пока Лешка сидит на последнем семинаре, я провожу время на женском пляже. Он отыскался рядом с университетом почему-то именно в последний день. Знать бы раньше, я пришла бы с купальником, а так могу только посидеть на камушках и посмотреть как возятся в прибое ребятишки. Я уже начинаю прощаться с Триестом, но мечтаю вернуться.

Триест. День пятый. Четверг.

К четвергу у меня складывается четкое убеждение, что мы с Лешкой живем в Улиссе. Только тут я — Блум, а он — Стивен. На роль Молли я никак не могу претендовать по причине своей непоседливости. Лежать дома и ждать мне совсем не приходило в голову, да и кто ко мне такой лежащей придет в незнакомом городе. К четвергу город становится почти как родной, но лежать я все равно отказываюсь, поэтому подобно Леопольду Блуму блуждаю по улицам, лестницам и площадям. Под ногами у меня появляются знаки…

Плохо видно, но тут реально написано "JJ N" Иначе как "Джеймс Джойс и Нора" я это прочитать не могу.

Ног у меня практически нет, подошвы в волдырях, остальное замотано пластырем, маршруты я строю четко вплетая в них кафе, туалеты, забежать домой в душ (жарко и дожди, без душа никак), сплошная физиология…
Лешка же в это время слушает высоко-интеллектуальные лекции, участвует в семинарах, накупил книжек пол чемодана и добывание в супермаркетах хлеба насущного доверил мне. А лекции очень интересные, надо бы его тоже усадить и написать про них. Судебные процессы, связанные с Улиссом, "Джойс, Беккет и выпивка", "Джойс и телепатия"… Семинары по "Улиссу" ведет Фриц Сенн — наверное, он в детстве встретил Джойса и тот произвел на него неизгладимое впечатление. Я не знаю как еще объяснить то, что этот человек, которому сейчас уже лет 90, всю жизнь читает и изучает Джойса, что он знает наизусть Улисса и ведет книжный клуб в Цюрихе, где вот уже шесть лет все читают "Поминки по Финигану". Он приезжает каждый год и вокруг него всегда кружится облачко из студентов, может быть это дает ему сил.

Город красивый, но не итальянский. Я не была в Австрии… Может, он австрийский, но точно сказать я не могу.

Сегодня я иду на почту отправить открытки. Надеюсь, они дойдут до нового года. В скверике рядом с домом я нахожу еще один памятник Джойсу — бюст.

У всех бюстов в этом парке на голове сидят чайки, кроме Джойса, потому что Джойс в рамке. Я прошла почти по всем маршрутам, которые себе наметила и сегодня хочу показать город Лешке. Музей сегодня работает целый день, а не как обычно утром, поэтому после семинара мы пойдем туда, а потом полезем на гору, смотреть дома и лестницы. Недаром сегодня у меня 10 эпизод — Блуждающие скалы — надо ходить по городу. Тем более, что надо где-то разыскать дорогу на пляж. Уже хочется моря. Я усаживаюсь с картой и путеводителем, на море должен ходить автобус.

Пока Лешка на лекции, я лезу на замковую гору посмотреть главный собор. Здесь венчалась сестра Джойса — Еилин. Ее муж — чех — Франтишек, Джойс был у них на свадьбе другом жениха. Интересно, но в какой-то момент и сестра и брат Джойса тоже поселились в Триесте. Станислаус так же работал в языковой школе, и, когда Джеймс уехал в Париж, продолжил занятия с его учениками.

Лешка сказал, что это похоже на Загреб или Сплит.

Кроме 10 эпизода, у нас сегодня 11 эпизод — музыкальный. И по-хорошему нам надо было бы пойти на концерт, который организовала школа, но поливает такой дождь, а мы так устали, а на углу мы присмотрели потрясающее кафе "Сан Марко". И вот только войдя в это кафе мы поняли, где Джойс писал 11 эпизод — здесь! Золото и бронза смотрели на нас со всех сторон. Старое кафе в стиле ар-нуво, 1912 год, оно помнило все и всех. Вот он зал, где пел Саймон Дедал, вот зал, где ел Блум, вот боковая дверь, откуда Блум сбежал, чтобы не встретиться с Бойланом. Мы пьем шампанское и читаем Джойса. Все так, как и должно быть.

Мне даже сложно передать свой восторг по поводу этой кофейни. 11 эпизод начинается

За бронзой золото, головка мисс Кеннеди за головкой мисс Дус, поверх занавески бара, слушали как проносятся вице-королевские копыта, как звенит сталь.

– А это она? – спросила мисс Кеннеди.

Мисс Дус отвечала да, сидит рядом с самим, в жемчужно-сером и eau de Nil.

– Какое изящное сочетание, – сказала мисс Кеннеди.

Мисс Кеннеди печально прогуливалась, выйдя из полосы света и заплетая выбившуюся прядку волос за ушком. Печально прогуливаясь, уж золотом не сияя, она закручивала, заплетала прядку. Печально заплетала она загулявшую золотую прядку за изогнутым ушком.

– Уж кому раздолье, так это им, – печально возразила она.

Вся кофейня — это бронза, золото, звон, книги, музыка. Здесь Джойс сидел с друзьями в 1912, 1913, 1914. Оно не могло не быть в "Улиссе".

Паб и патриотов мы пропускаем. Какие тут могут быть патриоты. Триест — город людей мира, космополитов. Здесь крутится множество языков, земля переходит от страны к стране, кухни сменяют одна другую. Я понимаю, почему Джойс пробыл тут так долго, это был город его мировоззрения, без агрессивного дублинского пивного патриотизма, когда алкоголь заменяет любовь к родине, а мечты о возрождении тонут в виски и бессмысленных речах. Наверное, я несправедлива, просто так написано в 12 эпизоде.

Триест. День первый.

Это была наша первая Джойсовская школа, первая поездка в Италию, первая конференция, которая не была профессиональной. Наверное, я струсила и не стала регистрироваться. Школа была на английском, мы ожидали чопорных англичан или ирландцев, мы боялись филологов. И еще совсем не хотелось сидеть целый день в незнакомом языке, когда за окном лето и Италия. Но все оказалось не так, как мы думали. Во-первых, погода радовала своей готовностью запереть нас в помещении и целую недели над Триестом висела грозовая туча. Во-вторых, филологи оказались веселыми, ехидными людьми, готовыми говорить про Джойса часами, а потом распевать в баре песенки из его книг.

Очень трудно писать по-порядку, потому что реальность смешивается с книгами, а потом путается с воспоминаниями Джойса, Норы, о них. Я ехала не на конференцию, я ехала встретиться с Джойсом, потому что была убеждена, что он в Триесте, а не в Дублине, как принято считать. И я его нашла.

Дама идет быстро, быстро, быстро… Чистый воздух на горной дороге. Хмуро просыпается Триест: хмурый солнечный свет на беспорядочно теснящихся крышах, крытый коричневой черепицей
черепахоподобных; толпы пустых болтунов в ожидании национального освобождения. Красавчик встает с постели жены любовника своей жены; темно-синие свирепые глаза хозяйки сверкают, она суетится, снует по дому, сжав в руке стакан уксусной кислоты… Чистый воздух и тишина на горной дороге, топот копыт. Юная всадница. Гедда! Гедда Габлер!

Лешка читает это отрывок из «Джакомо Джойса» по-русски на открытии школы. Это традиция, все иностранцы читают описание Триеста из единственного рассказа Джойса не о Дублине. Читают на родном языке: русский, греческий, румынский, турецкий, бенгальский… Дама идет быстро, быстро, быстро… Языки сменяют другу друга, получается многоголосная многоязыковость как у Джойса в «Поминках по Финигану», как на улицах Триеста, который итальянский, австрийский, словенский. В городе говорят на lingua triestina, и это только немного итальянский, в городе самая большая церковь — это синангога, и язык вечного народа тоже вплетается в триестино, растворяется в нем.

Мы едем из Любляны на открытие под проливным дождем, такого урагана в Словении давно не было, мы боимся опоздать, а водитель — русский музыкант, ждущий ангажемент в оркестре, рассказывает нам о Словении.

Триест серый и свежий после дождя, при входе в стойках для зонтиков стоят намокшие защитники своих хозяев, принявшие удар стихии на себя. У нас нет зонтов. Лешка бежит в зал, а я присаживаюсь на банкетку. В музее тихо, я могу видеть небольшой зал и слышать, что в нем происходит. После чтения и вступительной речи начинается концерт.

Нора Барнакл и Джеймс Джойс приехали в Триест в 1904 году. Они не женаты, 22-летний Джеймс, который «ушел из Церкви» в 18, когда получал образование в одном из блистательнейших институтов Дублина, принципиально не хочет венчаться. Двадцатилетняя Нора, работавшая горничной, пока не встретила Джеймса, не думала о замужестве. Рядом с ней Джеймс, он высокий, красивый, отлично поет, любит ее прямо с того первого их свидания 16 июня 1904 года, и в Триесте он собирается работать учителем английского. Что еще нужно?

20 октября 1904 года они стоят на вокзальной площади Триеста и решают, что делать. Потом Джеймс отправляется на разведку, а Нора остается сидеть на лавочке.

Концерт длится долго, Дублинский хор Триеста — это человек 20 милейших старичков, которые поют все песни, которые встречаются у Джойса. На входе можно было взять песенник и подпевать им, только не все догадались это сделать, и не все готовы петь. Еще только самое начало, и только те, кто приезжает не в первый раз, знают, как здесь весело и спокойно. Я сижу на лавочке в фойе музея и наблюдаю, как готовят фуршет. Официанты: юноша и девушка расставляют бокалы, раскладывают салфетки, потом целуются, потом откупоривают бутылки, опять целуются. Все делается быстро и слаженно. Я перемигиваюсь с дядькой-пиратом, который носит блюда с едой из соседнего кафе. Ох хромает, но продолжает резво курсировать из двери в дверь, успевая бросить мне парочку слов на итальянском. Это знакомство поможет мне не остаться голодной в этот вечер.

Нора ждет Джеймса на лавочке возле вокзала, но его нет. Джеймс пошел в бар, где услышал английскую речь. Это матросы, которые отдыхают на берегу между рейсами, они готовы поделиться впечатлениями о городе, но внезапно австрийская полиция забирает всех в участок. Джойс оказывается вместе со всеми в камере, и там уже не уверены, насколько вопросы молодого человека связаны с полицейским налетом. Отвечать уже никто не собирается, и Джеймсу остается ждать, пока все проясниться, а Норе ждать Джеймса. Может быть, ей тоже повезло как мне, и добрый итальянский пират угостил ее булочкой с колбасой.

В зале замолкает музыка и прекрасный тенор начинает петь «Девушку из Огрима». Замолкают все, и даже музейные служители идут в зал послушать. Я стою на лестнице, как жена Габриэля из рассказа «Мертвые». Сначала я слышу тенора, который поет в музее в Триесте, потом , потом Стивена, который идет по серой рассветной улице Дублина, а потом я слышу Джойса. Это он поет для Норы бесконечную песню о бедной ирландской девушке, которая мокнет под дождем с ребенком на руках под стенами замка, куда ее никогда не пустят.

Наша первая ночь похожа на ночь Норы и Джеймса в Триесте. В хостеле на улице Марии дель Мар, который забронировала Школа, нет комнат для двоих, да и работают они до шести вечера, а потом персонал расходится по домам, и найти дежурного очень сложно, благо город небольшой. Тех, кто приехал один, кое как размещают в хостеле. Супружеская пара из Лондона уходит в другой отель, который они нашли накануне, нас с Лешкой после бесконечный переговоров по телефону тоже размещают в соседнем отеле, но комната в полуподвале, и только позднее время суток и уверенность в том, что никто не будет нами заниматься в девять вечера в Триесте, оставляет нас в подобных условиях. Утро вечера мудренее.

А Нора и Джеймс находят место в пансионе на улице Сан Николо.

Стивен и Пер Гюнт

Разговор Стивена с матерью напоминает другой разговор: сын спорит с матерью, они ругаются, но любят друг друга, они близки, они родные: это Пер Гюнт и его мать Осе. Мы видим их сразу, как только начинается пьеса Ибсена. «Пер Гюнт крепко сложенный парень лет двадцати, спускается по тропке. Мать его, Осе, маленькая и сухонькая, спешит за ним. Она сердита и бранит сына». Мать Стивена не бранится, но о их близости мы можем догадаться, потому что именно ей Стивен решается прочитать свой доклад. Ректор и Маккоен получают только рукопись, мать же становится настоящей слушательницей. Как в детстве мать готова считать до десяти пока сын ныряет в ванночке с утятами, так и здесь только мать способна понять своего сына, выслушать то, что возможно не поймет в силу своего образования. Но ее Стивен не боится, не боится встретить непонимание, отвержение, он стоит с ней лицом к лицу.

«Конечно, Стивен, если тебя только не смущает, что я тут глажу…»

И дальше «…когда он закончил, она сказала, что написано очень красиво, но отдельные вещи она не смогла уловить…» Осе более конкретна: «Врешь ты, Пер!»

Не морочь старуху мать,
Все равно ведь не поверю,
Значит, нечего и врать,
Будто задал трепку зверю!
Где же встретил ты оленя?

Вот он тот прекрасный олень – образ красоты, образ художника, творца, эгоиста. Олень – это сам Стивен, или его красивая идея. Образ оленя мы помним из эссе «Портрет художника», у Эльманна: «Джойс должен был знать это высказывание Гете, которое любил цитировать Йетс: «Ирландец всегда выглядит так, как будто стая гончих тащит вниз какого-то благородного оленя».

Разговор Стивена с матерью не повторяет в точности страстный спор Пера с Осе, но какие-то темы совпадают.

На недоверие матери юноши реагируют одинаково. Пер Гюнт добавляет подробностей про оленя:

Тут копыта заскрипели,
Я дыханье затаил
И гляжу — рога ветвятся.
Стал к нему я пробираться
И оленя, право слово,
Увидал в кустах такого,
Что в округе с юных дней
Не видала ты стройней.

Осе

Где уж!

Пер Гюнт

Я курок спустил,
Зверь упал. И, выиграв схватку,
Я — к нему, что было сил,
На него спешу забраться;
За ухо его хватаю,
Нож готовясь негодяю
Ткнуть, не дрогнув, под лопатку, —
Как начнет он заливаться
Да как ринется, проклятый,
Как швырнет меня назад!
Выпал нож, в руке зажатый,
И немедля был подмят
Я оленьими рогами, —
В клещи, стало быть, попал! —
И наверх он поскакал
Сумасшедшими прыжками.

Осе
(невольно)

Господи!

Стивен же на предложение прочитать доклад еще раз «прочел снова и потом дал себе волю, пустившись в длинно изложение своих теорий, приперченное множество грубовато-выразительных примеров, с которыми, он надеялся, до нее лучше дойдет».

Целый ад пустился в пляс!
Право, спятить мы могли бы.

Осе
(едва держась на ногах)

Бог спаси!

(Пер продолжает.)
Здесь пустыня ледяная,
А внизу-то бездна ждет!
И, смятеньем обуяны,
Мы несемся сквозь туманы,
Рассекаем птичьи стайки —
И шарахаются чайки.
Не сдержать никак полета,
Вдруг внизу блеснуло что-то —
Брюхом кверху зверь плывет.
Это наше отраженье
В озере пришло в движенье:
Совершая воспаренье,
Прямо к нам неслись они —
Ведь у нас-то шло паденье!

И так же как Осе, мать Стивена уже согласна и просит продолжения: Осе (чуть не задыхаясь): Пер! Скорее! Не тяни!

Мама же Стивена просит его дать ей почитать Ибсена. Для ирландки это очень смелый поступок. Ибсена почти никто не знает, и читать не хочет. Это видно из слов критиков, которые будут звучать на чтении доклада. Но мать Стивена прочитала не только «Кукольный дом», но и «Привидения», и «Дикую утку».

Обе матери решились «сочетать осторожную материнскую заботливость с проявлением интереса, который не мог быть уличен в притворности и в первую очередь предназначался как комплимент». Это ли не признак хорошей матери?

Как же не свернул ты шею?
Как не покалечил ног?
Голова-то как цела?
Божья воля, разумею,
Сына моего спасла.
А до рваной что одежи,
Где о ней и думать, боже,
В толк-то взяв, что в скачке этой
И пропасть сыночек мог.

Мать Пера провести сложнее:

Ну и мастер же ты врать!
Этаких на свете мало!
Сказкой стал морочить мать!
Да как в девках я жила,
В двадцать лет, ее слыхала —
Это Гудбранда дела,
Не твои!..

А вот для матери Стивена наоборот «было облегчением узнать, что за эксцессами новоявленного культа стоял признанный священный авторитет». Ура Фоме Аквинскому!

Осе
(в сердцах)

Ложь чужую тащат снова,
К ней приладив бахрому,
Чтоб не виден никому
Был скелет вранья былого.
И сыночек норовит
Лжи придать нарядный вид.
Вот ты по каким причинам
О полете плел орлином,
Страхов тут нагородил,
Что уж я была без сил.
Так не сразу и поймешь,
Что твои рассказы — ложь!

Доклад Стивена вовсе не беллетристика, поэтому во лжи его обличать не приходится, хотя и он, как и Пер, говорит о красоте, и «безмерным почетом окружает «прекрасно». Мать это «было удивительно увидеть».

Она, как и Осе вспоминает о своей жизни до замужества: «До того как я вышла замуж за отца, я очень много читала. И я интересовалась всеми новыми пьесами».

Из богатства даже малость
Нам от деда не досталось.
Был у деда — помни, внук! —
Полный золота сундук,
Да отец твой — знай, сынок! —
Тратил деньги, как песок.
Выйти в знать имел в предмете,
Ездил в золотой карете,
Только денежки пропали
Той порой, как пировали, —
Всякий сброд винище хлопал,
А потом — стаканом об пол.

«Видишь ли, Стивен, твой отец не такой, как ты, его эти вещи не интересуют… Он мне рассказывал, как он в молодости пропадал на псовой охоте все время, занимался греблей на Ли.» А из биографии Джойса мы знаем, что его отец уж точно «тратил деньги как песок», так что детям не нашлось средств на приличное образование. Помог случай.

Матери заводят разговор о судьбе сыновей, что он них ждут.

Вот и матери-то хворой
Мог бы все же помогать
В работенке хоть которой, —
И хозяйство сбережешь.
(Продолжая плакать.)
Ох, не стал мне сын опорой!
Ты бездельничать хорош,
На печи лежать любитель
Да еще в золе возиться.
Не сыскать у нас девицы,
Чтобы зря ты не обидел.
Надо мной смеется всякий —
Нет денька, чтоб ты без драки.

«Ему (отцу) хочется, чтобы ты сам себе проложил дорогу, продвинулся бы в жизни. Вот в чем его амбиция».

Пер Гюнт (отходя): Отвяжись!

Стивен: «Меня тошнит частенько от такой жизни, по мне она уродлива и труслива».

Стивен не говорит этого, но думаю, что он так же как Пер Гюнт, хочет успокоить мать.

Хочу я, чтоб
Ты повсюду, дорогая,
Знала от людей почет,
И тебя, поверь, он ждет
От всего родного края.
Лишь немного погоди, —
Будет слава впереди.

Стивен дарит матери Ибсена, как Пер Гюнт дарит ей свои сказки про оленя, про кузнеца… Из «Улисса» мы помним, что мать Стивена умерла, и что он был рядом с ней. У нас еще будет возможность сравнить их прощание, ведь мать Пера тоже умирает у него на руках.

Курочка Ряба на старый лад

Добралась до Шкловского. Я хотела почитать, как сделан Дон Кихот, но он в книге «Теория прозы» начинается только на странице 90, а по дороге я, конечно, зачиталась всем остальным и уже не могла оторваться. И нашла сказку про Курочку Рябу, которая всегда вызывала во мне бурю недоготования своей бессмысленностью. Что за бил-не разбил, что за курочка, которая взялась яйца нести золотые. А вот тут совсем другая версия, и смысл другой. Почему для нас советская цензура выбрала именно про золотые яйца?

Курка-рабушка

Быв сабе дедка, была сабе бабка. Была у них курка-рабушка; панясла яец повян коробец. Дед бив, бив – не разбив: баба била, била – не разбила. Мышка бегла, хвостиком мотнула и разбила… Дед плача, баба плача, курочка кудакча, вороты скрипять, трески летять, собаки брешать, гуси кричать, люди гомонять, иде вовк: «Дедка, чаго вы плачетя?» – «Як же нам не плакать, жили сабе мы з бабкой, была у нас курка-рабушка, нанясла яец повян коробец. Я бив, бив – не разбив, баба била, била – не разбила, мышка бегла, хвостиком мотнула и разбила… Дед плача. Курочка кудакча, вороты скрипять, трески летять, собаки брешать, гуси кричать, люди гомонять». И вовк завыв. Иде мядьведь: «Чаво ты, вовче, выешь?» – «Як же мне ня выть: быв себе дедка, была сабе бабка; была у них курка-рабушка, нанясла яец повян коробец. Дед бив, бив – не разбив, баба била, била – не разбила, мышка бегла, хвостиком мотнула и разбила… Дед плача, курочка кудакча, вороты скрипять, трески летять, собаки брешать, гуси кричать, люди гомонять, и я, вовк, выю…» И мядьведь заров. Иде лось: «Чаво ты, мядьведь, равешь?» – «А як жа мне не ровть: быв сабе дедка. была сабе бабка, была у них курка-рабушка, нанясла яец повян коробец. Дед бив, бив – не разбив, баба била, била – не разбила, мышка бегла, хвостиком мотнула и разбила. Дед плача, баба плача, курочка кудакча, вороты скрипять, трески летять, собаки брешать, гуси кричать, люди гомонять, вовк завыв, – и я, мядьведь, варов». И лось роги поскидав…»
Далее идет спрос поповой челядки, разбивающей с горя ведра, потом дьяка, разрывающего книги, наконец, поп сжигает с горя церковь…

Шерлок, опять Шерлок

Пока не забыла. Вот, что я еще заметила в сериале Шерлок. Помните, когда впервые появляется Редберд? В Собаке Баскервилей. Недавно начала пересматривать, а там собака, которую встречает мальчик, бегущий с болота. И тут начинается путаница. Собака Баскервилей в сериале — это не реальная собака, это то, чем мальчик замещает воспоминание об утраченном отце. Это ключик к тайне Шерлока. Так же как и Гарри, Шерлок замещает потерянного человека — собакой, возможно, не без помощи Майкрофта, который долгие годы скрывает эту тайну, и не дает прорваться боли, не дает превратить это в преследующий кошмар. Редберд — «собака Баскервилей» для Шерлока Холмса.
И второе — игра. В каждой третьей серии Мориарти придумывает для Шерлока игру, чтобы не скучать самому и не дать скучать Шерлоку. В первом сезоне все заканчивается в бассейне, где чуть не взрывается Ватсон, во втором сезоне Мориарти опять устраивает квест, и они доигрываются до смерти, а весь третий сезон Шерлок скучает по Мориарти, но там им не дает скучать Мери, и Шерлок встречается с Мориарти только в коме. Третья серия без игры с Мориарти заканчивается словами — «скучали по мне?» — да, конечно, скучали. И вот подарок — мы опять видим игру Шерлока и Мориарти, пусть Мориарти — это только картинка в телевизоре, а играет Эвер. Эвер прекрасно справляется, и мы не разочарованы — придумали они это вместе с Мориарти, причем за пять минут. Шерлок оказывается правд, Мориарти не мог уйти и не оставить ему игры, он и оставил.

Размышления о Шерлоке

И еще раз о последней серии. А если мы представим ее как подведение итогов, как воспоминание о всех сезонах «Шерлока». Первая комната и первое испытание — Ватсон не смог убить начальника тюрьмы. А ведь в «Этюде в розовых тонах» он, особо не раздумывая, стреляет в таксиста-маньяка. Да, он спасает Шерлока, тут он мог бы спасти жену начальника тюрьмы. И если про таксиста он говорит, что «человек он был некудышный», то начальник тюрьмы тоже не эталон. В конце концов они из-за него оказались запертыми в камеру на потеху Эвер. Первая комната — первый сезон. Майкрофт не может убить человека, он не такой уж железный Феликс, как все привыкли о нем думать. Ватсон изменился, ушел с войны, убийство уже не норма. Вторая комната — второй сезон. Если пофантазировать, то винтовка — это Ирен Адлер. Все так перевозбудились из-за нее, что забыли обо всем. А ведь за окном висят трое человек. Висят. Третья серия второго сезона — у Шерлока висит манекен, а в конце он и сам падает. Что там Мориарти сказал про падения — «падение подобно полету, только несколько ближе конечная цель».
Шерлок падает с крыши больницы… а если бы веревка порвалась. Но и это не важно. Смерть. Чья смерть беспокоит сильнее — смерть Ирен Адлер (ее жаль, хорошая она или плохая), Мориарти — он злодей, но его жаль, Шерлок тоже падает и умирает (хотя бы для Ватсона, это уже много, и для Андерсона — это сводит его с ума). Виновен Шерлок или нет, вокруг начинают сомневаться в его безупречности (даже Лестрейд начинает сомневаться), смерть все равно вызывает жалость, но не у Эвер — ей все равно. А винтовка и правда красивая, да? Даже когда за окном три потенциальных трупа. Погибли люди! — Кто бы мог подумать…
Третий сезон — любовь. Ватсон и Мери, Шерлок и Молли (он зовет ее поучаствовать в деле, да что там — нам показывают поцелуй Шерлока и Молли — я помню как мы вопили, когда смотрели на даче первый раз эту серию по большому экрану). Да и после выстрела Мери, он думает о Молли, она помогает ему. И вот перед нами гроб «I love you» и Молли, плачущая в трубку телефона. И Шерлок, который колотит по гробу, потому что доставил боль близкому человеку.
Последняя комната — выбор между Майкрофтом и Джоном. Тут и Майкрофт становится просто хорошим человеком. А Шерлок не может выстрелить, хотя убил Магнусона, потому что «высокоразвитый социопат» стреляет в того, в кого считает нужным, и не думает о чувствах. Но тут перед ним два близких человека, и он ломает игру — пытается убить себя, как это сделал Мориарти.
И все это окрашено детством, детскими воспоминаниями, детскими страхами, девочка в самолете, малышка Рози Ватсон.

Шерлок

Хочу написать о последней серии «Шерлока». Понятно, что спорить бессмысленно, и если ее считают бредом наркомана и путанной мутью, то я не буду никого переубеждать. Я же в восторге от работы сценаристов, так виртуозно подобрать все ниточки, расставить все точки, подобрать рассказы, которые бы соответствовали игре. А ведь сериал «Шерлок» это игра. Игра в Конан Дойля. И если в первых сезонах рассказы были известные и переписывались буквально, то потом игра стала более сложной, но и более интересной. «Агра» и ее сокровища (главное из которых, конечно, Мэри) уже не так буквальна. Сохранены имена, но суть другая. Смерть Мэри — меняет или возвращает сюжет обратно на Беккер-Стрит. Но по порядку.
Нулевая серия четвертого сезона уже намекает нам, кто будет главными героинями сериала — женщины. Армия, которая победила, потому что права. Так сказал Майкрофт. Кстати толстяк Майкрофт из нулевой серии — это Майкрофт в детстве, толстый мальчик, умный, ответственный и одинокий.
Удивлены, что у Холмсов сестра? Но ведь это отсылка к первому эпизоду, где Шерлок кричит: «Сестра!», когда думает, что у Ватсона есть брат. А Шерринфорд (замок, где заточена Эвер) — это первое имя персонажа Конан Дойля. В первых рассказах Шерлока звали Шерринфорд (да, мамочка любила странные имена).И то, что Шерлок забыл, замок его памяти, это забытое нами имя персонажа, которое сейчас мы уже не забудем. Нашу память перепрограммировали обратно. Мы вспомнили.
А миссис Хадсон! Она возмущалась в нулевой серии, что только и делает, что помалкивает и приносит чай. И вот — она уже на шикарной машине несется по городу, сбивая бачки, говорит, ругается. Она мирит Шерлока и Джона. Писатель Ватсон услышал ее.
И само появление сестры — это же тоже женская линия из нулевой серии. Шерлок пытается понять, что случилось с Мариарти, и вспоминает дело «Безобразная невеста». Он ищет женщину, которая бы все объяснила, и находит ее в последней серии. Потому что Безобразная невеста не похоронена, ее могила пуста — она сидит в замке. Поэтому Шерлок не находит в могиле «невесты» вторую женщину, поэтому ищет ее. И Мариарти действительно вернулся и оставил Шерлоку игру-загадку, только ее разыгрывает Эвер. И вот еще — Молли! Шерлок говорит, что Мариарти не учел, что Молли важна для Шерлока, что он обратится к ней за помощью, но Мариарти возвращает ему это — игра в бомбу и «Я тебя люблю!» Ведь это он заставляет Шерлока сказать Молли эти важные слова — «как будто это правда». Ну и Мэри тоже где-то «Безобразная невеста» — жена-убийца, жена-сокровище. «Ты же не дашь ему скучать?» — спрашивает ее Шерлок, садясь в самолет. Не даст, и Шерлоку тоже не даст.(По дороге еще и Тетчер досталось.) Весь четвертый сезон — гимн незамеченным женщинам. Убийца — бабулька-секретарша, а коллега Майкрофта (забыла фамилию) заигрывает с ним, тоже становится видимой. Да и у Ватсонов рождается девочка.
Когда-то восточный ветер принес в дом Бенксов няню — Мэри Поппинс, сейчас он принес Эвер. Она, конечно, не добрая няня, но и скучать нам не дала. В конце концов Шерлок теперь не только собственность Конан Дойля, но и собственность сериала «Шерлок», и живет там своей жизнью. Так же как и другие Шерлоки. Вот фразу «элементарно, Ватсон!» совсем не Конан Дойл придумал, а Вудхауз. Это кстати о тех разговорах Джона и Шерлока, где его текст, а где текст рассказов, и кто чьи реплики говорит. Это же игра текстов, это так увлекательно.
Обвинять Шерлока, что он совсем заторчал в серии со Смитом-продавцом хлопьев тоже нельзя. Это рассказ Конан Дойля, где Шерлок действительно доводит себя до болезни, чтобы разоблачить злодея, который убил своего брата, а потом пытался убить Шерлока с помощью отравленной шкатулки. Да, он спускается в ад. Не Мери его туда посылает, но почему бы и не послать.
В конце Лейстрейд говорит, что Холмс «не только гений, но еще и хороший человек». Мы же ждали этого с первой серии. Там Лейстрейд нам пообещал, что когда-нибудь мы можем дожить до этого момента. Вот дожили. Холмс прошел большой путь и Ватсон сделал из него человека, способного видеть других людей. Может быть, поэтому он нашел, вспомнил сестру, смог столкнуться со своей детской болью — утратой друга.
В последней серии не появилась Ирен Адлер, но музыка звучала. И Эвер услышала в ней то, о чем мы хотели бы знать. «У тебя был секс?» А Мисс Адлер жива и иногда шлет Шерлоку смски. У Конан Дойля они больше не встречаются, как и не появляется брат Ватсона.
Сериал закончен. Там стоит красивая точка и все ниточки собраны в узелок. Эвер молчит, как молчат сценаристы сериала — им больше нечего сказать, пока. Но Шерлок и Ватсон по-прежнему на Беккер-стрит, и рассказов еще много осталось, и Эвер еще может заговорить. А мы сможем поиграть дальше. Ведь мы будем скучать по ним, да?