Наш доктор Хаус

Конечно, все рассказы о докторе Захарьине начинаются с цитаты А.П.Чехова: «В русской литературе я знал одно имя — Л.Н. Толстой, в русской медицине — Г.А. Захарьин». Еще Чехов говорил: «В русской медицине Боткин то же самое, что Тургенев в литературе. А Захарьина я уподобляю Толстому — по таланту». А уж кому как не Чехову хорошо это знать. Он и сам был медик по образованию, и больной, по несчастью.
Доктор Захарьин был врач и педагог от Бога.
Но если бы современники Григория Антоновича Захарьина имели бы возможность посмотреть сериал «Доктор Хаус», они бы, безусловно, узнали бы в главном герое своего доктора. Характер у гениального терапевта был не легче, а причина такая же.

Захарьин тяжело болел ишиасом (неврит седалищного нерва), который не давал ему покоя, делая раздражительным и нервным.

Из-за болезни доктор никогда не расставался со своей палкой, и только вместо современных кроссовок носил обыкновенные русские валенки. Образ дополнял длинный френч и крахмальная рубашка.

Долговязый и вспыльчивый, в таком виде он ходил даже в императорский дворец. Поднимаясь по лестнице, он присаживался на каждой междуэтажной площадке на стул, который за ним несли. Его крайняя раздражительность была причиной того, что он не выносил, особенно во время работы, ни малейшего шума, поэтому на консультациях останавливали даже часы, выносили клетки с птицами и т.п.
Богатые больные часто заискивали перед ним, зная его резкий характер и опасаясь его вспышек, сопровождающихся грозным постукиванием огромной палки. В Беловежском дворце, у царя Александра III, во время болезненного приступа он разбил своей палкой хрустальные и фарфоровые туалетные принадлежности.
Нечто подобное он учудил и у Хлудовых, так «своей суковатой палкой разбил все окна, которые годами не открывались, вспорол кишащие паразитами перины и разгромил кухню, где догнивали объедки позавчерашнего ужина, которые «жаль выбросить, коли деньги-то плачены». В довершение всего он приказал отправить на помойку бочки вонючей с квашеной капустой.

Помимо этого Захарьин был еще тем чудаком и оригиналом, а главное чудовищным консерватором. Например, он боялся керосиновых ламп, а уж тем паче электричества – музицировал и читал исключительно при свечах.
Не ездил на извозчике, если вдруг видел, что коляска на резиновых шинах. О телефоне в доме 20 по Первой Мещанской и заговаривать не приходилось. Какой там телефон!


собственно я его понимаю, зачем на такой милой улице телефон…

А помните хаусовское «все люди врут»! Так вот Григорий Антонович, по воспоминаниям современников, тоже к людям «был недоверчив, тем не менее, часто в них ошибался». Критики он не выносил, он «нападал на критикующего в очень резкой форме, что дополнительно подливало масло в огонь. Он был неспособен на компромиссы, всегда называл вещи своими именами. Невротические особенности характера создали ему массу врагов, однако на его врачебном таланте это никак не отразилось».
И это был лучший врач, лучший диагност и лучший терапевт своего времени. Его учениками были знаменитый педиатр Н.Ф. Филатов, выдающийся гинеколог В.Ф. Снегирев, крупный невропатолог Ф.Я. Кожевников, блестящий клиницист А.А. Остроумов, выдающийся психиатр В.Х. Кандинский и др.)
Главным и важным в лечении он всегда считал опрос больного. Он не лечил болезнь, он лечил человека, который возможно еще и сам не подозревал о наличии у себя болезни, а только чувствовал себя плохо.

Захарьина интересовало все — какая у больного семья, куда выходят окна его комнаты, что он ест утром и что вечером, на каком боку спит, что пережил в прошлом и как мыслит свое будущее… Он презирал врачей, не способных лечить человека без предварительных лабораторных анализов. По мнению Захарьина, только всестороннее знание всех особенностей жизни, быта, прежних заболеваний, полученное после обстоятельной беседы с пациентом, позволяет выяснить этапы развития заболевания, определить причины его возникновения, установить вредные факторы воздействия среды, привычки, наследственные особенности человека. Он часами расспрашивал больного обо всех мелочах его жизни, но иногда одного взгляда на человека ему хватало для постановки диагноза.
Однажды его вызвали к купцу, изнемогавшему от постоянных простуд и кашля. Едва взглянув на кашлявшего больного, профессор забрал тысячный гонорара и на прощание сумрачно бросил: «Отлежись неделю, а потом перестань ездить на лихаче через Ильинку…» Ошалевший купчина в точности выполнил дорогостоящий медицинский совет, а вскоре с удивлением рассказывал приятелям о чудном докторе, исцелившим его от затяжной хвори. Один из ассистентов Захарьина поинтересовался, в чем заключался секрет вредоносного действия обычной московской улицы, какой была в те времена Ильинка. «Все очень просто, молодой человек, — отвечал Захарьин. – Я увидал в комнате у купца множество икон, понял, что человек он богомольный, а когда едет к себе в контору по Ильинки, то обязательно крестится на каждую церковь, снимая при этом шапку – это в нынешний-то мороз! Вот отсюда и его постоянные простуды!…»

Кстати деньги он отдавал на благотворительность. Отправлял молодых врачей стажироваться за границу, выделял средства на издание журнала, на нужды физико-медицинского общества.

Г.А.Захарьин и члены его семьи содействовали созданию Музея Изящных искусств и денежными средствами, и личным участием. Вдова, дочь и сын Захарьина принесли в дар музею ряд скульптур; его дочь П.Г.Подгорецкая являлась членом-учредителем музея. Зал античного искусства Музея изящных искусств в Москве почти полностью состоял из экспонатов, собранных на средства сына Захарьина.

Захарьин всегда учил: «Слушайте, на что пациент жалуется, — советовал Захарьин. — Иногда в организме еще нет никаких материальных изменений, а больной уже испытывает страдания. Здесь никакие анализы не помогут — нужны лишь опыт и внимание. Выписать рецепт — на это и дурак способен. С рецептом мы гоним больного в аптеку за лекарством, но от этого еще никто не становился здоровым. Лечить надобно-с, господа!».

Ему принадлежит открытие связи между кожей и внутренними органами. Кожа сигнализирует о том, что в организме не так.
Поэтому и Чехов писал в письме к А.С. Суворину (страдавшему упорными головными болями), рекомендовал – «Не пожелаете ли Вы посоветоваться в Москве с Захарьиным? Он возьмет с Вас 100 рублей, но принесет Вам пользы minimum на тысячу. Советы его драгоценны. Если головы не вылечит, то побочно даст столько хороших советов и указаний, что Вы проживете лишние 20-30 лет. Да и познакомиться с ним интересно».
Студенты оставались на 4 курсе еще один год, чтобы еще раз послушать его лекции.
Кстати его консерватизм, доходивший в быту до идиотизма, не помешал ему провернуть реформу в медицине. Именно он выделил из терапии гинекологию, лор-заболевания и так далее. То, что на Девичьем поле там много клиник и они такие специальные, это спасибо доктору Захарьину, такому консервативному и такому продвинутому.


Кстати, знаете, что там за домики прикольные слева — это бараки для заразных больных — дифтерийный, ну и так далее.

Он умер от апоплексического удара, когда ему было 68 лет. Сам поставил себе диагноз (поражение продолговатого мозга), спокойно сделал все нужные распоряжения и умер 23 декабря 1897 г.
Удар у него случился, конечно, не просто так. Его обвинили в том, что он-де отравил императора, царя-батюшку Александра III. началась травля, у нас быстро забывают хорошее. Источником клеветы был почему-то Иван Кронштадский. Диагноз, который Захарьин поставил Александру подтвердился, но он ушел из университета. Вздыхал: «кажется, что вся Россия меня ненавидит. Хотелось бы знать мне — за что?» Достали его. А через год умер.

По другую сторону

Случилось нам недавно побывать в Корсаковке. Психиатрическая клиника появилась в Москве в 1887 году, и была первой клиникой подобного рода. Была до этого еще и Преображенская, но там был настоящий дурдом со смерительными рубашками и кандалами. Болезни не изучались должным образом, люди просто изолировались. Настоящая психиатрия началась здесь. Итак, В.А.Морозова в память о своем умершем муже, который последние годы пребывал дома в состоянии душевной болезни, построила вот эту клинику и назвала его именем.

1. Это моя старая фотография, еще снег лежал. Главный вход в клинику.
WP_20140209_008

Мне там приходилось бывать раньше, на семинарах, поэтому внутри я уже была, а вот знаменитый сад видела только из окна.

2. Чтобы выбраться из вестибюля главного корпуса в сад, нам понадобилось взять у охранника ключ.
WP_20140312_005
Хорошо, с нами была Ксения, она была в белом халате (это главное), и ее там хорошо знают (она начальство). С ней нестрашно ходить, даже если на тебе нет белого халата.
В этом доме нет шпингалетов и оконных ручек, только дыры в рамах… Хотя нет, сейчас уже стеклопакеты поставили, так что можно самим окна открывать. В главном коридоре уж точно.

3. Со стороны сада клиника выглядит вот так. Изящное симметричное здание с двумя крыльями. Оно немного обезображено поздними пристройками. Все-таки сейчас здесь находится в четыре раза больше больных, чем при Корсакове, нужны помещения.
WP_20140312_001

4. При мужском отделении сохранился отсек для буйных мужчин с маленьким садиком. Точнее при Корсакове это был сад для буйных мужчин. Теперь это отделение наркологии и сад для привилегированных пациентов. Так сказать VIP корпус.
WP_20140312_009

5. Это вход в «буйное» мужского отделения.
WP_20140312_016

6. Вот такой Корсаков есть в маленьком садике.
WP_20140312_015
Мужское отделение более творческое, чем женское — художники, фотографы, все дарят свои работы клинике. Жаль, что в отделение не пускают. Это нарушение покоя пациентов и их конфиденциальности. Мы не пошли.

Корсаков в садике несколько отличается от официального.

7.
Скульптор Меркулов. В клинике не лежал… наверное.

8. Маленький садик
WP_20140312_014

9. Мужское отделение. На первом этаже простые палаты. Второй этаж считается санаторным. Но это не санаторий в прямом понимании. Просто там, наверное, режим послабее. Так что Есенин лежал не в санатории, а просто на втором этаже.
WP_20140312_003

10. Это не клен, это дуб. Все деревья сада срубили еще до войны, так как дров не было. Поэтому сад не такой регулярный, как на плане Морозовской клиники конца 19 века, да и осталась от него половина, а то и меньше. Не сохранилось деление на сады мужчин и женщин, на сад спокойных и беспокойных больных. Зато там есть волейбольная площадка, где врачи и пациенты играют. Не очень, конечно, по честному, под нейролептиками попробуй поиграй.

WP_20140312_006

11. Женское отделение. Маленького садика не сохранилось.
WP_20140312_002

12. Ключик открывает вот такую дверку. Нам пора обратно, на свою сторону.
WP_20140312_013

Если кому интересно, окна Есенина выходили не в сад, а в огород, там сейчас как раз стоит официальный памятник Корсакову. Так говорят местные старожилы.

13. Крайние два окна на втором этаже.

Вообще я не очень люблю эту тему про Есенина и клинику, но она там так и летает в воздухе. Потом это такой официальный пациент, про которого все знают и можно открыто говорить. Про Врубеля уже не так. И поэтому окон Врубеля я не покажу.

Что-то я внутри не поснимала. Народу было много, неудобно. Там вообще без халата неудобно. Даже африканские студенты чувствовали себя уютнее, чем мы без белых халатов.

Нам пора уходить. Мы берем пальто из гардероба. «Музей здесь надо делать! Му-зей!» — заявляет нам нянечка-гардеробщица. «Разбазариваем такое здание! Надо чтобы люди видели вот эту красоту! Му-зей надо делать!» На мои уверения, что здание построили для больных, и слава богу, оно используется по назначению, она только досадливо машет рукой. Потом вступает охранник и, показывая на сводчатые потолки вестибюля, заявляет, что это раньше была церковь и место тут «намоленное». Тут меня уже утаскивают за рукав. Стены тут не только лечат, как говаривал Корсаков, иногда и наоборот… Вот сходишь в такое место, и как будто оказался по ту сторону чего-то. Уже не так смотришь на мир, по-другому. И некоторые вещи, которые там услышал, не хочется из этих стен выносить, как будто на нашей стороне они свернутся как опавшие листья в саду.

ул. Погодинская, дом 22, 20, 18

фото из журнала paleog 1891 год

А это то, что я сегодня смогла сфотографировать. То ли у меня фотик некудышный, то ли деревья выросли и все загородили. Одно понятно, дом 22 приобрел странную пристройку. А вот интересно, это те же самые деревья или уже послевоенные?

Тот самый дом

Назвала «Городская усадьба», а это не она. Остальное смотрите в комментах 🙂

Я-таки добралась до того домика на Погодинской улице (22С3)

К моему удивлению он оказался обитаемым. И первым, кто меня встретил был кот.

И дворик такой уютный, а в том окне, которое на втором этаже в углу, я увидела молодого папу, который подбрасывал на руках ребенка. Вот, наверное, там хохот стоял.

Если это была усадьба, то от дома открывался чудный вид на Москва-реку.

И прощальный взгляд

летом его, наверное, совсем не видно за деревьями. Да и сейчас все время гаражи в кадр попадают.

upd http://paleog.livejournal.com/8003.html?view=15683#t15683 старые фото Погодинки

Первый апрель, мы в дураках

Кто помнит мою прошлую прогулку по Девичьему Полю, тот должен помнить, что сегодня я собиралась пробраться на территорию усадьбы под номером 22 по Малой Пироговской улице и сфотографировать объект 22С3, но меня постигла неудача. Когда я вышла из дверей клиники, шел проливной дождь, но я еще надеялась добраться до цели и пошла не на остановку троллейбуса, а в сторону усадьбы. По дороге обернулась и увидела…


Из журнала

Нет не это, а вот это

Вздохнув, я двинулась дальше и достигла усадьбы под номером 22 по Погодинской улице.

Свернула в ворота

Вот он, мой домик, розовый…

Но под ногами была вот такая картина

А на голову лились потоки дождя, превращаясь под ногами в каток, и я повернула обратно. «Да ну его на фиг», — подумала я, как тот кузнец из анекдота, который должен был изображать веру в будущее. — «Завтра еще раз схожу!» Должна же у меня быть какая-то радужная перспектива в виде хорошей погоды, а не маячившая в конце лужи возможность оказаться на больничной койке с гипсом на ноге. Да и до койки бы я не дожила, меня Леха бы раньше убил. Упасть еще раз — это слишком. Пока я дошла до дома, я окончательно уверилась, что жизнь в гареме какого-нибудь султана в стране, где температура не опускается ниже + 10 градусов, несопоставимо лучше, чем проживание в Москве ранней весной. И я даже уже собралась принимать мусульманство и писать письмо, если не турецкому султану, то хотя бы египетскому правительству и обещать не ходить в купальнике по главной улице, а носить закрытую одежду и хиджаб.
Только чтобы обязательно с Лешкой.

Утром на Девичьем

Каждое утро я провожу на Девичьем поле, и вот, наконец, решила прогуляться по Малой Пироговской улице, а заодно и найти домик доктора Снегирева на Плющихе.
Конечно первое, что я нашла на бывшей Пироговской, а сейчас Погодинской улице была Погодинская изба,

а рядом посольство Ирака, которое скорее всего раньше и было домом Погодина пока в него не попала бомба.

Белая башня Девичьего поля.

Бывший клуб завода Каучук,

а точнее конструктивизм Мельникова.

Это местный трущобный конструктивизм

Это просто местный трущобный дом по Большому Саввинскому переулку (а дома Снегирева все нет и нет)

в Труженниковской переулке я встретила замечательного дядечку, который, поймав мой заинтересованный на окружающей архитектуре взгляд, рассказал мне какой дом украл Ельцин у ветеранов-афганцев, какой дом украл Лужков у местных жителей (раньше-то был замечательный сквер при клубе Каучук со скамейками и дорожками, а теперь стоит дом, вокруг забор, никому нельзя). Дальше я уже впрямую спросила, где дом доктора Снегирева, и тогда местный дядечка рассказал мне как пройти к домику, и по секрету сказал, что раньше он принадлежал армейской разведке, и там была явочная конспиративная квартира для нужд армейской разведки. И чтобы вы «не думали, что это просто треп», дядечка этот полковник запаса этой самой разведки. Тут и сказочки конец, а кто слушал молодец, вот я слушала и мне дядечка-разведчик дал шоколадку «Аленка», а вам я так уж и быть покажу фотки домика.

И бонусом, для тех, кто досмотрел до конца — Пушкин, собственной персоной. Александр наш Сергеевич, куда ни пойдешь, он в сугробе притаился, потому что он — наше все и наше везде.

Зима в душе

Наверное, этот рассказ можно считать продолжением вот этого рассказа
Сегодня 10 октября — день психического здоровья. Этот день психические больные считают своим. У нас в центре всегда был концерт, который они готовили своими силами.

Итак…

«Теперь я буду писать о зиме…»
Есенин из разговора с Наседкиным

Не прошло и ста лет с тех пор, как Софья Андреевна Толстая уехала в Ясную Поляну и покинула уютную и не очень любимую усадьбу в Хамовниках. А уже в 1925 году у соседних с усадьбой ворот клиники оказалась ее внучка – Софья Андреевна Толстая-Есенина.

Софья Андреевна Толстая — последняя жена Сергея Есенина. В перекидном дневнике за 1925 год, который лежал у нее на столе, есть запись: «26 ноября. Четверг. Сергей лег в клинику. В 4 ч у него». С тех пор «У него», «у Сергея» продолжается на каждом листочке календаря.
Лечь в клинику было непростым решением для поэта, и ему предшествовало множество событий. Друзья, вспоминавшие последний есенинский год, описывали тяжелое душевное состояние, которое часто овладевало Есениным: страх смерти, слежки, галлюцинации.
Муж Кати (сестры Есенина), Василий Наседкин вспоминал: «Пьяный, Есенин стал невозможно тяжел. От одного стакана вина он уже хмелел и начинал «расходиться». Бывали жуткие картины. Тогда жена его Софья Андреевна и сестра Екатерина не спали по целым ночам. Однажды я был свидетелем его бредового состояния. У Есенина начинались галлюцинации».


на этой фотографии стоят А.Сахаров, Шура — младшая сестра Есенина, Василий Наседкин и Есенин, сидят Катя и Соня.
Чтобы получился парный портрет Есенина и Толстой, его вырезают из этой фотографии.

Поэт Николай Тихонов, встретивший Есенина в Тифлисе, вспоминал: «Гуртовщики за соседним столом чокнулись и разбили стаканы. Осколки стекла, зазвенев, упали к ногам Сергея. И вдруг лицо его переменилось. Он прервал стихи и замолчал. Потом сказал как бы нехотя:
— Ты не знаешь, я не могу спать по ночам. Раскроешь окно на ночь — влетают какие-то птицы. Я сначала испугался. Просыпаюсь — сидит на спинке кровати и качается. Большая, серая. Я ударил рукой, закричал. Взлетела и села на шкап. Зажег свет — нетопырь. Взял палку — выгнал одного, другой висит у окна. Спать не дают. Черт знает — окон раскрыть нельзя. Противно — серые они какие-то…»
Мариенгоф с беспокойством пишет:
«У Есенина страх – кажется ему, что всякий или его обкрадывает, или хочет обокрасть. Несколько раз на дню проверяет чемоданные запоры. Когда уходит, таинственно шепчет мне на ухо:
— Стереги, Толя!.. В комнату – ни-ни! Никого!.. Знаю я их, с гвоздем в кармане ходят».

Близкие несколько раз пытались уговорить его лечь в санаторий или клинику.
Наседкин вспоминал: «Галя уговорила его отдохнуть в одном подмосковном санатории. Дня четыре она и Екатерина хлопотали в Мосздраве. Наконец, путевка получена, санаторий осмотрен; все хорошо. Но в последний момент Есенин ехать не захотел».
Возможно, у Есенина не было паранойи, а были основания бояться преследования. Во второй половине 1920-х году начались аресты крестьянствующих поэтов. По обвинению в заговоре расстреляли А.Ганина, с которым Есенин дружил, они вместе плавали на Соловки, они вместе ухаживали за Зинаидой Райх.
Возможно, Есенин бежал на Кавказ, опасаясь ареста. Но это не исключает того, что ему было показано лечение в клинике. Он был болен, и это не просто слова из его стихотворения.
Летом 1925 года была свадьба. Софья Толстая писала матери из Баку: «Вот странная у меня жизнь сейчас — все зависит от одного единственного — пьет ли Сергей. Если он пьет — я в таком ужасе и горе, что места себе не нахожу. И все так черно кругом. Потому что знаю, что он погибнет. А когда он не пьет, то я так счастлива, что дух перехватывает».

Возвращение из Баку было из разряда «в ужасе и горе». Есенин подрался в поезде с неким А.Рогой, тот подал в суд, а если верить Наседкину «Больше всего Есенин боялся… милиции и суда».

Тут Кате и удалось уговорить брата согласиться на госпитализацию в клинике Корсакова, главным врачом тогда был Ганнушкин, и, благодаря ему, при больнице был организован санаторий. Скорее всего, просто несколько палат считались санаторными, двери не запирали, но пригляд и уход были. Туда и уговорили лечь Есенина.
В карточке написали «белая горячка, галлюцинации». Врач определил «ярко выраженную меланхолию». По нашему говоря, депрессия.

Конечно, с одной стороны это спасало Есенина от ареста. Ганнушкин выдал ему справку: «Больной С.А.Есенин находится на излечении в психиатрической клинике с 26 ноября с/г по настоящее время, по состоянию своего здоровья не может быть допрошен в суде».

Но болезнь-то была, да и обстановка клиники удручала:

И вот: синенький глазок в потолке. Узкая кровать с серым одеяльцем. Теплые стены. И почти спокойные руки, брови, рот.
Есенин говорит:
— Мне очень здесь хорошо… только немного раздражает, что день и ночь горит синенькая лампочка… знаешь, заворачиваюсь по уши в одеяло… лезу головой под подушку… и еще — не позволяют закрывать дверь… все боятся, что покончу самоубийством.
По коридору прошла очень красивая девушка. Голубые, большие глаза и необычайные волосы, золотые, как мед.
— Здесь все хотят умереть… эта Офелия вешалась на своих волосах.
Потом Есенин повел в приемный зал. Показывал цепи и кандалы, в которые некогда заковывали больных; рисунки, вышивки и крашеную скульптуру из воска и хлебного мякиша.
— Смотри, картина Врубеля… он тоже был здесь…
(А.Мариенгоф)

И каждый день приходила его Софья Андреевна.
27 ноября. Пятница. В 1 ч у Сергея.
28 ноября. Суббота. В 4 ч у Сергея.
29 ноября. Воскресенье. У Сергея с Катей, Шурой и Наседкиным.
30 ноября. Понедельник. В 1 ч У Сергея. У доктора. В 4 ч у Сергея.
1 декабря. Вторник. У Сергея. Трудный день.
2 декабря. Среда. 1-й разговор о расхождении.
3 декабря. Четверг. Радимов у Сергея.
4 декабря. Пятница. У Сергея
5 декабря. Суббота. У Сергея. Мир опять.
11 декабря. Пятница. У Сергея.
14 декабря. Понедельник. Сергей у нас.
18 декабря. Пятница. К Сергею.
19 декабря. Суббота. Сергей у нас.

Она не была красавицей, она не была любима. Она просто хотела немножко побыть бабушкой, побыть рядом с писателем. Не осталась с Пильняком, ушла к Есенину. Конечно, хотелось вот так.

Так не получилось. Но благодаря ее стараниям, ее скрупулезным записям осталось много рукописей, которые вошли в Собрание Сочинений. Привычная в семье работа с «наследием» спасла многое из того, что разбросал по Москве и Питеру Есенин. Да, была еще Бениславская, но она была не единственная.

Есенин сбежал из клиники на 25 день, ушел от жены. Он просто пришел домой за чемоданом, и уехал в Ленинград, ото всех уехал, навсегда уехал. И даже неважно как он умер, важно, что жилось ему этот последний год очень плохо и страшно, и тоскливо.

А еще были стихи. Зимние. Много. Что виделось за окном, что помнилось, то и писалось:

Любить лишь можно только раз.
Вот оттого ты мне чужая,
Что липы тщетно манят нас,
В сугробы ноги погружая.

Ведь знаю я и знаешь ты,
Что в этот отсвет лунный, синий
На этих липах не цветы —
На этих липах снег да иней.

Липы в них те самые, которые помнила другая Софья Андреевна, те липы вдоль которых гуляли Лев Толстой и Сергей Корсаков, беседуя, размышляя.

Буря воет, буря злится,
Из-за туч луна, как птица,
Проскользнуть крылом стремится,
Освещая рыхлый снег…

Эти строчки помнят друзья. Строчки были, а стихотворения не было. Есенин увез рукописи, и они пропали… У него было 25 относительно спокойных дней, окно, сад за окном.
А знаете, в саду очень много кленов, и перед входом кленовая аллея. «Клен ты мой опавший» Есенин тоже написал здесь. Грустно ему было, одиноко. Тяжелая штука эта самая депрессия.

Толстые и их соседи

Недавно гуляли с друзьями по Девичьему полю, зашли в Корсаковку, сидели на лавочке рядом с клиникой под кленами, которые раньше были аллеей. Потом мы побрели вдоль высокого краснокирпичного забора. Составить себе представление о знаменитом саде клиники можно по кронам деревьев, которые уже сильно возвышаются над красными кирпичами. Забор кончился, и мы шли мимо хрущевок, детских площадок, полисадничков – все они стоят на территории сада, который принадлежал семейству Толстых, которые жили здесь с 1882 года.


Сад хамовнической усадьбы. Осень.

Усадьбу в Долго-Хамовническом переулке Толстой купил в июле 1882 года у коллежского секретаря Ивана Александровича Арнаутова. Вот что пишет об этом в своих воспоминаниях Анна Васильевна Левицкая, одна из Олсуфьевых, когда-то огромный участок земли между Олсуфьевским и Долго-Хамовническими переулками принадлежал Олсуфьевым:
«Однажды, летом 1880 года, Толстой, обедая у нас, сказал, что он с ужасом думает и не может себе представить, как живя в Москве, ему придется ходить по мостовой, которую он терпеть не может. Когда он заявил об этом, мой отец сказал Толстому: возьмите дом рядом с нашим садом в Хамовническом переулке. Оттуда Вы сможете постоянно ходить гулять на Воробьевы горы, ни разу не ступая на мостовую, переходя из Вашего сада в наш сад. После обеда мы повели Толстого осматривать этот дом. Пройдя через наш сад, мы, отодвинув одну доску в нашем заборе, очутились в саду купца Арнаутова.
Льву Николаевичу очень понравился как дом, так и сад, и мы вскоре узнали, что он приобрел это имущество».


Сад хамовнической усадьбы. Отам даже каток заливал.

Олсуфьевы и Толстые недолго были соседями, усадьбу Олсуфьевых купила Варвара Алексеевна Морозова, и вместо старомосковского барского дома появилась психиатрическая клиника. Похоже Толстой не сильно расстроился, соседство с клиникой было интересным и познавательным. Толстой стал частым гостем клиники. Они подружились с Сергеем Сергеевичем Корсаковым и проводили время в неспешных разговорах, прогуливаясь по саду.
Говорили, что Толстой «приходил сюда из-за интереса к психиатрии и еще потому, что временами находил свою супругу, Софью Андреевну, душевнобольной и надеялся проконсультироваться по сему тонкому вопросу с корифеем медицины». В то время Софья Андреевна в свою очередь считала графа не совсем здоровым и не препятствовала его разговорам с психиатром.
«Идеи новые Льва Николаевича испортили мою жизнь и жизнь моих детей: и сыновей и дочерей. Ломка всей их юной жизни сильно повлияла и на их душевную и на физическую жизнь», — писала Софья Андреевна в записках «Моя жизнь» .


Софья Андреевна и Лев Николаевич

Существует много легенд и историй, связанных с этим соседством. Корсаков говорил, что Лев Толстой отдал часть своего сада клинике, но с условием, что он может прогуливаться там, когда захочет: в заборе была калитка. Но в воспоминаниях Софьи Андреевны, и старших детей нет об этом ни слова. Красно-кирпичная стена поворачивает, проводя четкую границу между имениями.
Дочь Толстого Татьяна Львовна Сухотина-Толстая писала: «Отца очень интересовали сумасшедшие. При любой возможности он их внимательно наблюдал. Он говорил, что безумие – это эгоизм, доведенный до своего предела». Однажды Толстой посетил гипнотический сеанс, который проводили в клинике.


Сеанс гипноза, Рихард Берг 1884

После он записал в дневнике, что гипнотическое состояние у взрослого – как раз то, в котором обычно, нормально пребывает ребенок: полное, безграничное доверие к жизни и другому человеку, совершенная, абсолютная вера…
А доктору Корсакову, заметил Толстой, его пациенты так верят и без гипноза, потому что особо хороший он человек, умеет всецело проникнуться душой своего собеседника и вселить в нее мир и покой, даже если тот пребывает в бреду и болезненно возбужден…

Татьяна Толстая

Зато когда Репин выставил полотно «Поприщин» на сюжет «Записок сумасшедшего» Н.В.Гоголя, Толстой подошел к нему со всем знанием дела: «Сегодня папа хвалил «Сумасшедшего» Репина, — писала Татьяна Толстая, — И, по-моему тоже, это замечательная вещь. Как натурально, живо и правдиво! А как написано! Репин – и мастер и художник».


«Поприщин» И.Репин

Сад, из-за которого и была куплена усадьба, точно описан в рассказе Софьи Андреевны Толстой «Ванечка»:
«В отдаленном переулке Москвы стоит желтый деревянный дом среди большого сада с липовой аллеей, курганом, беседкой и даже яблонями. В этом саду особенно хорошо весной: сирень цветет, дорожки посыпаются песком, кое-где краснеют тюльпаны и цветут душистые нарциссы. Рядом с этим садом, за забором еще сад, еще больше и красивее».
О саде пишет и Татьяна Львовна Сухотина-Толстая:
«Сад нашего московского дома граничил с большим парком клиники для душевнобольных. Только забор разделял их. В его щели мы могли видеть, как по аллеям гуляют больные. С некоторыми из них мы познакомились. Они нам протягивали цветы, а когда смотрители за ними не наблюдали, мы беседовали с ними. (…) Однажды одному душевнобольному удалось сбежать из клиники, и он спрятался в нашем саду. Смотрители бегом примчались к нам и, получив разрешение осмотреть сад, стали шарить во всех углах. Наконец они нашли несчастного, скрывавшегося за деревом».

В мемуарах «Зарницы памяти» можно прочитать и историю о посещении Толстым с дочерью Татьяной спектакля, который устраивали пациенты корсаковской клиники.

«Однажды вечером Корсаков пригласил нас на представление, где актерами и зрителями были сами больные. Спектакль прошел с успехом. Было сыграно несколько маленьких сцен. Нельзя было подумать, что ро¬ли исполняют душевнобольные. Но о зрителях этого нельзя было сказать. Помню, одна молоденькая девушка, сидевшая вблизи меня, не могла удержаться от смеха. Ее лицо багровело от натуги, но смех овладевал ею, и в зале раздавался безумный, пугающий хохот, напоминающий скорее рыдания. Другие зрители бормотали что-то сквозь зубы. Некоторые, сидевшие между смотрителями и санитарами, зло посматривали то вправо, то влево, не обращая внимания на сцену.
Во время антракта несколько человек подошли к моему отцу и заговорили с ним. Вдруг мы увидели бегущего к нам больного с черной бородой и сияющими за стеклами очков глазами. Это был один из наших друзей.
— Ах, Лев Николаевич! — воскликнул он весело. — Как я рад вас видеть! Итак, вы тоже здесь! С каких пор вы с нами?
Узнав, что отец здесь не постоянный обитатель, а только гость, он был разочарован.

Соседство это тесно связано с младшим сыном Толстых Ванечкой. Сохранился рассказ Софьи Андреевны Толстой «Ванечка. Истинное происшествие из его жизни», рассказывающий о дружбе Ванечки и пациента клиники Морозовой. Ванечка был слабым ребенком, часто болел. По словам Софьи Андреевны это был очень набожным, трогательным: «…Ванечка, любимый всеми, худенький, бледный курчавый мальчик, с золотистыми волосиками, очень умными, ласковыми глазками и весь легонький, воздушный и веселый». О Ванечке вспоминает и Татьяна Толстая: «Ваня был полон любви и ласки ко всем окружающим».


Ванечка

Рассказ «Ванечка» был написан после ранней смерти мальчика. Он умер от скарлатины в 1885 году, и его смерть стала настоящей трагедией семьи Толстых.
В рассказе, напечатанном в 1910 году графиня описывает дружбу Ванечки и пациента клиники, тот был «…немного седой, но с добрыми и очень грустными глазами». Сын Толстых и пациент переговаривались через дырочку в заборе всю весну, дарили друг другу подарки: «Домашние и няня уже не мешали Ванечке знакомству с больным через забор. Дурного ничего от этого не было, а хорошего много», — пишет Софья Андреевна. Настало время ехать в Ясную Поляну, и Ванечка пошел попрощаться со своим приятелем. Пациент передал письмо матери своего маленького друга:
«Сударыня, уезжая, я хотел вам сказать, что я скорбел душой, тосковал и оплакивал своего единственного умершего сына и помешался от горя. Я думал, что возврат к жизни мне был невозможен. Теперь я здоров и не доктора исцелили меня, но Бог послал мне утешением вашего Ванечку. Да благославит Господь вашего малютку сына и весь ваш дом. Прощайте. И.Т.»
«…под влиянием нежности моего маленького брата в душе больного вновь пробудилось желание жить» — пишет Татьяна Львовна в заметках «Зарницы памяти». В 1901 году Толстые уезжают в Ясную Поляну.
За год до этого умер Сергей Сергеевич Корсаков.
После смерти С.С.Корсакова клинику возглавил В.В.Сербский.

Кожвен на Девичьем

В феврале 1895 г. на Девичьем поле открылась построенная на средства Г.Г.Солодовникова клиника кожных и венерических болезней (60 коек). Была она оборудована по последнему слову тогдашней науки и техники и по праву считалась Меккой российской дерматологии. Это было одно из первых в России медицинских учреждений, объединивших кожные и венерические заболевания, выделившее их из курса общей медицины.

Почитав о меценатах клиник на Девичьем Поле, об их грустных, порой трагичных причинах давать деньги на клиники и их развитие, невольно начинаешь искать у Солодовникова наличие больных родственников или симптомы страшного заболевания. Однако дело было в другом.

Гаврила Гаврилович Солодовников, вышедший из семьи серпуховских купцов и к неполным двадцати годам уже московский первой гильдии купец, а к неполным тридцати — потомственный почетный гражданин, а к неполным сорока — мультимиллионер, был самым излюбленным героем московских анекдотов и сатирических куплетов.

Получив от отца наследство, одну четвертую долю (остальное пошло другим детям серпуховского купца третьей гильдии), Гаврила Гаврилович перебрался в Москву и явил чудеса предприимчивости и оборотливости.

Однако будучи удачливым предпринимателем Солодовников был еще и тем самым «пыляевским» чудаком и оригиналом, которых так любит и подмечает Москва.

Про Гаврилу Гавриловича было точно известно, что он, имея капитала больше десяти миллионов рублей: а) по дому ходит в заплатанном халате; б) питается на два гривенника в день, причем на обед неизменно просит подать вчерашней гречки (полкопейки за порцию); в) ездит в экипаже, на котором в резину обуты лишь задние колеса, утверждая, что кучер «и так поездит»; и г) что на рынке продавцы стараются следить за ним с удвоенным вниманием, ибо он, если повезет, вполне может стянуть, например, яблоко у разносчика.

На каждое Солодовниковское дело: покупка ли пассажа на Петровке, постройка театра или шикарной мраморной лестницы в консерватории, московские острословы отзывались куплетами, карикатурами и байками. Он был удачной мишенью для насмешек еще и потому, что был он купеческого сословия и иска о защите чести и достоинства подать не мог. Такие иски принимались только от дворянства.

Вот и решил Гаврила Гаврилович Солодовников стать дворянином.

Для человека с состоянием в несколько миллионов рублей задача была совсем несложная: нужно было просто помочь городу. После постройки или обустройства чего-либо, о чем просила городская управа, желающий получить титул писал прошение на высочайшее имя и оно удовлетворялось.

И тут судьба опять сыграла с Гаврилой Гавриловичем злую шутку. Явившись в 1894 году в управу, он заявил, что хотел бы построить для города какое-нибудь полезное заведение. Городское начальство заявило, что городу сейчас ничто не нужно так сильно, как венерическая больница. Как раз в это время на Девичьем поле начал строиться Клинический городок Московского Университета, и остальные клиники были уже «разобраны». Тонкость ситуации заключалась в том, что по законам того времени подаренному городу объекту присваивалось имя дарителя. Солодовников был не готов к тому, чтобы его имя красовалось над входом в кожно-венерологическую клинику. Гаврила Гаврилович отказался. Он и во второй раз ходил в управу, и в третий, ответ был прежний — Клиника. Делать нечего, и Солодовников выделил деньги на строительство.


Клиника кожных и венерических болезней. Вид со стороны Б.Пироговской улицы.

Клиника явилась образцом тогдашней медицинской науки в области дерматологии, ее признали лучшей в Европе. Гаврила Гаврилович милостиво просил начальство не присваивать больнице его имя. Начальство согласилось. Спустя некоторое время Солодовников за подарок городу получил орден и прописался в дворянской книге.

Так Москва получила Клинику кожных и венерических болезней, а Г.Г.Солодовников — честь и достоинство.

Большая Пироговская, дом 4
«Большая Пироговская, дом 4» на Яндекс.Фотках

Первым профессором клиники был Алексей Иванович Поспелов, выдающийся московский российский дерматолог.


А.И.Поспелов

В 1875 г. он составил проект «О мерах, необходимых для уменьшения и предотвращения сифилиса в Москве». В 1883 г. утвержден составленный Поспеловым устав Долгоруковской школы для акушерок, изучающих сифилис при Мясницкой больнице, более известной под именем Поспеловых курсов; в 1885 году больница причислена к клиникам университета. В 1887 г. по его проекту реорганизован надзор за проституцией. В 1891 г. он основал «Московское Венерологическое и Дерматологическое общество», занявшее выдающееся место в ряду европейских обществ этого рода. Его стараниями собран богатый музей кожных и венерических болезней, пожертвованный университету в 1892 г.
Музей существует и по сей день. Это уникальный муляжный музей, насчитывающий более 2000 восковых слепков с изображениями различных кожных и венерических болезней. По качеству и количеству экспонатов муляжный музей клиники является национальным сокровищем, не имеющих себе равных в нашей стране. Муляжи музея клиники неоднократно были отмечены премиями на международных дерматологических форумах. Музей был создан трудом первых в России художников-муляжистов Фивейских.

Я уж не стала сюда вставлять. Вот кому интересно ссылка http://www.herpes.ru/her/pat/hhv8/1.htm

О Солодовникове http://www.ogoniok.com/archive/2003/4824/45-60-62/

Хочу добавить, что здание клиники очень интересное с двойными дверями в кабинеты, крашенными полами, переходами, лестницами. В нем снимали сериал «Девять месяцев».

Институт им.А.П.Шелапутиной

О создании Акушерской и гинекологической клиники я уже писала.

Однако в начале 90-х годов XIX века встал вопрос о недостаточной подготовке гинекологов и тогда в 1893 году на средства П.Г.Шелапутина был заложен Гинекологический институт или Института усовершенствования гинекологов им.А.П.Шелапутиной. Он занял угол Большой Пироговской улицы и Олсуфьевского переулка. Архитектором института был Р.И.Клейн.

П.Г.Шелапутин — известный московский благотворитель и меценат, основатель Балашихинской мануфактуры. На рубеже XIX и XX веков говорили: "Богатый, как Шелапутин" или "угостить по-шелапутински".


П.Г.Шелапутин

На средства П.Г.Шелапутина в Москве было построено "несколько школ, ремесленных училищ, реальное училище, гимназию, мужской педагогический институт, женскую учительскую семинарию, приют для увечных сирот". На всех этих зданиях красовалась надпись: «Посильный дар родине», чей это дар упомянуто не было.

Интересно, что Институт Шелапутин создавал имея в виду именно доктора В.Ф.Снегирева . В каждой клинике был определен главный врач, но это был особый случай.


В.Ф.Снегирев

Ещё будучи молодым человеком, Павел Григорьевич плыл однажды на пароходе, где обратил внимание на юнгу, который был чем-то сильно расстроен. Юноша рассказал, что хочет учиться «на врача», но из-за отсутствия средств не может осуществить мечту. Это и был Снегирёв. Павел Григорьевич забрал его к себе, дал образование, послал учиться за границу. В.Ф.Снегирев стал профессором Московского Университета, главным врачом акушерской и гинекологической клиники, выдающимся доктором.

Павел Григорьевич Шелапутин был также председателем Попечительского совета института, регулярно выделял средства на его содержание. Кроме того, по его инициативе при клиниках Московского университета было учреждено Благотворительное общество помощи бедным больным, престарелым слушателям, сиделкам и их семьям. Павел Григорьевич состоял почётным членом этого общества, он внёс крупный вклад для его основания и был казначеем этого общества.

Гинекологическому институту П.Г.Шелапутин присвоим имя своей матери Александры Петровны Шелапутиной. В 1851 году она осталась вдовой с шестью детьми на руках, младшему тогда было 4 года, самой Александре Петровне — 32 года. Она не опустила руки, занималась детьми, их воспитанием, образованием, вышла второй раз замуж. Вторым мужем Шелапутиной стал Д.П.Калашников, который принимал активное участие в воспитании детей. Дочери удачно вышли замуж, молодые люди возмужали, женились. У самого П.Г.Шелапутина было пятеро детей, но все они умерли раньше отца. Потеря жены и детей сыграло, возможно, были причиной столько щедрого меценатства. Около 8 миллионов, если не больше потратил Петр Григорьевич на благие дела.

Помимо великолепного здания П.Г.Шелапутин пожертвовал Институту гинекологии капитал в 100000 рублей, позволивший этому учреждению стать одним из лучших в Европе в данной области. И впоследствии Павел Григорьевич не забывал об Институте – он пожертвовал профессору В.Ф.Снегиреву 40000 рублей на покупку нового лекарственного средства – радиоактивного радия для лечения больных.

К 1903 году вся нечетная сторона Трубецкого переулка была застроена шелапутинскими зданиями.

На углу с Оболенским переулком находилась 8-ая мужская гимназия с пансионом на 80 воспитанников (архитектор Клейн). 25 ноября 1901 года в гимназии осветили храм во имя св. Григория Богослова в память сына Шелапутина — Григория. Рядом с гимназией — здание бывшего Педагогического института (№ 16). Сейчас в нем располагается военная прокуратура. Институт был открыт в 1911 году, при нем были музей и реальное училище. Комплекс построек возведен архитектором Клейном в честь другого сына Шелапутина — Анатолия.

После Великой Отечественной войны для клинического Института акушерства и гинекологии им.В.Ф.Снегирева при Академии им. И.М.Сеченова на Девичьем поле переехал в более крупное здание, а в освободившемся здании разместился Институт по изысканию новых антибиотиков им.Г.Ф Гаузе Российской Академии медицинских наук.


"Олсуфьевский переулок" Художник Филипп Кубарев

Со временем имя Шелапутина забылось. Уже никто не говорит "шелапутинская щедрость", его не помнят, как помнят Морозовых и Мамонтовых, а ведь это был один из достойнейших людей своего времени.

На закате этот купол очень хорош. Жалко будет, если его закроют.

О Шелапутиных