Загадочная девушка из романа Переса-Реверте «Клуб Дюма»…

— А все эти архангелы? — заговорила Ирэн Адлер, впрочем, возможно, это была ее тень. В тоне звучали пренебрежение и обида; Корсо уловил эхо с силой выпущенного из легких воздуха, так что получился вздох презрения и отчаяния. — Они такие красивые, такие совершенные. И такие дисциплинированные — прямо как нацисты.

Иллюстрация Г.Доре к книге «Потерянный рай» Мильтона

В этот миг она выглядела не такой уж и юной. Она несла на плечах вековую усталость — мрачное наследство, чужие грехи. И он, изумившись и растерявшись, не узнавал ее. В конце концов, подумал Корсо, может быть, ни одну из двух не стоит считать настоящей: ни тень на покрывале, ни фигуру, закрывающую свет.
— В Прадо есть одна картина… Помнишь, Корсо? Мужчины, вооруженные ножами, пытаются выстоять против всадников, которые рубят их саблями. Я всегда воображала, что у падшего ангела, когда он взбунтовался, были точно такие же глаза, такой же потерянный взгляд, как у тех несчастных с ножами. Храбрость отчаяния.


Восстание на Пуэрта дель Соль 2 мая 1808 года Ф.Гойя

Тем временем она чуть сдвинулась с места, всего на несколько сантиметров, но тень ее при этом быстро метнулась вперед и приблизилась к тени Корсо, словно действовала своевольно, по собственной прихоти.
— А что ты-то об этом знаешь? — спросил он.
— Больше, чем хотелось бы.
Теперь тень девушки накрывала собой все фрагменты книги и почти соприкасалась с тенью Корсо. Он инстинктивно отшатнулся, чтобы две тени на кровати разделяла хотя бы узкая полоска света.
— Вот, вообрази, — говорила она все так же задумчиво, — самый прекрасный из падших ангелов, один в пустом дворце, плетет свои козни… Он добросовестно отдает все силы рутинным делам, которые сам бесконечно презирает; но они по крайней мере помогают ему скрыть отчаяние. Поражение. — Девушка засмеялась тихо, безрадостно и так, словно смех ее доносился откуда-то издалека. — Ведь он тоскует по небесам.

— Хуже пришлось тем, кто за ним последовал. — Корсо не сразу сообразил, о ком она вела речь. — Тем, кого он, падая, увлек за собой: воинам, вестникам, служившим ему по должности и призванию. Некоторые из них были наемниками, как ты… И многие даже не поняли, что в тот миг сделали выбор между подчинением и свободой, между лагерем Создателя и лагерем людей; они просто пошли за своим командиром — на бунт и на поражение, потому что привыкли выполнять приказы не рассуждая, и еще — они были старыми верными солдатами.

— Да, они пошли за ним, как десять тысяч греков за Ксенофонтом (*93), — пошутил Корсо.
Она помолчала. Как будто ее изумила точность сравнения.
— Кто знает, — прошептала она наконец, — может, они, разбросанные по свету, одинокие, все еще ждут, когда же командир велит им возвращаться домой.
Охотник за книгами нагнулся, чтобы достать сигарету, — и тотчас вновь обрел свою тень. Потом он зажег еще одну лампу — ту, что стояла на ночном столике, и темный силуэт девушки растаял, черты ее вернули себе ясность.

… Так давно, что ты и вообразить не можешь. И дело было очень тяжким. Я билась сто дней и сто ночей — без надежды на победу и пощаду… — Слабая, едва заметная улыбка мелькнула в уголке ее губ. — Только этим я и могу гордиться, Корсо: я сражалась до конца. И отступила, не показав спины, вместе с теми, что тоже падали с высот… Я охрипла, крича от ярости, страха и усталости… Потом, уже после боя, я поняла, что бреду по безлюдному голому полю; и была я так же одинока, как холодна вечность…

Светлые глаза неотрывно смотрели на него. Она снова казалась очень молодой.
— Это так трогательно, — заметил Корсо, — старые солдаты, бредущие в поисках моря…
Она захлопала глазами, и ему почему-то подумалось, что теперь, когда на лицо ее падал свет, она перестала понимать, о чем он, собственно, толкует. Да и тени на кровати больше не было, а остатки книги стали просто обгорелыми клочками бумаги; стоит открыть окно, и поток ветра подхватит их и, кружа, развеет по комнате.

А потом была сцена на мосту и девушка спасла Корсо. Она ударила, нападавшего на Корсо, Рошфора. Очень ловко ударила, ногой с разворота.

— А где ты научилась таким штукам?
— Каким еще штукам?
— Я же видел, как ты его там, на берегу, — Корсо неуклюже повторил движение ее рук, — отметелила…
Она вяло улыбнулась, поднимаясь и отряхивая сзади джинсы.
— Как-то раз мне случилось биться с одним архангелом. Победил, правда, он, но кое-какие приемы я у него переняла.

Дюрер гравюра из «Апокалипсиса»

Из-за струйки крови на лице она выглядела совсем юной. Девушка повесила холщовую сумку себе на плечо и протянула руку, чтобы помочь Корсо подняться. И он поразился скрытой в этой руке силе. Кстати сказать, только теперь он почувствовал, что у него болит каждая косточка.
— Надо же! А я всегда считал, что оружие архангелов — копья и мечи.
Она откинула голову назад и втягивала носом кровь. Потом покосилась на него и с досадой бросила:
— Ты, Корсо, слишком часто разглядывал гравюры Дюрера. Вот в чем твоя беда!

Дюрер гравюра из «Апокалипсиса»

А ведь мы знаем только версию победителя, и поэтому вынуждены довольствоваться таким представлением о случившемся.

Прекрасный белокурый воин в нашей истории может быть только один. …в любом случае конечный результат один — вечное проклятие.

Что касается дьявола, то это сердечная боль Господа Бога, и только Его; ярость тирана, угодившего в собственные сети. История, рассказанная с позиции победителей.

Но, может быть, их было два? Два прекрасных белокурых воина…

Танго и немножко истории

— Ты меня удивляешь, профессор. — Она смотрела на него, не скрывая своего изумления. — Какая романтическая история… Не ты ли повторял, что воображение есть злейший враг исторической точности.

Альваро расхохотался от души:

— Считай, что это маленькая вольность, допущенная мной в твою честь во внелекционное время.

http://slow-reading.livejournal.com/12454.html

Менчу сравнивала любовь Альваро и Хулии с танго Por una cabeza Карла Гарделя. Танго о любви и игре. Его так любят кинематографисты. Уже четвертый фильм танцуют герои под музыку Гарделя. Хотя в первом они просто пели.

Фламандская доска

Я тут подумала, что в сообщество-то я пишу, а вот в собственный журнал забываю.
Я приглашаю вас почитать вместе со мной испанский детектив «Фламандская доска» А.Переса-Реверте. Я его уже читала, а сейчас решила, что стоит поиграть в игру, которую предлагает автор. Но не в шахматы, как играет главная героиня красавица Хулия, а в искусство. Картины, музыка, литература. Книги Переса-Реверте полны звуков, живописи, гравюр. Читать текст и не видеть их — лишать себя удовольствия. Так вот, я предлагаю вам получить удовольствие от чтения. В день — по главе, или реже, просто я уже прочитала четыре, и вам придется меня догонять.

Первая глава. Секреты мастера ван Гюйса.

Отступив на два шага, Хулия еще раз окинула взглядом всю картину. Да, без сомнения, то был подлинный шедевр.
Хулия разделась и нырнула в душевую кабину, не закрыв двери, чтобы шум воды не заглушал музыку Вивальди. Реставрация фламандской доски для выставления на продажу сулила ей неплохой заработок. Всего несколько лет назад закончив учебу, Хулия уже обладала солидной профессиональной репутацией и считалась одним из лучших художников-реставраторов…

Дальше в моем сообществе музыка, живопись и никаких спойлеров http://slow-reading.livejournal.com/11364.html

Приключения Гека Финна

Приключение Гекельбери Финна и Джима. 1993 год. В роли Гека…

Хоббит Фродо Беггинс!

Он уже тогда курил

и дрался

Фильм снят в компании Уолта Диснея.

Надо посмотреть ))

Джойс «Сестры»

Мы дочитываем «Мертвые» из книги Джойса «Дублинцы»:

It was falling, too, upon every part of the lonely churchyard on the hill where Michael Furey lay buried. It lay thickly drifted on the crooked crosses and headstones, on the spears of the little gate, on the barren thorns. His soul swooned slowly as he heard the snow falling faintly through the universe and faintly falling, like the descent of their last end, upon all the living and the dead.

Закрываем книгу, переворачиваем и начинаем читать заново, с первого рассказа… «Сестры»

The Sisters

THERE was no hope for him this time: it was the third stroke. Night after night I had passed the house (it was vacation time) and studied the lighted square of window: and night after night I had found it lighted in the same way, faintly and evenly.

Один из переводчиков «Дублинцев» отметил слово faintly в последнем абзаце последнего рассказа и в первом абзаце первого. Джойс как бы закольцовывает роман. «Я пытался, — писал Джойс брату, — представить жизнь Дублина на суд
беспристрастного читателя в четырех аспектах: детство, отрочество, зрелость, общественная жизнь». Гармония — строго продуманная последовательность произведений, установленная самим писателем: «Сестры», «Встреча», «Аравия»
— рассказы о детстве; «Эвелин», «После гонок», «Два рыцаря», «Пансион» — о юности; «Облачко», «Личины», «Земля», «Несчастный случай» — о зрелости; «В день плюща», «Мать», «Милость божия» — рассказы об общественной жизни, их
сложная внутренняя, тематическая, идейная, интонационно-стилистическая связь друг с другом и с общим замыслом сборника. И наконец, озарение — художественный приговор. Озарение есть и в каждом рассказе (это концовка,
выделяющаяся из всего повествования особой ритмической организацией прозы), и во всем сборнике (рассказ «Мертвые», в котором тема физической и духовной смерти и духовного возрождения звучит особенно пронзительно).

Итак, жизнь Дублина, дублинцев: детство, отрочество, зрелость, старость и смерть, а потом опять и опять.

Читаем «Сестры» http://lib.ru/DVOJS/dublincy.txt

«Сердце тьмы», или путь во мрак

«Сердце тьмы» Конрада оказалось сложным и страшным. Но теперь я уж точно посмотрю «Апокалипсис сегодня». Путешествие вглубь темной африканской реки, путешествие вглубь себя. Кого можно найти в этой глубине? Наверное, Конрад так и видел человеческую жизнь, как реку, уходящую во тьму. Мы все стоим и смотрим во мрак, пытаясь разглядеть там будущее. Светлое будущее? Не видно.
Без полицейских, которые следят за общественным порядком, без соседей, которые видят тебя, без мамы, жены, близких человек превращается в идола. Он превращается в того, кого нашел в конце своего пути Чарльз Марлоу — на дне души жестокий, жадный божок, убивающий, бессовестный, не человек.

В каждом человеке скрыт целый мир. Мир — огромный как вселенная, а умирает он просто вздохнув в последний раз. Мы ждем конца света, и представляем себе страшный взрыв, который сотрясет весь космос — Апокалипсис, Армагедон, а вдруг это будет просто щелк, и свет погаснет, просто вздох, просто всхлип.

Потом Томас Элиот напишет

Вот так и приходит конец света
Вот так и приходит конец света
Вот так и приходит конец света
Не взрыв, а скулеж
(пер. Ханина)

И одиночество. Человек рождается один, живет и умирает один. Книжки человек может читать вместе. Можно вслух, можно порознь, а потом обсудить. Только вот «Сердце тьмы» Конрада читать одиноко.
Начать читать такую повесть подобно тому, как римские завоеватели садились на свои суда и плыли в неизвестность, в болезнь, в шторм, в смерть. «Да, то были люди достаточно мужественные, чтобы заглянуть в лицо мраку.» Но читать легче, чем плыть, а вот заглянуть в себя требует мужества.

Пойду-ка я лучше «Миллениум» перечитывать, это не так одиноко, его в одной Испании миллион человек прочитали.

Ф.Коппола перенес действие книги Дж.Конрада из Конго во Вьетнам и создал «Апокалипсис сегодня» — конец человеческой души.

Shell we dance

Полет Валькирий на вертолетах встраивать запрещено http://youtu.be/Gz3Cc7wlfkI

Еще о Пер Гюнте.

Вчера к разговорам о «Пер Гюнте» подключилась Алена. Наши с Лешкой религиозные изыскания сменились обсуждением отношений, а потом дело приняло совсем иной оборот. Началось все с Алениной фразы: «Меня так вштырило от «Пер Гюнта»!»
На самом деле это удивительно, как пьеса, которую написали в 1867 году в Норвегии, и которая с первого раза кажется жуткой абракадаброй без сюжета (или с сюжетом, который разваливается) может нравится, может интересовать, может быть так цеплять. О пьесе хочется говорить. У Лешки как всегда куча тем: религиозная, феминистическая и еще.
Мы говорим о любви. О том, что Пер Гюнт любит свою мать, о том, как она со всей страстью, на которую способна, любит его и проклинает одновременно. О том, что он потерялся, когда она умерла, его мир потерял стержень. Сольвейг не могла заменить ему мать, в ней нет страсти. «Вот если бы она встретила его со скалкой в дверях, вот тогда было бы дело, тогда бы они зажили долго и счастливо…» — говорит Алена. Лешка же сказал, что у женщин в пьесе нет своего «Я». Они не имеют своего мнения, они существуют только рядом с Пер Гюнтом. Да и все герои пьесы просто обслуживают Пер Гюнта, как бы вращаются вокруг него.
Мы спорим, любит ли Пер Гюнт Сольвейг. Я там любви не увидела, но Алена настаивает на своем: «Любит!» Выбирает ее, а не Ингрид, хотя по началу любит Ингрид и даже уводит ее из-под венца. Ингрид страстная, живая. Сольвейг рядом с ней выглядит мертвой и заключительная сцена кажется смертельной, представляется как ловушка, в которую затянуло-таки беспокойного Пера. «Не ее он любит, а свою фантазию о ней,» — решаем мы.
И тут рисунок пьесы начинает складываться. А что, если Пер Гюнт и не был нигде, что если пьеса — это мир его фантазий. И не ходил он никуда, и не странствовал, сидел себе в домике в лесу и фантазировал. Мир грез Пера Гюнта причудлив и красочен, но как его оценить. Пер Гюнт — «не холоден, не горяч», «ни то, ни сё» — в рай или в ад? Где у поэта спрятаны фантазии — этого не знает даже дьявол. Чего достоин Пер? Когда он выбрал не живую Ингрид, хутор и семейную жизнь, а мир сказок, грез.
Здесь опять вспоминается Мастер, достойный покоя, а не рая. Пуговичник послан переплавить душу Пера в пуговицу, но дает ему одну отсрочку за другой, а потом оставляет с Сольвейг, в мире фантазий. Пока Гюнт фантазирует, его душа не будет переплавлена. Творец не сгинет пока он творит.

Читая «Пер Гюнта»

Недавно говорили с Лешкой о «Пер Гюнте» Ибсена. О том, что у Ибсена свой Бог, он не карает тех, кто продавал людей, кто не протягивал руки помощи страждущим. Бог, который не низвергает в ад душу человека, который обманул и соблазнил чужую невесту, который внял мольбам и потопил корабль с людьми. Но этому Богу не нужна душа человека, который прожил жизнь и не изменился. Пер Гюнт прожил жизнь тролля — был сам собой доволен и все: он не стал лучше, не стал хуже. Он не научился ничему — «Из «Я» из своего не уступлю ни йоты,» — говорит он Пуговичнику, и его душа годна только для пуговицы, она не нужна Богу.

И только любовь может спасти его. Если в душе у любящей женщины был тот человек «таков, каким его Господь задумал», то Пуговичник подождет. Пер Гюнт был таким («с печатью Божественного предопределенья») в душе Сольвейг (в ее «надежде, вере и в любви»).

Спи, усни, ненаглядный ты мой,
Буду сон охранять сладкий твой!..
На руках мать носила дитя;
Жизнь для них проходила шутя.

У родимой груди день-деньской
Отдыхало дитя…Бог с тобой!
У меня ты у сердца лежал
Весь свой век. А теперь ты устал, —
Спи, усни, ненаглядный ты мой,
Буду сон охранять сладкий твой!..

То же самое говорит Платонову Сашенька в фильме «Неоконченная пьеса для механического пианино». «Муж мой, ты жив, значит, и я жива… Мы будем жить долго-долго… и нам повезет, и мы увидим жизнь новую, светлую, чистую… Только надо любить, любить, Мишенька! Пока будем любить, будем жить долго-долго…»

Песней Сольвейг заканчивается «Мастер и Маргарита»:

— Слушай беззвучие, — говорила Маргарита мастеру, и песок шуршал под ее босыми ногами, — слушай и наслаждайся тем, чего тебе не давали в жизни, — тишиной. Смотри, вон впереди твой вечный дом, который тебе дали в награду. Я уже вижу венецианское окно и вьющийся виноград, он подымается к самой крыше. Вот твой дом, вот твой вечный дом. Я знаю, что вечером к тебе придут те, кого ты любишь, кем ты интересуешься и кто тебя не встревожит. Они будут тебе играть, они будут петь тебе, ты увидишь, какой свет в комнате, когда горят свечи. Ты будешь засыпать, надевши свой засаленный и вечный колпак, ты будешь засыпать с улыбкой на губах. Сон укрепит тебя, ты станешь рассуждать мудро. А прогнать меня ты уже не сумеешь. Беречь твой сон буду я.

Мастер тоже завис между раем и адом. И его Сольвейг, его Маргарита спасет его от Пуговичника, потому что в ее сердце он Мастер, и он достоин покоя.