Слово о дохлом поэте

Был в истории имажинистского кафе «Стойло Пегаса» вечер, который ложкой дегтя падает в ведро всей истории имажинизма, и без того переполненного скандалами и склоками. Позднее о нем предпочли забыть участники и неохотно вспоминают современники.
Те, кто решился о нем упомянуть, называют этот вечер с эпитетом «гнусный» или — «издевательские поминки под кощунственным названием». Это был вечер «Чистосердечно о Блоке. Бордельная мистика». Этот вечер «памяти» Блока состоялся в «Стойле Пегаса» 28 августа 1921 года, вскоре после смерти поэта 7 августа. О нем сохранилось очень мало сведений, но все сходятся на том, что участники вечера выступили со «Словом о дохлом поэте». Среди участников называют Шершеневича, Мариенгофа, Боброва и Аксенова. Кто именно зачитал «Слово» достоверно неизвестно, но получилось некрасиво, более того недостойно. Владимир Пяст опубликовал после статью «Кунсткамера», возмущаясь этим вечером: «Имена участников этого паскудства я не предам печати на сей раз; достаточно знаменит за всех них Герострат, в психологии коего дал себе сладострастный труд копаться один, крепко теперь, по счастью, забытый, русский стихотворец».
Есенина среди участников вечера не было (или авторы воспоминаний решили его отмазать – такое тоже ой как возможно), более того, знакомые поэта вспоминают, что смерть Блока произвела на него тяжелое впечатление. Он узнал о случившимся в «Стойле» 9 августа (скорее всего из газет, «Жизнь искусства» как раз вышла 9 августа со статьей в память о Блоке). Есенин плакал, метался по Москве, забегая в поэтические клубы, и кричал в «Кузнице»: «Это вы, пролетарские поэты, виновны в смерти Блока!» Это вспоминает С.Куняев в книге «Сергей Есенин».
В отношениях Есенина и Блока много противоречий. Здесь и гордость от знакомства, и пренебрежительные отзывы в письмах. Тот же Куняев пишет о том, что Есенин «до конца не уставал при этом подчеркивать свое преимущество перед Блоком, и не только формальное. «Блок много говорит о родине. Но настоящего ощущения родины у него нет. Недаром он и сам признается, что в его жилах на три четверти кровь немецкая».
Но меня интересует даже не это. О вечере в память Блока есть упоминание в дневниках Евгения Шварца «Живу беспокойно» и есть ссылки на статью Вл.Пяста «Кунцкамера», которая была опубликована 18 октября 1921 года в питерской газете.
У Шварца написано: 26 сентября ««Стойло Пегаса» мало чем отличалось от ростовского «Подвала поэтов». То же эпатирование буржуа, в высшей степени для них утешительное. Та же безграничная свобода, при которой все можно и ничем не удивишь, но еще более обескураживающая. За несколько дней до нашего приезда в «Стойле Пегаса» состоялся вечер, посвященный памяти Блока, с кощунственным, и лихим, и наглым, и ничего не стоящим названием . Кафе в тот день было переполнено. Имажинисты позволяли себе все, но никто не удивлялся. Тем не менее ощущение скандала, и скандала невеселого, возле могилы, нарастало. И вдруг Тоня поднялся и прочел стихотворение «Рожденные в года глухие». Когда закончил, полная тишина воцарилась в «Стойле», и председатель, не то Кусиков, не то Мариенгоф, только и нашелся сказать что «Да-а!»»
Мариенгоф, Шершеневич, Ивнев и Ройзман – авторы очень подробных воспоминаний не пишут о вечере Блока. Но и у Мариенгофа и у Шершеневича много стихов Блока, благодарных слов в его адрес. У Шершеневича два эпиграфа из Блока, а Мариенгоф говорит о нем, как о втором поэте после Пушкина. Возможно, смерть и позднейшее признание Блока заставило всех постараться как можно глубже спрятать в памяти этот вечер. Возможно, это было простое хулиганство и жажда скандала. Имажинисты потеряли границы.
Д.А.Самсонов вспоминал, что Есенина в этот вечер в «Стойле» не было (с чего бы это вдруг?). Более того — это именно он, Самсонов, рассказал Есенину о случившемся. Разговор происходил в Лавке поэтов на Никитской, куда Самсонов зашел в сентябре 1921 года.

— Сергей Александрович? Неужели после этого вы не порвете с этой имажинисткой…?
— Обязательно порву, обязательно, — прервал он меня. — Ну, честное слово!
Но порвать сразу у Есенина как-то не получилось. Вечер, посвященный Блоку, никогда не был реальной причиной разрыва Есенина и имажинистов. 12 сентября 1921 (меньше чем через месяц после вечера) вышел Манифест за подписью Есенина и Мариенгофа, в котором в частности говорилось: «Первыми нашими врагами в отечестве являются доморощенные Верлены (Брюсов, Белый, Блок и др.)».
В ноябре 1921 года Есенин пишет Мариенгофу и Старцеву: «Америка делает нам предложение через Ригу. Вена выпускает к пасех сборник на немецком, а Берлин в лице Верфеля бьет челом нашей гениальности. Ну что, сволочи?! Сукины дети?!»
Только спустя два года после «гнусного» вечера, Есенин решает осудить поступок своих друзей. Осенью 1923 года он выступает с обвинительной речью в ЦЕКУБУ на вечере крестьянских поэтов.

— Разве можно относиться к памяти Блока без благоговения? Я, Есенин, так отношусь к ней, с благоговением.
— Мне мои товарищи были раньше дороги. Но тогда, когда они осмелились после смерти Блока объявить скандальный вечер его памяти, я с ними разошелся.
— Да, я не участвовал в этом вечере и сказал им, моим бывшим друзьям: «Стыдно!» Имажинизм ими был опозорен, мне стыдно было носить одинаковую с ними кличку, я отошел от имажинизма.
— Как можно осмелиться поднять руку на Блока, на лучшего русского поэта за последние сто лет!
(Из воспоминаний Вл.Пяста) Но так как это единственные полные воспоминания об этой речи, она не может считаться объективной, и что значат эти слова спустя два года после вечера.
Пяст – опять Пяст и опять про этот вечер. Его статья «Кунцкамера» не была статьей возмущения именно об этом вечере, это были обычные разборки «Питер-Москва». В Питере – поэты живые и как бы олицетворение Зоологического сада, а Москва – кунцкамера, где сплошное подражание и «мимикрия». О содержании статьи я узнала, когда нашла ее в архивах Ленинской библиотеки, НО сохранилось только начало статьи. При том, что вся подшивка газет от августа по ноябрь 1921 года находится в боле-менее хорошем состоянии: листы целы, все читаемо. Именно статья «Кунсткамера» оборвана. Оторвана половина столбца про «дела московских «поэтов»» и в частности про этот вечер. Я не нашла даже цитаты, которую привела выше из комментариев А.Козловского. Может быть, целый вариант статьи сохранился в Питерских архивах, все-таки газета издавалась в Питере.
Пока я для себя сделала вывод, что воспоминаниям Пяста верить нельзя, да и статьям его тоже. Сначала он дружит с Блоком, потом порывает с ним из-за «Двенадцати», из-за большевизма. В августе в «Жизни искусства» пишет, что Блок чуть ли не мертвец и никогда не верил в жизнь, а потом возмущается поведением имажинистов, но тоже просто как представителей «московских «поэтов»». Указывает в воспоминаниях о Есенине неправильную дату публикации статьи (да и Есенину в той статье досталось, судя по обрывкам). Но кто же порвал статью? Я попробую ее восстановить, может, поищу в других библиотеках. Но где взять еще воспоминаний о вечере «Чистосердечно о Блоке»…
Текст «Слова о дохлом поэте» найти невозможно…

Элита «Трилистника»

Весна 1918 года. Фейерверк московской «кафешной» поэзии. На Тверской, на Кузнецком открываются литературные кафе. Поэты, писатели, искусствоведы вечерами кочуют из одного кафе в другое.
Художники. Буйство красок, форм, образов находят место на стенах и потолках бывших прачечных и подвалов, превратившихся в кафе. Стихи лавиной обрушиваются с эстрады на головы тех, кто пришел провести вечер за столиком, а не в холодных опустевших квартирах, но в кафе холодно. Это не теплые, светлые рестораны с шампанским времен Николая II, это не жиреющие кабаки НЭПа. В поэтических кафе 1918 года практически нечего есть, люди приходят за впечатлениями.
В это же время открывается еще одно кафе, которое не будет похоже на бунтарские клубы футуристов и имажинистов.


1904-1914

2 апреля 1918 года. Газета "Новости дня" писала:
«ТРИЛИСТНИК» В КАФЕ «ЭЛИТ».
Открытие выступления писателей и композиторов в кафе «Элит» (Петровская линия) состоится завтра, в среду, 3 апреля. В программе вечера – граф А. Н. Толстой, Вл. Ходасевич и А. Могилевский. В четверг читают К. Бальмонт, И. Новиков, в пятницу – Е. Чириков и В.Инбер, в субботу – Г. Чулков, И. Эренбург и Добровейн.

Кафе «Элит» разместилось в первом этаже в одном из домов по Петровской линии. Вся линия была однообразно застроена архитектором Фрейденбергом и соединяет Петровку и Неглинку. Хотя кафе и называлось «Трилистник» по стихотворному циклу Анненского, однако продолжает оставаться «Элитом» или «Элитой» то ли по привычке, то ли название льстило завсегдатаям кафе.


1900-1903

В своих воспоминаниях «Люди, годы, жизнь» Эренбург ставит «Трилистник» в ряд с другими поэтическими кафе того времени, по которым они с Маяковским, Толстым и Бальмонтом совершали ежевечерний рейд, и «за тридцать или за пятьдесят рублей читали свои произведения перед шумливыми посетителями, которые слушали плохо, но глядели на нас с любопытством, как посетители зоопарка глядят на обезьян».

Однако кафе «Трилистник» играл в жизни Ильи Эренбурга большую роль, чем какие-либо другие. А молчит он об этом, потому что зачем же выдающемуся советскому писателю вспоминать о том, что он был хозяином заведения, про которое Влад Королевич сказал: кафе "юных разочарованных эсеров-эмигрантов и отступников-эсдеков вроде Инбер и Эренбурга".
Здесь в конце концов осел и граф А.Н.Толстой. Атмосфера кафе вполне отвечала его политической позиции: "кому граф, а кому — гражданин" и не обязывала становиться на сторону кого бы то ни было.

"Красный граф" А.Н.Толстой

Но футуристы, эгофутуристы, имажинисты и символисты обходили это кафе стороной. Левая поэзия, мечтавшая «отделить искусство от государства» предпочитала свои разукрашенные подвалы. Не бывал в «Элите» и настроенный крайне право Бунин, считая ниже своего достоинства эти сборища.

Из-за "Элиты" и презрительного отношения к Эренбургу Бунин окончательно разругался с «полубольшевиком» Толстым. В дневниках 1918 года читаем: "Эренбург опять стал задевать меня – пшютовским, развязным, задирчатым тоном. Шкляр – страстную речь по этому поводу. Я сказал: «Да, это надо бросить». Начался скандал. Толстой, злой на меня за «Элиту», на их тороне. «Эренбург – большой поэт». А как он три месяца назад, после чтения стихов Эренбургом ругал Эренбурга…!"

Пшютовской тон Эренбурга не делает ему чести. Пшют – устаревшее слово, обозначающее пошляк, фат или хлыщ, человек высокомерный и заносчивый с кем можно. Меткая характеристика.
Совершенно не таким тоном сообщала газета «Новости дня» об открытии нового кафе. Кстати тот факт, что вступительную речь на открытии произносил именно Эренбург, еще раз доказывает, что кафе «Трилистник» было эренбурговским.
Так вот газета «Новости дня» писала 5 апреля о его "тихих и таких простых, и таких глубоких» словах: «В самые тяжёлые минуты жизни, – сказал он, – нельзя не молиться. Так же точно нельзя не заниматься искусством, ибо не является ли оно молитвой взволнованного сердца?».
О такой вот стихотворной молитве Эренбурга писал Шершеневич в статье «Поэзия 1918 года» : «Это сборник до тошноты истерических, я бы сказал, бабьих причитаний. (…) "стихи на торжественный случай". Тут самое прелюбопытное комбинирование Маяковского с Некрасовым».

Эх, настало время разгуляться,
Позабыть про давнюю печаль!
Резолюцию, декларацию
Жарь!
Послужи-ка нам, красавица!
Что не нравится?
Приласкаем, рядом не пройдём —
Можно и прикладом,
Можно и штыком!..
Да завоем во мгле
От этой, от вольной воли!..
О нашей родимой земле
Миром Господу помолимся.
(И.Эренбург. Молитва о России, 1917 год)

Притовоположные в своих политических взглядах Шершеневич и Бунин сошлись в отношении к Эренбургу.


Илья Эренбург

Мнения литераторов-современников не помешало Эренбургу стать ему Заслуженным Советским Писателем-Публицистом, лауреатом Сталинских премий, автором военного лозунга «Убей немца» и автором романа «Оттепель» уже при Хрущеве. Конформизм хорошо оплачивался Советами.
Московская публика кафе приняла и своим вниманием не обделяла. Газеты «Новости дня» и «Вечерняя жизнь» наперебой продолжали печатать анонсы и рецензии на «Элитные» вечера (на газеты у новой власти денег хватало, газеты были бесплатные и развешивались как афиши на стенах домов). В них можно было прочесть:

Литературное кафе это новый, более совершенный вид общения автора с читателем. Автор спускается с горы, читатель подымается из долины. На плоскогорье они встречаются, там воздух чист, и легко дышится и тому, и другому… Именно таким духом, нежным и крепким, веяло на первом литературном выступлении в кафе «Элит».
«Вечерняя жизнь». 5 апреля 1918 года.
За короткое время своего существования «Трилистник» познакомил слушателей с целым рядом писателей и поэтов. Успели выступить – граф А.Н. Толстой, Е. Чириков, Георгий Чулков, Андрей Соболь, Вл. Лидин, Бальмонт, Эренбург, Крандиевская, Инбер, Ходасевич и другие.
«Новости дня» 13 апреля 1918 года.

В кафе «Трилистник» публику не эпатировали публику и новых форм не искали.

Спит Россия. За нее кто-то спорит и кличет,
Она только плачет со сна,
И в слезах — былое безразличье,
И в душе — былая тишина.
Молчит. И что это значит?
Светлый крест святой Жены
Или только труп смердящий
Богом забытой страны?
(Илья Эренбург. Осенью 1918 года)

«Здесь, на помосте, между столиками, выступал московские поэты и писатели с чтением последних своих произведений, причем каждые три дня программа менялась». Из воспоминаний Крандиевской-Толстой.
Среди выступавших в кафе были известный скрипач Могилевский А.Я., молодой пианист Добровейн Исай Александрович (Барабейчик Ицхак Зорахович), ставший впоследствии ведущим оперным дирижером в Германии.

Из старого поколения постоянным гостем был Евгений Николаевич Чириков. Наверное, ему посвящены строки в статье Королевича о том, что кафе «Элит» заполнено "седовласыми авторами, читающими монотонными голосами свои рассказы, в 3 печатных листа", и что-то еще про «благоухание седин».
Дон Аминадо в свою очередь вспоминает женские, или «феминистские» вечера: «Кафе «Элит» – это кафе поэтесс. На эстраде только Музы, Аполлоны курят и аплодируют».

Дальше в статье Дон Аминадо перечисляет поэтесс: "В кафе «Элит», на Петровских линиях, молодая, краснощёкая, кровь с молоком, Марина Цветаева чётко скандирует свою московскую поэму, где ещё нет ни скорби, ни отчаяния, и только протест и вызов – хилым и немощным, слабым и сомневающимся. Её называют Царь-Девица."


Марина Цветаева

Сама Цветаева вспоминала потом: «Раз выступаю на вечере поэтесс. Успех — неизменный, особенно — Стенька Разин: «И звенят-звенят, звенят-звенят запястья: — Затонуло ты — Степанове — счастье!»»
Откуда вот только красные щеки и выражение «кровь с молоком». Об этом периоде в жизни Марины Цветаевой сохранилось множество воспоминаний: пропавший без вести муж, нищета, голодные дети, крысы шныряют по дому, ставшему общежитием, дрова из шкафов, стульев и рояля. А тут – успех, аплодисменты:
«И звенят-звенят, звенят-звенят запястья:
— Затонуло ты — Степанове — счастье!»»
1918 год. Военный коммунизм. На Кузнецком раздают махорку по карточкам. А здесь:

"Кузьмина-Караваева воспевает Шарлотту Кордэ. Ещё никто не знает, кто будет российским Маратом, но она его предчувствует, и на подвиг готова. Подвиг её будет иной, и несказанной будет жертва вечерняя", — читаем Дона Аминадо.


1914 год

Елизавета Кузьмина-Караваева – поэтесса, богослов, действующий член партии эсеров. В 1918 году она уедет в Анапу и будет избрана городским головой. Потом Белое движение, эмиграция, Сербия, Париж, постриг. Во время войны она будет укрывать у себя евреев и советских военнопленных, а потом – концлагерь Равенсбрюк. В 2004 году Константинопольская патриархия канонизирует мать Марию (Елизавету Кузьмину-Караваеву).
В ней увидел А.Н.Толстой Дашу Булавину из романа "Хождение по мукам". Все знакомые Кузьминой-Караваевой обсуждали тогда ее первую встречу с Блоком. Елизавета Юрьевна сама рассказывала друзьям, как пришла к нему домой и призналась в любви. Тогда же многих друзей Караваевой и Блока покоробило, что сделал Толстой из их истории, превратив честного и щепетильного в отношениях Блока в липкого и развязного Бессонова. Еще один персонаж романа – Елизавета Киевна — просто оскорбительная пародия на Кузьмину. Ахматова позже говорила: «клеветнический образ Елизаветы Киевны – это Елизавета Кузьмина-Караваева, человек необычайных душевных достоинств (католическая святая). О Бессонове лучше не говорить, его приключения… – это, может быть, приключения Толстого, но не Блока».

«В галерее московских дагерротипов, побледневших от времени, была и Любовь Столица, талантливая поэтесса, выступавшая на той же эстраде в Петровских линиях», — продолжает воспоминания Дон Аминадо


Любовь Столица

Любовь Никитична Столица (урожд. Ершова) — была в 1900-1910 годы московской знаменитостью. Столица — это не псевдоним, а фамилия мужа. Писала она, как тогда говорили, о "языческой Руси". Вердикт Бунина был: "А Столица та была недалеко от села…"

Зачинаю в хороводе я ходить,
Плат мой — белый, синий, синий сарафан,
Зачинает меня юнош мой любить,
Ликом светел, духом буен, силой пьян.
На лице моем святая красота
Рассветает жарким розовым лучом,
А по телу молодая могота
Разливается лазоревым ручьем!

На женских вечерах читала свои стихи Вера Инбер: румяна, катурны, парижские таверны. Говорят, у нее была прекрасная дикция, и она умела ставить ударения.

Милый, милый Вилли! Милый Вилли!
Расскажите мне без долгих дум —
Вы кого-нибудь когда-нибудь любили,
Вилли-Грум?
Вилли бросил вожжи… Кочки. Кручи…
Кэб перевернулся… Сделал бум!
Ах, какой вы скверный, скверный кучер,
Вилли-Грум!"

Потом она станет одним из авторов книги "Канал имени Сталина", лауреатом Сталинской премии.


Вера Инбер.

Среди выступавших был и незаслуженно забытый в годы советской власти писатель Борис Зайцев – офицер, умница. Он тоже уедет в Европу сразу после суда над эсерами, уедет по состоянию здоровья, с разрешения Советского правительства и не вернется. В эмиграции напишет воспоминания «Далекое» о Марине Цветаевой, которой привозил на санках дрова, об Андрее Белом, чтениях в Политехническом музее, о Москве. Тогда он читал в Москве своего «Дон Жуана». «Ах, нельзя теперь о таком и так писать! – вспоминал он потом слова одного молодого писателя, дружившего с ним, — Вот имажинисты – другое дело!»


Борис Зайцев

Невозможно представить в этой компании Маяковского или Мейерхольда. Штаны Васи Каменского, кочевавшие из Кафе футуристов в Кафе «Домино» уж точно никак бы не гармонировали со шляпками Веры Инбер.

Однако Маяковский посетил однажды это тихое поэтическое болотце. 14 апреля 1918 года, Владимир Маяковский нагрянул в "Трилистник" "в костюме апаша, в красном шарфе с подведенными глазами" (В.Королевич). Хотя возможно он пришел в своей постоянной кепке и с папиросой, прилипшей к губе. "Новости дня" так осветили этот момент биографии будущего великого глашатая революции:
«Мирное житие далекого от шумной улицы кафе было нарушено вчера “очередным” выступлением г-на Маяковского. Лишившись трибуны в закрывшемся “Кафе поэтов”, сей неунывающий россиянин, снедаемый страстью к позе и саморекламе, бродит унылыми ночами по улицам Москвы, заходя “на огонек” туда, где можно выступить и потешить публику. Вчера, однако, г-н Маяковский ошибся дверью. Публике, собирающейся в «Трилистнике», оказались чужды трафаретные трюки талантливого поэта. Сорвав все же некоторое количество аплодисментов, г-н Маяковский удалился. Волнение улеглось. Вновь зазвучали прекрасные стихи В. Ходасевича и Эренбурга. С большим вниманием был прослушан новый рассказ И.А. Новикова. «Трилистник» определенно начинает завоевывать симпатии публики".
«Трилистник» переварил и Маяковского.

Надеюсь, он прочитал им «Нате!» и больше туда не заглядывал.

Вся история этого кафе пропитана какой-то фальшью, чем-то липким до чего не хочется дотрагиваться.

Я спокоен, вежлив, сдержан тоже,
характер — как из кости слоновой точен,
а этому взял бы да и дал по роже:
не нравится он мне очень.
(Маяковский. «Мое к этому отношение»)

В 1919 году кафе «Трилистник» формально принадлежало Московскому центральному рабочему кооперативу, к деятельности которого имел непосредственное отношение Львов-Рогачевский.


Василий Львов-Рогачевский

Львов-Рогачевский, или Василий Львович Рогачевский — бывший меньшевик, революционер, политик и литератор в 1917 "отошел от политической деятельности, занявшись исключительно литературной и преподавательской работой". Марксист по убеждениям, он увлекался поэзией имажинистов, посвятил ему много статей, защищал, поддерживал. В апреле 1919 года по его приглашению выступал в кафе Сергей Есенин. Есенин читал стихи вместе с Ходасевичем. О его выступлениях есть записи в конце апреля и в начале мая 1919 года. Сохранились письма Есенина к Львову-Рогачевскому, автографы на книгах стихов, подаренных Василию Львовичу.

В статье литературной энциклопедии написали о нем, как о беззубом, бесхребетном, типичном мелкобуржуазном критике, никогда не умевшем "правильно находить и бить врагов пролетариата в литературе и очень часто выдававшей врагов революции за ее друзей".

Толстой в этой энциклопедии естественно удостоился совсем другой оценки. Энциклопедия вспоминала его заслуги активного строителя социализма, вспоминала его выступления в 1937 на Конгрессе культуры в Лондоне, "где он рассказал о замечательных людях Советской страны, о смысле Сталинской Конституции и о социалистической культуре». На счету у Толстого больше всего Сталинских премий.
Для Эренбурга в Литературной энциклопедии места не осталось, но Большая биографическая еще при жизни Ильи Геогриевича отмечала, что « За последнее время однако писатель стал больше понимать наше социалистическое строительство и начал разоблачать провокационную деятельность белой озверелой эмиграции».
Рогачевский, Эренбург и Толстой — элита «Трилистника» покоится на Новодевичьем.
«Озверелая эмиграция» в лице Бориса Зайцева лежит на кладбище Сент-Женевьев-де-Буа.
Любовь Столица умерла в Софии. Кузьмина-Караваева — в лагере Равенсбрюк. Цветаева повесилась в Елабуге. Место ее могилы до сих пор неизвестно. У стены Петропавловского кладбища ее сестра установила крест с надписью: «В этой стороне кладбища похоронена Марина Ивановна Цветаева».

Кафе просуществовало недолго. Наверное, его тоже съел НЭП. Или после процесса над эсерами в 1922 году кафе побоялись оставлять. Возможно именно оно в 1920-х станет гостиницей и рестораном "Ампир", а потом привычным для нас "Будапештом". Возможно сейчас именно его окна заслонены огромными плаками: "Аврора" — мужской клуб".
"Кафешный" период литературы подошел к концу.

Стойло Пегаса


Где-то здесь…

В 1919 году в Москве появилось еще одно поэтическое кафе. Имажинисткое. Шершеневича к тому времени выдворили из «Музыкальной табакерки», в «Десятой музе» дела не шли, да и там было все-таки больше кафе для киношников, а в «Домино» царили футуристы. Задумал кафе Есенин, проснулась в нем никогда не спавшая крестьянская жилка, ведь кафе не только арена для стихов, это еще и прибыль. Теперь дело оставалось за малым, получить разрешение у Луначарского, а для этого нужно было придумать базу.

Тогда Есениным и была придумана «Ассоциация вольнодумцев». Так что никто Есенина в имажинизм «как в кабак» не затягивал. Тут В.Ходасевич преувеличил.
Вот что вспоминает Матвей Ройзман. Сентябрь 1919 года.

Начало
— Я задумал учредить литературное общество,- сказал Есенин,- и хочу привлечь тебя. — Он дал мне напечатанную бумагу. — Читай!

Это был устав «Ассоциации вольнодумцев в Москве».

Под уставом стояли несколько подписей: Д. И. Марьянов, Я. Г. Блюмкин, Мариенгоф, А. Сахаров, Ив. Старцев, В. Шершеневич.


Мариенгоф, Есенин, Кусиков, Шершеневич, 1919

— Прочитал и подписывай! — заявил Есенин.
— Сергей Александрович! — заколебался я. — Я же только-только начинаю!
— Подписывай! — Он наклонился и, понизив голос, добавил: — Вопрос идет об издательстве, журнале, литературном кафе…

В уставе «вольнодумцев» ставились цели и задачи Ассоциации. Они заключались в том, что это ничто иное как «культурно-просветительное учреждение, ставящее себе целью духовное и экономическое объединение свободных мыслителей и художников, творящих в духе мировой революции. Свою цель Ассоциация Вольнодумцев полагает в пропаганде и самом широком распространении творческих идей революционной мысли и революционного искусства человечества путем устного и печатного слова».

На Луначарского в частности и революционное правительство вообще должно было произвести впечатление, что «из членов Ассоциации должны выходить борцы за идеи истинного революционного творчества во всех областях революционной мысли и революционного искусства».

Далее в уставе было прописано, что «Ассоциация ~ имеет образцовую студию-редакцию с библиотекой-читальней, имеет свое помещение, столовую…»

Впоследствии устав еще подписали М. Герасимов, А. Силин, Колобов, Марк Кривицкий.

24 октября 1919 года под этим уставом стояло:

«Подобные общества в Советской России в утверждении не нуждаются. Во всяком случае, целям Ассоциации я сочувствую и отдельную печать разрешаю иметь.

Народный комиссар по просвещению:

А. Луначарский».

20 февраля 1920 года состоялось первое заседание Ассоциации, на котором Есенин был избран председателем. Под столовой в уставе как раз и подразумевалось поэтическое кафе. Имаженистам досталось бывшее кафе «Бом» на Тверской, между Большим и Малым Гнездниковскими переулками. Это было кафе клоуна Бома из дуэта Радунский-Станевский Бим и Бом. Радунский был директором цирка Соломонского, а рыжий Станевский держал кафе. От «Бома» осталась мебель и утварь, а за оформление взялся небезызвестный Жорж Якулов.


Скорее всего было это кафе «Бом» в доме Гурьева. Он как раз стоял на углу с Малым Гнездниковским.

«Стойло Пегаса» было совсем не похоже на «Питтореск». В конце концов это было имажинистское кафе, где царили имажинисты, и поэтому именно имажинисты должны были его украшать. Поэтому стены Якулов с учениками покрыли ультрамариновой краской, а на ней желтыми красками были выведены портреты самих имажинистов и их стихи.

Между двух зеркал было намечено контурами лицо Есенина с золотистым пухом волос, а под ним выведено:

Срежет мудрый садовник — осень
Головы моей желтый лист.

Слева от зеркала были изображены нагие женщины с глазом в середине живота, а под этим рисунком шли есенинские строки:

Посмотрите: у женщин третий
Вылупляется глаз из пупа.

Справа от другого зеркала глядел человек в цилиндре, в котором можно было признать Мариенгофа, ударяющего кулаком в желтый круг. Этот рисунок поясняли его стихи:

В солнце кулаком бац,
А вы там,- каждый собачьей шерсти блоха,
Ползаете, собираете осколки
Разбитой клизмы.

В углу можно было разглядеть, пожалуй, наиболее удачный портрет Шершеневича и намеченный пунктиром забор, где было написано:

И похабную надпись заборную
Обращаю в священный псалом.

Через год наверху стены, над эстрадой крупными белыми буквами были выведены стихи Есенина:

Плюйся, ветер, охапками листьев,
Я такой же, как ты, хулиган!


Жорж Якулов

Мариенгоф считал Якулова лучшим художником современности: Это «замечательный художник. Сейчас об этом только догадываются, но когда-нибудь шумно заговорят,» — вспоминал его слова Рюрик Ивнев. Портрет Рюрика потребовался для журнала «Гостиница поэтов», и Мариенгоф был готов задержать выпуск на месяц лишь бы заполучить портрет кисти Якулова. Со словами «времена Репина миновали» Мариенгоф привел Ивнева в мастерскую, и замечательный художник современности взялся за дело.

– Спину немного прямее, – попросил художник, – левую руку откиньте влево, а правую держите свободно. Больше от вас ничего не требуется, кроме некоторой неподвижности. Смотреть можете прямо, сквозь эти окна вдаль.

– Это будет портрет не в полном смысле этого слова, – сказал Якулов, – это, собственно, художественная фотография. Древние мастера – я говорю о Леонардо – обращали внимание на внутренний мир человека. Рисуя одного, художник видит перед собой двух: явного и скрытого. Подлинный художник должен быть ясновидцем».

Для вывески Якулов нарисовал «скачущего «Пегаса» и вывел название буквами, которые как бы летели за ним». Уж в чем в чем, а в лошадях Якулов толк знал.


Пегас Якулова

Успехом своих «Скачек» в Париже Якулов частенько любил хвастаться: «когда они, сопляки, еще цветочки в вазочках рисовали, Серов, простояв час перед моими «Скачками», гхе, гхе, заявил…
— Я знаю, Жорж.
— Ну, так вот, милый мой, — я уж тебе раз пятьдесят… гхе, гхе… говорил и еще сто скажу… милый мой… гхе, гхе… что все эти французы… Пикассо ваш, Матисс… и режиссеры там разные… гхе… гхе… Таиров — с площадочками своими… гхе, гхе… «Саломеи» всякие… гхе, гхе… и гениальнейший Мейерхольд, милый мой, все это мои «Скачки»… «Скачки», да-с!
Весь «Бубновый валет», милый мой…»
(Знаменитое покашливание Якулова напоминало о его ранении. Простреленное на войне легкое давало о себе знать.)

– Революция необходима народам, но художникам она необходима вдвойне, – проговорил Якулов. – До революции мы были скованы уставами и устоями, теперь и краски наши, кроме специфического запаха, приобрели запах свободы, это запах тающего снега и еще не распустившихся цветов. Да, краски и запахи связаны прочно, хотя никто не видит тех вервий, которые их скрепляют.

Мебель в кафе не меняли, однако в левом углу, наискось от входной двери, организовали «ложу имажинистов», роль ложи исполнял угловой диван, или два сдвинутых углом дивана. Ложу от зала отделял огромный стол и ряд стульев. Напротив двери возвышалась небольшая этрада, а в ложе сидели обычно Мариенгоф, Есенин, Шершеневич

Кафе получилось эффектным и красочным. Однако среди поэтов и интеллигенции оно пользовалось не очень хорошей репутацией. Имажинистов подводил вкус, точнее его отсутствие.

Ставка делалась на эпатаж и скандал. Это было то время, когда Есенин и Мариенгоф «по не известной никому причине ходили по Тверской и прилегавшим к ней переулкам в цилиндрах, Есенин даже в вечерней накидке, в лакированных туфлях. Белые шарфы подчеркивали их нелепый банальный вид. Эти два молодых человека будто не понимали, как неестественно выглядят они на плохо освещенных, замусоренных улицах, такие одинокие в своем франтовстве, смешные в своих претензиях на светскую жизнь, явно подражая каким-то литературным героям из французских романов. Есенин ходил слегка опустив голову, цилиндр не шел к его кудрявым волосам, к мелким, женственным чертам его лица,» — из воспоминаний А.А.Берзинь.

Ю.Трубецкой писал: «Обстановка «Стойла Пегаса» — резиденции имажинистов1 — лидером коих и, так сказать, козырным тузом был Есенин, не производила приятного впечатления. Что-то уж много делячества, дурного тона, воробьиной фанаберии, скандальной саморекламы. И их «теоретик» Анатолий Мариенгоф — циркулеподобно шагающий по эстраде, и Кусиков, что-то бормочущий с сильным акцентом, и какие-то сомнительные девицы с подкрашенными дешевой помадой губами и накокаинившиеся «товарищи» полувоенного и получекистского образца».

То же вспоминает и Евгений Шварц, только приехавший в Москву: ««Стойло Пегаса» мало чем отличалось от ростовского «Подвала поэтов». То же эпатирование буржуа, в высшей степени для них утешительное. Та же безграничная свобода, при которой все можно и ничем не удивишь, но еще более обескураживающая. Имажинисты позволяли себе все, но никто не удивлялся.»

Сами имаженисты были довольны своим детищем. Никто из них ничего плохого про «Стойло Пегаса» не вспоминал. Как и было заявлено в уставе вольнодумцев в кафе проходили концерты, лекции, чтения, беседы, спектакли, выставки.

Есенин на таких вечерах был необычайно жизнерадостен, подсаживался то к одному, то к другому. Пили шампанское, говорил о культурной роли Ассоциации, призывая всех завоевать первые позиции в искусстве. На открытии «с блеском выступил Шершеневич, предлагая тост за образоносцев, за образ. И скаламбурил: «Поэзия без образа — безобразие».

Летов 1919 года в «Стойле» слушали ревопусы Реварсавра. Реварсавр — Революционный Арсений Авраамов был композитором. Самым, наверное, безобидным, но несостоявшемся произведением Авраамова была Героическая симфония к годовщине Октября. Реварсавр предложил Луначарскому исполнить ее всему гудками всех московских заводов, фабри к паровозов. Луначарский именем Ленина отказался. «Признаюсь, я не очен уверен, что товарищ Ленин даст согласие на ваш гениальный проект, — сказал ему тогда Луначарский. — Владимир Ильич, видите ли, любит скрипку, рояль…» Тогда Революционный Арсений предложил перенастроить эту «интернациональную балалайку», так гений назвал любимый инструмент вождя. Удрученный совнарком выдал гению «бумажку для революционной перестроки буржуазного рояля». И вот в «Стойле Пегаса» Мариенгоф, Есенин, Шершеневич, Ивнев и Якулов слушали ревопусы для перенастроенного рояля. «Обычные человеческие пальцы были, конечно, непригодны для исполнения ревмузыки. Поэтому наш имажинистский композитор воспользовался небольшими садовыми граблями. Это не шутка и не преувеличение. Это история и эпоха.» С подобным концертом Авраамов, искренне желая отблагодарить Луначарского за «внушительные бумажки», выступал перед коллегией Наркомпроса.


Как-то так…

— Бисировал?
— Нет. Это было собрание невежд.
— Воображаю.
— … у них у всех довольно быстро разболелись головы.


Реварсавр собственной персоной

Вот, кому интересно http://necrodesign.livejournal.com/190890.html

Частенько в «Стойле Пегаса» организовывались диспуты.

Если маленькое «Стойло Пегаса» не вмещало толпу, кипящую благородными страстями, Всеволод Эмильевич Мейерхольд вскакивал на диван, обитый красным рубчатым плюшем, и, подняв высоко над головой ладонь (жест эпохи), заявлял:
— Товарищи, сегодня мы не играем, сегодня наши актеры в бане моются; милости прошу: двери нашего театра для вас открыты — сцена и зрительный зал свободны. Прошу пожаловать!
Жаждущие найти истину в искусстве широкой шумной лавиной катились по вечерней Тверской, чтобы заполнить партер, ложи и ярусы.
(Мариенгоф)

Мейерхольд обосновался тогда на Триумфальной площади в бывшем театре «Буф», где теперь Филармония.

Тем не менее в истории кафе существует одно событие, о котором предпочли забыть участники и неохотно помнят современники. Событие это ложкой дегтя падает в ведро с медом всей истории имажинизма, и без того переполненного скандалами и склоками.

Такой точкой невозврата стал скандальный вечер «Чистосердечно о Блоке. Бордельная мистика». Чаще всего вечер вспоминают с эпитетом «гнусный» или называют его — «издевательские поминки под кощунственным названием».

Скандальный вечер «памяти» Блока состоялся 28 августа 1921 года, вскоре после смерти поэта. О нем сохранилось очень мало сведений, но все сходятся на том, что участники вечера выступили со «Словом о дохлом поэте». Кто именно это был: Шершеневич, Мариенгоф, Бобров и Аксенов…


Похороны Блока

Получилось некрасиво, более того недостойно. Владимир Пяст опубликовал после статью «Кунсткамера», возмущаясь этим вечером: «Имена участников этого паскудства я не предам печати на сей раз; достаточно знаменит за всех них Герострат, в психологии коего дал себе сладострастный труд копаться один, крепко теперь, по счастью, забытый, русский стихотворец».

Есенина среди участников вечера не называют, но я сомневаюсь, что вечер делался без его ведома, все таки председатель Ассоциации. Однако помнят только, что он сидел в «Стойле Пегаса» «в уголке и плакал» или помнят еще, как он метался по Москве, забегая в поэтические клубы и кричал: «Это вы, пролетарские поэты, виновны в смерти Блока!»

Д.А.Самсонов даже вспомнил, что это именно он рассказал Есенину о вечере.

— Сергей Александрович? Неужели после этого вы не порвете с этой имажинисткой…?
— Обязательно порву, обязательно, — прервал он меня. — Ну, честное слово!

Но сразу порвать как-то не получилось и 12 сентября 1921 (меньше чем через месяц после вечера) вышел Манифест за подписью Есенина и Мариенгофаом, в котором в частности говорилось: Поэтому первыми нашими врагами в отечестве являются доморощенные Верлены (Брюсов, Белый, Блок и др.), Маринетти (Хлебников, Крученых, Маяковский), Верхарнята (пролетарские поэты — имя им легион).
Мы — буйные зачинатели эпохи Российской поэтической независимости. Только с нами Русское искусство вступает впервые в сознательный возраст».

А уже весной 1922 года Есенин всячески от этой истории открещивался.

— Разве можно относиться к памяти Блока без благоговения? Я, Есенин, так отношусь к ней, с благоговением.
— Мне мои товарищи были раньше дороги. Но тогда, когда они осмелились после смерти Блока объявить скандальный вечер его памяти, я с ними разошелся.
— Да, я не участвовал в этом вечере и сказал им, моим бывшим друзьям: «Стыдно!» Имажинизм ими был опозорен, мне стыдно было носить одинаковую с ними кличку, я отошел от имажинизма.
— Как можно осмелиться поднять руку на Блока, на лучшего русского поэта за последние сто лет!

Есенину простили и это, как прощали еще многое и многое. История забылась, благо телевидения и твиттера тогда не было.

Мариенгоф и Шершеневич предпочли не вспоминать этот некрасивый момент в мемуарах «без вранья» и «великолепного» очевидца. В обеих книгах очень много стихов Блока, благодарных слов в его адрес. У Шершеневича два эпиграфа из Блока, а Марингоф говорит о нем, как о втором поэте после Пушкина.
Остальные современники дружно пытаются отмазать от гнусной истории Есенина. Дескать, не был, плакал, порвал.
Порвал — не порвал, а доходы от «Стойла Пегаса» Есенин получал. Правда, нельзя сказать, чтобы регулярные.

«Стойло Пегаса» не было прибыльным кафе. А. Г. Назарова вспоминала в 1926 г.: «…Есенин жил исключительно на деньги из „Стойла“, а там давали редко и мало». Среди поэтов-пайщиков кафе частенько возникали споры и обиды при дележе доходов от кафе и от журналов. То на Мариенгофа жаловались, что имаженизмом заправляет «его теща», которая тянет из него деньги, то оказывалось что Есенин сильно задолжал «Стойлу Пегаса», потому что кормились там за его счет «не только его сёстры, но и многие его приятели и знакомые (А. Кожебаткин, Н. Клюев, И. Приблудный, Е. Устинова, Г. Бениславская и др.). Так, например, сохранилась расписка от 30 августа 1923 г.: «В счет Есенина. Взято котлету на 175 руб. Иван Приблудный. P. S. И стакан [кофе] чаю. 35 руб.». Назарова вспоминает: » Я хорошо помню это стадо, врывавшееся на Никитскую часов около 2-х — 3-х дня и тянувшее „Сергея“ обедать. Все гуртом шли обедать в „Стойло“. Просили пива, потом вино. Каждый заказывал, что хотел, и счет Е в один вечер вырастал до того, что надо было неделю не брать денег, чтоб погасить его. Напоив С. Е., наевшись сами, они, более крепкие и здоровые, оставляли невменяемого С. А. где попало и уходили от него»

Есенин рассорился с Мариенгофом: «Я открывал Ассоциацию не для этих жуликов».
А 26 апреля 1924 г. писал Бениславской: «С деньгами положение такое: „Стойло“ прогорело, продается с торгов, денег нам так и не дали…» — и 28 апреля: «„Стойло“, к моей неописуемой радости, закрыто».

В защиту Мариенгофа могу сказать, что человеком он был честным и достойным. В своем письме о нем известный драматург Александр Крон, сам человек безукоризненной честности писал:

«В моей памяти Мариенгоф остался человеком редкой доброты, щепетильно порядочным в отношениях с товарищами, влюбленным в литературу, и, несмотря на то, что к нему часто бывали несправедливы, очень скромным и незлобивым».

Сейчас кафе «Стойло Пегаса» искать бесполезно. Оно погребено под обломками старой Тверской улицы.

Кстати ли, не кстати ли,
Только вспомнил я:
Здесь мои приятели,
Там мои друзья.

Тут какие речи?
Скучные, ей-богу!
Для желанной встречи
Соберусь в дорогу.

Там и выпить гоже.
Там вино, как пламень.
— Золотой Сережа,
Угости стихами.

Память не уснула,
Не опали листья,
Там и Жорж Якулов
При бессмертной кисти.

Речь картечи мечет.
Брызжут солнцем краски.
Что за человече
Пикассо кавказский!

А в военный вечер,
В буревую пору
Прибыл Шершеневич
Для горячих споров.

Профиль древних римлян.
Яд сарказма в тосте.
слышу я Вадима:
Зазывает в гости.

Где уж им до холода?
Пьют ведром искристым.
Это ж наша молодость —
Все имажинисты.

Может быть, им вспомнится
Наша дружба тесная,
Наша юность дерзкая
И дорога крестная.

Вот как мне сегодня
Вспомнился твой голос
И, скажу по правде,
Сердце раскололось.

Поднял твою лиру,
Тронул твои струны,
Моего далёкого,
Моего Сергуна.

Та ль повадка стройная?
Так ли я? Похоже ли?
Ах, какие струны
Были у Серёжи!

В вашу честь, хорошие,
(Не было чудесней!)
На мотив Серёжи я
Складываю песни.

1940-е, Анатолий Мариенгоф (я немножко сократила, целиком тут http://www.vilavi.ru/raz/mariengof/krug/golgofa.shtml)

Красный петух Питтореск


1903 год

Еще одной вспышкой литературно-театральной жизни 1918-1919 годов было Кафе «Питтореск». Оно, как и Кафе поэтов в Настасьинском, было связано с именем Н.Д.Филиппова. В январе 1918 года Гольдштейн захватил Кафе поэтов, а Филиппов занялся организацией кафе на Кузнецком. Кафе было задумано еще до революции в помещении бывшего пассажа Сан-Галли (хозяина француза выгнали погромщики), что вызывает сомнения в словах С.Спасского, что Н.Д.Филиппова как мецената «воспитал Бурлюк» специально для футуристического кафе. Да и вообще непонятно, зачем Бурлюку надо было стучаться в открытую дверь. Филиппов был человек творческий, широкий, он даже издал книгу своих стихов, которая называлась «Мой дар» — дорогое издание на бумаге верже, каждая страница обрамлена орнаментом. Как и Карп Егорович Коротков он свою книгу не продавал, а дарил.

Может быть, поэтому она и называлась «дар».

Так вот, этот самый Филиппов то ли купил, то ли взял в аренду здание пассажа и объявил конкурс на его оформление. Индустриальный интерьер и два одноэтажных каменных строения по улице Кузнецкий мост, соединенные остекленным чугунным сводом должны были превратиться в нечто неповторимое, яркое и незабываемое. В конкурсе участвовало все молодое поколение художников, которые оказались в то время в Москве.

В результате заказ получил модный тогда художник Георгий Якулов — Жорж. Шершеневич говорил о нем, что «его путь был окрашен цветами радужной удачи». Возможно, эта удача и помогла ему выиграть. К этому времени Якулов уже успел побывать на русско-японской войне, получил ранение легкого (отсюда его покашливание в воспоминаниях Мариенгофа), побывал со своими работами на выставках в Европе.

Про Якулова сохранилось множество разрозненных воспоминаний современников и учеников и очень мало его работ. Все сходились в одном: человек он был яркий, необычный, темпераментный и душевный. Валентина Ходасевич писала в «Портретах словами»: «Я меньше помню произведения Якулова, чем его самого. И темперамент его, и лицо – все было типично для его родины – Армении, и вспоминались веселые сатиры на древнегреческих вазах. В его лице, фигуре, движениях была непреодолимая привлекательность. В общепринятом понятии красавцем он не был, но я считала его «некрасивым красавцем» – его интересно было рассматривать, и что греха таить, я его побаивалась и избегала общаться из боязни влюбиться в него и… конечно, страдать. А женщин он покорял запросто».


Портрет Жоржа Якулова работы П.Кончаловского.

И еще: «Он не был художником-схимником и подвижником – был талантливым преуспевающим профессионалом. Всегда острый, мобилизованный на споры об искусстве, на выдумки, пирушки и доброту. Человек компанейский, веселый, циник, чаровник. Умел не по-торгашески и без унижений устраивать свои денежные дела, но всегда, всегда – художник!» В жизни он был легок в общении, «парижская богема», как называла его Ходасевич, или «настоящий денди», по словам Шершеневича.

За роспись кафе Якулов взялся со всем жаром своего темперамента. Работа была интересная.По замыслу Филиппова, кафе должно было получиться новаторским, должно было удивлять, поражать. Главный зал представлял собой пространство между двумя соседними домами, соединенными железными дугами. Сводчатый стеклянный потолок главного зала Якулов задумал расписать «бешено яркими прозрачными красками». (В другом источнике краски масляные, создающие ощущение витража, но свод пассажа был все-таки стеклянный, так что поверим в первую версию). Роспись стен продолжала сюжет потолка. Мало кто из посетителей догадывался, но сюжет был взят из «Незнакомки» А.Блока.


Интерьер кафе. Г.Якулов

Может быть, дело было в том, что в основном Якулов делал просто беглые наброски, а остальные художники переносили мотивы в зал: например, потолок расписывал В.Татлин, стены — А.Осьмеркин, Н.Удальцов, Л.Бруни, которые тоже участвовали в конкурсе. Конечно, они дорабатывали и дополняли сюжеты от себя. А может быть, дело было в новаторстве.


Г. Б. Якулов Эскиз панно для кафе «Питтореск». 1917 Батистовая калька, акварель, гуашь Частное собрание

Ходасевич писала, что ей «запомнились огромные разноцветные куда-то мчащиеся кони да, кажется, еще петухи. Почему? Зачем? Неважно! Это было очень красиво, волновало и не позволяло оставаться равнодушным».

Георгий Богданович Якулов Улица 1909

Сергей Спасский писал о протяженном зале, который «имел вид вокзального перрона. Якулов расписал его ускользающими желто-зелеными плоскостями и завитками. Плоскости кое-где спрессовывались в фигуры, раскрашенными тенями пластавшиеся по стенам. Над большой округлой эстрадой парила якуловская же, фанерная, условно разложенная модель аэроплана».


Эстрада кафе «Питтореск» из журналаluchkina

Мебель, по замыслу хозяина, тоже должна быть «небывалой» и «под стать потолку». Бедная Валентина Ходасевич замучилась придумывать столы, стулья и табуреты необыкновенных форм и «бешено ярких цветов». В своих воспоминаниях она писала: «В конце концов после проклятий и больших творческих усилий мне удались семнадцать эскизов мебели, отвечающих всем требованиям Филиппова. Мне самой они не очень нравились, но Якулов сказал: «Вы к себе придираетесь. Конечно, самые первые проекты были интереснее, но ведь это не только для „смотреть“, как мой потолок, – на этом надо усидеть, а эквилибристов и в цирке немного». Самое обидное, что все усилия были напрасны. Эскизы были сделаны еще до революции. Дальше так: «Выполнять мебель взялась Студия Метнера (брата композитора), помещавшаяся на Остоженке (Метростроевская) в одноэтажном особняке.

Пока делали шаблоны мебели, пока раздобывали нужные материалы – карельскую березу, красное дерево, цветные сафьяны (Филиппов был щедр), – революция развивалась, было уже не до «Питторесков», кафе закрылось, и моя необыкновенная мебель не родилась».

С какой же тогда мебелью открывалось кафе? Неизвестно… Все равно упор делался на роспись, даже название говорило об этом: «Питтореск» — от французского слова pittoresque, от латинского — pictor живописец) — живописный, красивый, оригинальный, украшенный рисунками.

И вот январь 1918, военный коммунизм, голод, холод, разруха, шелуха семечек на тротуарах. И тут «Питтореск» —
Название как бы возвращает в Россию прошлого, заставляет забыть настоящее.

В результате, если довериться воспоминаниям очевидца художника Н.Лакова, получилось следующее: «Внутреннее пространство кафе «Питтореск» поражало молодых художников своей динамичностью. Всевозможные причудливые фигуры из картона, фанеры и ткани: лиры, клинья, круги, воронки, спиралевидные конструкции. Иногда внутри этих тел помещались лампочки. Все это переливалось светом, все вертелось, вибрировало, казалось, что вся эта декорация находится в движении. Преобладали красные, желто-оранжевые тона, а для контраста — холодные. Краски казались огнедышащими. Все это свисало с потолков, из углов, со стен и поражало смелостью и необычностью».

Необычные светильники делались по проектам А.Родченко — «сложные пространственные композиции из гнутой жести». Светильники, действительно, были сделаны из фанеры и жести, и «звали куда-то далеко, ввысь мысли и человеческие чувства».


А.Родченко. Проект светильника.

Творение Филиппова называли «предсмертным всплеском буржуазного ресторанного «строительства» и «современный московский «Париж».

К открытию кафе на углу Неглинной и Кузнецкого моста появилась афиша. Автором был, конечно, Жорж Якулов, она представляла собой полутораметровый плакат на листе фанеры. На афише была нарисована дама с собачкой, спешащая в кафе.


Афиша к открытию кафе «Питтореск».

Дамой была жена художника Наталья Юльевна Шифф (та самая Зойка из «Зойкиной квартиры» М.Булгакова) — хозяйка «художественного» салона на Никитском бульваре и первая российская манекенщица. Ее же прочат и в прообразы Геллы из романа «Мастер и Маргарита». Многие жители дома 10 по Большой Садовой помнили, как эта экзотическая женщина с пышными рыжими волосами и ослепительно белой кожей, нередко «перекрикивалась», высунувшись из окна своей квартиры, с Якуловым, мастерская которого находилась во дворе этого же дома.

А.Я.Таирова сидит в машине, слева Г.Б.Якулов, справа — Н.Ю.Якулова.

20 января 1918 года газета «Мысль» сообщала: «Открылось расписанное Якуловым давножданное кафе «Питтореск», оказавшееся, по-видимому, филиальным отделением Кафе поэтов. На открытии выступали знакомые все лица: Маяковский, Бурлюк, В.Каменский».

«За хозяина был всегда Якулов, который создавал непринужденную атмосферу. Любой студент из ВХУТЕМАСа или Московской Консерватории был желанным гостем и запросто мог беседовать с Маяковским или Валерием Брюсовым. Здесь говорили об искусстве будущего, и это кафе притягивало к себе людей искусства. Мы были подхвачены вихрем революции и старались идти с ней в ногу, искренне принимая происходящее вокруг и ненавидя прошлое,» — вспоминал ученик Якулова, художник Денисовский Н.Ф.

Хороший отзыв, а ведь помещение не отапливалось, все сидели в пальто и шубах. Буфет состоял из простокваши в стаканах и пирожков из мороженой картошки.
«Было неуютно и сначала холодно, холоднее, чем на улице. Публика не снимала пальто. В задних рядах курили. Все равно!» (В. Нейштадт, 1940).

В марте 1918 года в кафе, которое Якулов окрестил «Мировой вокзал искусства», с арены которого будут возвещаться приказы по армии искусств», привезли из Петрограда поставленную Мейерхольдом «Незнакомку». «Никто не ожидал, чтобы в кафе уже стали ставить серьезные драмы вроде «Незнакомки» А.Блока. Это не только попытка ставить Блока в такой обстановке, но и попытка культивировать новую публику, которую придется приучать к новому жанру», — писал критик. Наверное, было интересно смотреть «Незнакомку» в «Незнакомке».

Кстате В.Хлебников полностью поддерживал идею Якулова о вокзале, благо главный зал действительно напоминал перрон. Так вот Хлебников предлагал созвать в «Питтореск» всех «председателей земного шара, чтобы наконец решить судьбу мира».


Ну уж если оно и в 1953 году так выглядело, то и в 1918 — тоже. Добавьте разруху, семечки, дохлых лошадей на улице и разбитые фонари.

В мае 1918 года после закрытия Кафе поэтов и скандала в «Музыкальной табакерке» В. Маяковский провел здесь вечер «Мой май». Это был его «прощальный вечер с Москвой», на афише значилось:

«Только друзьям! Кафе Питтореск (Кузнецкий мост, 5). Среда, 1 мая нов. ст. Я, Владимир Маяковский, прощаюсь с Москвой 1) Я произнесу в честь друзей моих великолепную речь «Мой май». 2) Ольга Владимировна Гзовская прочтет мои стихи «Марш» и др. 3) Блестящие переводчики прочтут блестящие переводы моих блестящих стихов: французский, немецкий, болгарский. И наконец: 4) Я сам прочту стихи из всех моих книг: «Война и мир», «Облако в штанах», «Человек», «Простое как мычание», «Кофта фата». По окончании меня можно чествовать. Билеты (500) в кафе Питтореск от 3 до 7 час. вечера ежедневно и у меня (если встречусь). Билеты бесплатно. Начало в 7 1/2 вечера».

Об этом вечере вспоминает Сергей Спасский: «Маяковский вышел на эстраду сильный, раздавшийся в плечах. Он будто вырос за эту зиму, проникся уверенной зрелостью. Он был в свежем светло-коричневом френче, открывающем белую рубашку. (Если вы все еще читаете, с меня рюмка водки).
Он объявил, что недавно впервые читал на заводе и рабочие понимают его. Он преподнес это нарядной публике как лучшее свое достижение. Его обвиняют всегда в непонятности. И вот оно — опровержение. Он читал твердо и весело, расхаживая по широкой эстраде. Это были много раз слышанные стихи, часто знакомые до последней интонации… Он прочел тогда и самое свое новое… О том, как лошадь поскользнулась на Кузнецком и ее окружила праздношатающаяся толпа».

Дальше стихи Маяковского читала артистка МХТ Ольга Гзовская. Это было уже не первое выступление Гзовской стихами Маяковского. После первого опыта газеты отмечали ее талант и способность доносить до слушателей строки поэтов-футуристов: «Проникнутые нежным чувством, украшенные красивым голосом, и, наконец, одухотворенные талантом О. В. Гзовской, стихи казались близкими и истинно поэтическими. «Труден первый шаг…» Но с легкой руки О. В. Гзовской могут с лучших эстрад прозвучать свежие молодые стихи» («Эпоха», 1918, 21 марта).


Ольга Гзовская, 1916 год

Сохранились еще воспоминания Н. К. Крупской о том, как О. В. Гзовская читала «Наш марш» Маяковского на вечере в Кремле и напугала В. И. Ленина:

«Однажды нас позвали в Кремль на концерт, устроенный для красноармейцев. Ильича провели в первые ряды. Артистка Гзовская декламировала Маяковского «Наш бог — бег, сердце — наш барабан» и наступала на Ильича, а он сидел немного растерянный от неожиданности, недоумевающий и облегченно вздохнул, когда Гзовскую сменил какой-то артист, читавший «Злоумышленника» Чехова» (Крупская Н. К. Воспоминания о Ленине. М., 1931, с. 190).
После концерта Ильич посоветовал актрисе: «лучше читайте чаще Пушкина» (Гзовская О. В. Мои встречи с поэтом. — В кн. В. Маяковский в воспоминаниях современников. М., 1963).

И у Нейштадта про «Мой май»: «Маяковский читал еще много. Его подстегивал неожиданно огромный успех… Но когда Маяковский начал раздачу книг, все бросились к эстраде. Первая очередь за книгами, которую мне пришлось видеть. На эстраде штабелями лежали: «Облако в штанах», «Война и мир», «Человек». Ныне эти томики — библиографическая редкость».


1903 год. Немного фантазии и можно представить эту улицу времен военного коммунизма.

К осени 1918 года кафе перешло в ведение театрального отдела Наркомпроса, руководительницей которого была «сановная дама О.Д.Каменева (супруга Л.Б.Каменева и сестра Л.Д.Троцкого)».

Дама не согласилась с называнием и переименовала кафе в «Красный петух», однако согласилась с Якуловским «вокзалом искусств» и задумала сделать в кафе «средоточье всех искусств». Теперь это был «своеобразный клуб работников искусств» (что-то много искусств в одном предложении), но тусовались там все те же Маяковский, Луначарский, Мейерхольд, Брюсов и другие.

Заходил сюда и С.Есенин. Художник В. Комарденков, друживший и с Якуловым, а позднее и с С. Есениным, так описывает первое появление поэта в кафе: «…Но вот внимание завсегдатаев привлекают двое вошедших. Их раньше здесь не видели, раздаются вопросы: «Кто это?» Поэт В. Шершеневич обращается к вошедшим, говорит: «Знакомьтесь. Здесь все свои». А к товарищам: «Это поэты Сергей Есенин и Николай Клюев». Есенин был в синей поддевке, простой меховой шапке, шея обмотана шарфом, в сапогах. Когда он снял шапку, то копна светлых волос спала на лоб, из-под расстегнутой поддевки виднелась косоворотка с расшитым воротом. Синие глаза светились добротой, задором и удалью. Он сразу привлек к себе внимание»

К годовщине Октября Камерный театр ставил в «Красном петухе» спектакль «Зеленый попугай». В постановке в качестве артистов принимали участие В.Шершеневич и братья Борис и Николай Эрдманы.

Шершеневич вспоминал потом: «Кафе не топилось. Репетировали в шубах при весьма сомнительном свете. Цветных материалов не было. Костюмы были сшиты из серого грубого холста. Отдавать в краску было некогда. Мы надели на себя эти суровые костюмы, и художники (Якулов, кажется, Комарденков и другие) раскрашивали холст прямо на нас. Когда я пришел домой, то выяснил, что тело на боках и животе было тоже с золотыми и красными полосами. Краска прошла насквозь.
Спектакль успеха не имел. Прежде всего потому, что изо рта зрителей и актеров шел пар. Я лично сыграл два раза и слег в жесточайшей простуде».

Вскоре кафе закрылось, это было в 1919 году. Якулов еще оформлял имажинисткое «Стойло Пегаса», но оно ни шло ни в какие сравнения с «Питтореском». В НЭП здание опять стало торговым, а в конце 20-х здесь была контора Центрального промышленного района Табачного синдиката и издательство «Московский рабочий».

Каждый молод молод молод

Отредактированная и литературно обработанная, а главное — существенно дополненная редакция первой версии рассказа, которую можно считать просто дополнением к ней или ее продолжением.

Мы стоим на углу Тверской и Настасьинского переулка. Мимо нас спешат по Москве граждане, «срезая уголок» по маленькому пустырю, который можно считать просто расширением тротуара. Мы смотрим на старый, проваливающийся местами асфальт, поднимаем глаза и вглядываемся в изогнутую перспективу переулка: Ссудная касса за зеленью деревьев, розово-лиловый домик, если по его фасаду провести красную линию переулка, то понимаешь, что на пустыре, на месте вздымающегося рябью волн асфальта не хватает еще одного дома.


Фото с сайта «Московские улицы»

Интересно, сохранился ли подвал этого дома под толщею тротуара, использовали ли его своды для нужд городской канализации (на мысли о канализации наводят две крышки колодцев). Ведь на этом самом месте, на углу Тверской и Настасьинского был нашумевший в свое время приют поэтов, артистов и художников, открывшийся в Москве сразу после Октябрьской революции — «Кафе поэтов».

Вот он этот дом, которого не достает Тверской. Булочная Севастьянова — в ее подвале, находилась прачечная, которую и приспособили под первое послереволюционное кафе поэтов. Денег на эту затею дал сын знаменитого Филиппова Н.Д.Филиппов — богатей и поэт. Сергей Спасский, который зимой 1918 участвовал в поэтических вечерах писал: «Кафе поначалу субсидировалось московским булочником Филипповым. Этого булочника приручал Бурлюк, воспитывая из него мецената. Булочник оказался податлив. Он производил на досуге стихи. В стихах чувствовалось влияние Каменского. Булочник издал на плотнейшей бумаге внушительный сборник «Мой дар». Дар был анонимным».

Рассказ «Москва» Сергея Спасского начинается словами: «Незадолго до Октябрьских дней в Москву приехал Василий Каменский». Этими же словами можно начать историю об открытии футуристического феерического Кафе поэтов.

При том, что футуристы постоянно спорили с «классиками», имажинисты нападали на футуристов, символисты на имажинистов и так далее — все сходились в одном — все любили Каменского. «Милый Вася, — писал в своих «Воспоминаниях великолепного очевидца» Шершеневич. — «изобретатель секрета молодости и бодрости. У тебя было много горя в жизни, но жизнь от тебя не видела огорчений. Тот, кто тебя не любит, не может быть хорошим человеком.» Василий Каменский родился за Уралом, сын управляющего золотыми приисками графа Шувалова. Дальше феерверк — бухгалтерия железной дороги, стихи, агитбригады, редакции журналов, учитель рисования — Бурлюк, обучение летному делу в Париже, революция, Кафе поэтов.


Д.Бурлюк Портрет песнеборца В.Каменского

«Трудно один раз поговорить с Василием Васильевичем, чтобы не почувствовать всего его обаяния, Все, начиная от молочных глаз, пушистых волос и мягкости фраз и канчая талантом стиха и слова и даже звука голоса, сразу привлекает к нему.» (Шершеневич)

И вот Василий Каменский с Давидом Бурлюком загораются идеей поэтического кафе. Привлекают Маяковского. Помещение найдено, меценат готов — дело за оформлением.

За оформление взялись сразу несколько человек: сам Каменский, Бурлюк, Якулов и Валентина Ходасевич, которую уговорил Маяковский: «Мы с Васей Каменским были уверены, что вы вполне надежный товарищ и не подведете». Дальше все изощрялись как могли: Каменский стоял «на стремянке под сводом, на который он крепил яркие, вырезанные из бумаги буквы, бусы и куски цветных тряпок; композиция завершалась на стене внизу распластанными старыми брюками».


В.Каменский. Юбка девочки

Таится зов

Я у источника журчального.
Стою и немогу уйти –
Ищу томленья безпечального
Ищу венчального пути.
В ветвино–стройно–гибких линиях
В узорности подножных трав
Таится зов в цветах долиниях
Ветрится смысл в ветрах.
И так легко хрустальность звончато
Душой крылатой отразить
И мыслью взрывной перепончато
Футуристически пронзить.

1918 год

Валентина Ходасевич «молниеносно придумала композицию из трех ковбоев в гигантских сомбреро, трех лошадей, невероятных пальм и кактусов на песчаных холмах. Это располагалось на трех стенах и сводах»; среди работ коллег в ее памяти отложились «яркие, вырезанные из бумаги буквы, бумы и куски цветных тряпок; композиция завершалась на стене внизу распластанными старыми брюками» (Ходасевич Валентина. Портреты словами.) Сергей Спасский запомнил: «Земляной пол усыпан опилками. Посреди деревянный стол. Такие же кухонные столы у стен. Столы покрыты серыми кустарными скатертями. Вместо стульев низкорослые табуретки. Стены вымазаны черной краской. Бесцеремонная кисть Бурлюка развела на них беспощадную живопись. Распухшие женские торсы, глаза, не принадлежащие никому. Многоногие лошадиные крупы. Зеленые, желтые, красные полосы. Изгибались бессмысленные надписи, осыпаясь с потолка вокруг заделанных ставнями окон. Строчки, выломанные из стихов, превращенные в грозные лозунги: «Доите изнуренных жаб», «К черту вас, комолые и утюги»».


Головы. Д.Бурлюк

Заглянувший в кафе А. Н.Толстой увидел: «За тремя столами, протянутыми во всю ширину кафе, узкой и длинной комнаты, выкрашенной сажей, с красными зигзагами и буквами, с кристаллами из жести и картона, с какими-то оторванными руками, ногами, головами, раскиданными по потолку, сидят паразитические элементы вперемешку с большевиками.» По некоторым сведениям, в оформлении принимала участие А. Экстер: «Достойна внимания была «супрематистская» роспись стен – клеевой краской. Известная в те времена «левая» художница Александра Экстер заполнила пространство кубами, цилиндрами и гирляндами» (Арго А. М. Звучит слово… Очерки и воспоминания.)


А.Экстер

В своих воспоминаниях В.Каменский упоминает еще Татлина, Лентулова и Гончарову. Однако Лентулов и Гончарова участия в росписи не принимали, да и Татлин отказался, да и А.Родченко отговорил. А. М. Родченко: «Как-то с Татлиным мы зашли в «Кафе поэтов» в Настасьинском переулке. Оно еще отделывалось и расписывалось, каждому художнику предоставлялась стена, и он что хотел, то и писал на ней. При нас расписывал Д. Д. Бурлюк и говорил, что стена Татлина ждет… Но Татлин отказался расписывать. Мне тоже предложили, но Татлин шепнул мне: «Не нужно» и я тоже отказался, а почему «не нужно», я до сих пор не знаю» (Родченко А. М. Работа с Маяковским)

Но и без них получилось все, как и задумывал Каменский: «изумительно, восхитительно, песниянно и весниянно!»

Оказавшийся неподалеку начинающий актер Игорь Ильинский вспоминал впоследствии: «Однажды, идя на занятия в студию Комиссаржевской по Настасьинскому переулку, я заметил, что в одном из маленьких низких домов, где помещалась раньше прачечная или какая-то мастерская, копошатся люди. В помещении шел ремонт. Проходя на следующий день, я обратил внимание, что ремонт шел какой-то необычный. Странно одетые люди, не похожие на рабочих, ходили с кистями по помещению и мазали или рисовали на стенах. Я подошел поближе и приплюснул нос к оконному стеклу. Были ли стены расписаны мазней или только грунтовались зигзагами и полосами, трудно было разобрать» (Ильинский Игорь. Сам о себе. М. 1973. С. 72).

Вход в кафе почти не освещался, место было трущобное, страшное.

– Выбрали же место. Здесь черт ногу сломит.
– Не забывай, что здесь кафе футуристов.
– Ну, знаешь, есть предел всякому чудачеству.

(Из разговора Р.Ивнева и М.Ройзмана, пришедших на вечер в кафе. «Богема» Р.Ивнев)

Входом в кафе служила «низкая деревянная дверь, прочно закрашенная в черное. Красные растекающиеся буквы названия. И змеевидная стрелка. Дощатая загородка передней. Груботканый занавес — вход».

В воспоминаниях В.Ф.Федорова говорится про красную дверь, но красная дверь вела в туалет, она была «простая, окрашенная красной масляной краской с изображением на ней примитивных «птичек» — V V V» «и написано: «Голуби, оправляйте ваши перышки» — а на дверце противоположного помещения было написано: «Голубицы, оправляйте ваши перышки!»

Кафе открылось в декабре 1917 года, а в января в ее работу включился Сергей Дмитриевич Спасский, молодой тогда поэт, приятель Маяковского, в советское время он стал хорошим переводчиком с грузинского, а пока…

Я уселся за длинным столом. Комната упиралась в эстраду. Грубо сколоченные дощатые подмостки. В потолок ввинчена лампочка. Сбоку маленькое пианино. Сзади — фон оранжевой стены.
Уже столики окружились людьми, когда резко вошел Маяковский. Перекинулся словами с кассиршей и быстро направился внутрь. Белая рубашка, серый пиджак, на затылок оттянута кепка. Короткими кивками он здоровался с присутствующими. Двигался решительно и упруго. Едва успел я окликнуть его, как он подхватил меня на руки. Донес меня до эстрады и швырнул на некрашеный пол. И тотчас объявил фамилию и что я прочитаю стихи.
Так я начал работать в кафе.


А.Шемшурин, «шестипудовый ребенок» Д.Бурлюк и В.Маяковский.

Собственно программа так и строилась. Были постоянные «артисты»: Бурлюк, Маяковский, Каменский, Елена Бучинская — актриса и чтица и «поэт-певец» Аристарх Климов. Остальных участников программы «выхватывали» из зала Маяковский или Бурлюк, никто не отказывался, все сопровождалось шутками, перебранками. Иногда устраивались тематические вечера, на одном из них присутствовал Луначарский.

На таком вечере присутствовали и Рюрик Ивнев с Матвеем Ройзманом.

– Пришел посмотреть, как вы здесь развлекаетесь.
– Прошу в зал, – пригласил Каменский. – Будет диспут о новом искусстве.
– А Луначарский приедет? – спросил Матвей.
– Да, – сухо ответил Каменский и, обняв меня за талию, повел за кулисы.

«Богема» Р.Ивнев


Рюрик Ивнев, А.Чернявский, С.Есенин, 1915 год

Анатолий Васильевич стоял, окруженный поэтами и женщинами, и оживленно спорил с Маяковским. Высокий мужественный Владимир с нарочитой грубостью нападал на него. Бурлюк стоял в стороне, перебирая листочки с тезисами своего доклада, но искоса с довольной улыбкой наблюдал за выражением лица наркома. Чувствовалось, что он предвкушает удовольствие от публичного диспута, на котором надеялся разгромить Луначарского.

Луначарский работы Ю.Арцыбушева

Теперь о Гольцшмидте, который в некоторых источниках называется владельцем кафе, наряду с В.Каменским. Впрочем так оно и было. Владимир Гольцшмидт, «величавший себя «футуристом жизни»», каким-то странным образом за спиной Каменского, Маяковского и Бурлюка перекупил кафе у Филиппова (Филиппов тогда занялся кафе «Красный петух» на Кузнецком) и «поставил всех перед совершившимся фактом, одним ударом заняв главные позиции. Помимо старшей сестры его, оперной певицы, еще раньше подрабатывавшей в кафе, за буфетной стойкой появилась его мамаша, за кассу села младшая сестра». (С.Спасский) Маяковский был взбешен и в тот вечер, когда все открылось «был мрачен. Обрушился на спекулянтов в искусстве. Г пробовал защищаться, жаловался, что никто его не понимает. Публика недоумевала, не зная, из-за чего заварился спор. Бурлюк умиротворял Маяковского, убеждая не срывать сезон».

Но Гольцшмидту не повезло. Неспокойное племя поэтов сдружилось с анархистами, жившими по соседству. «В марте 1918 года, в период, когда анархисты ежедневно захватывали жилые дома в Москве, Маяковский, Каменский и Бурлюк оккупировали ресторан, в котором собирались устроить клуб «индивидуаль-анархизма творчества». Однако уже через неделю их оттуда выставили, и проект реализовать не удалось». А 14 апреля 1918 года Кафе поэтов выставили и из прачечной.

Кадр из фильма «Хождение по мукам»

Советское правительство переехало в Москву и потихоньку начало закручивать гайки. Поэтов объединили в СОПО и дали им другое кафе, выше по Тверской — «Домино».

Дом Севастьянова, давший приют «Революционной бабушке кафе-поэтных салончиков» (Маяковский), снесли, Настасьинский переулок переделали и перепланировали как в игре «пятнашки». Василий Каменский был душой и солнцем нового кафе поэтов «Домино» до 1919 или 1920 года, потом про него ничего не известно. Пишут, что в 1930 он писал мемуары. Последние 13 лет своей жизни солнечный Вася, Василий Васильевич Каменский — общий любимец, был прикован к постели после инсульта. Умер в 1961 году.

Д. БУРЛЮК ИЗ АРТЮРА РЕМБО

Каждый молод молод молод
В животе чертовский голод
Так идите же за мной…
За моей спиной
Я бросаю гордый клич
Этот краткий спич!
Будем кушать камни травы
Сладость горечь и отравы
Будем лопать пустоту
Глубину и высоту
Птиц, зверей, чудовищ, рыб,
Ветер, глины, соль и зыбь!
Каждый молод молод молод
В животе чертовский голод
Все что встретим на пути
Может в пищу нам идти.

Этот рассказ о первом Кафе поэтов дополняется и где-то повторяется рассказом, который я написала чуть раньше http://madiken-old.livejournal.com/443040.html

Скандал в Табакерке


фото 1915

— Вы понимаете, Алексей Николаевич, теперь нет возможности издавать книг. Нет бумаги, дороги типографии, и мы должны перейти к другому. Мы не можем не писать, не опубликовывать написанное. Были альманахи печатные, теперь будут “живые альманахи”.
– Живые?
– Ну да, очень просто… Мы будем ежедневно читать стихи, рассказы в уютном помещении. Интимно и в то же время публично.
– Где читать?
– В «Музыкальной табакерке».
– В «Музыкальной табакерке» – удивленно говорит Толстой. – Где это?
Шершеневич дипломатично кашляет и произносит: – Это в кафе Надэ. На Кузнецком.
– Вы меня приглашаете читать в кафэ? – с ужасом и недоумением говорит Толстой, – простите, но… там одни спекулянты.
– Алексей Николаевич, теперь новое время, писатели должны «американизироваться».
Барский голос говорит что-то долгое, сердитое, медленное о падении литературных нравов, а мы сознаем, что Толстой слишком хорошо воспитан, чтобы указать нам на дверь прямо, и еще то, что его ждет уже остывший обед,
неловко уходим, жмем руку.

Разговор происходил зимой 1918 года между графом Алексеем Николаевичем Толстым и Вадимом Шершеневичем. Речь идет о недавно открывшемся заведение, которое носило название «Кружок художников, литераторов и артистов “Музыкальная табакерка”. Угол Петровки и Кузнецкого моста, кафе О.Надэ». Там же когда-то располагалась кондитерская Трамбле. Шершеневичу и Владу Королевичу удалось заполучить это кафе.
Здесь начинается путаница. В доме Анненковых на Кузнецком уже давно существовало кафе-кондитерская Трамбле, ее помнили все и называли именно так даже после переименования. (Говорят, там был потрясающий мармелад.)


Дом Анненкова слева. Видна вывеска Tremble. Отсюда и разночтения: кто-то говорил Трамбле, кто-то Тримбле. 1901 год

Позднее его немного переименовали и над входом появилась вывеска «Кафе О.Надэ»


Вот здесь Надэ. 1910-е

Далее владельцем кафе становится Коротков Карп Егорович. Был он фигурой заметной, один из основателей и учредителей Всероссийского союза писателей, а тогда издатель и владелец кафе «Живые альманахи», которое с приходом Шершеневича становится «Музыкальной табакеркой», а «Живые альманахи» становятся названием программы.

Поэты искали новых форм самовыражения. Маяковский и Каменский в Настасьинском переулке обличали, рушили и создавали новое. Шершеневич и Коротков пошли по пути наименьшего сопротивления. Но закончилось все одинаково и не без участия Маяковского.


Здесь и Надэ и Трамбле. Думаю, вряд ли в 1918 году дом сильно изменился.

Попасть в «Музыкальную табакерку» было безопаснее, чем в Кафе поэтов-футуристов. Рюрик Ивнев был вхож и там и там, поэтому в своих воспоминаниях на следующий день после опасной прогулки в темный подвал Настасьинского переулка он уже идет на Петровку. Разница чувствуется сразу:

Упитанный швейцар почтительно помог ему [Охотникову] снять добротное драповое пальто. Охотников с удовольствием уплатил пять сороковок востроносой девице, сидевшей у входа. Хотя цена за вход в кабаре и была очень большой, он считал, что лучше заплатить втридорога, чем клянчить бесплатные пропуска.

По крайней мере, здесь все равны, и никто не будет издеваться над ним, если ему вздумается попросить слова. Несмотря на то, что Николай Аристархович не имел ни прямого, ни косвенного отношения к искусству, говорить о нем он очень любил. С трудом отыскав свободное место за столиком в переполненном зале.

Далее Охотникова встречает некто Эльснер и представляет своего соседа по столику:


Георг Гросс В кафе 1918-19 г.г.

— Поэт Вадим Шершеневич — автор сегодняшней интермедии и негласный владелец «Музыкальной табакерки».
— Почему негласный? — пожал плечами Шершеневич.
— Потому что теперь в моде все негласное, — сострил Эльснер.
Шершеневич и правда был негласный владелец «Табакерки», потому что у кафе был и настоящий владелец К.Е.Коротков.


Вадим Габриэлевич Шершеневич

Видно, что Шершеневич гордиться тем, что он владелец, видно, что он бегает по Москве, заманивая авторов. Но в «Воспоминаниях великолепного очевидца» нет об этом ни слова. Там вскользь: «было еще другое кафе на угла Петровки и Кузнецкого». Воспоминания полны хвастовства, заслуженного и незаслуженного, почему же Шершеневич не хвастается тем, что в трудный 1918 ему удалось заполучить одно из популярных мест, да еще на Кузнецком. А уж хвастаться-то было чем.

С.Спасский же так описывал кафе и его посетителей:

Круглая комната с плотно опущенными шторами наглухо отделена от улицы. На стенках лампочки с цветными шелковыми абажурами, полумрак, уютная тишина. Перед началом программы тихое позванивание пианино – «Музыкальная табакерка» Лядова. Публика одета изысканно, все так, «будто ничего не случилось». Певица исполняет «интимную» песенку об Арлекино, отравившемся на маскараде. Актриса рассказывает фельетоны Тэффи с дамскими довоенными остротами. «И остров мой опустится на дно, преобразясь в жемчужные сады», воркует маленькая, вернувшаяся из Парижа поэтесса. Напудренный поэт читает с кафедры в полумраке:

«Поверх крахмальных белых лат он в сукна черные затянут.
Его глаза за той следят, за той, которою обманут».

В такое кафе и графа было не зазорно пригласить. Правда, свое «ГР» на табличке А.Н.Толстой объяснял так: «Кому граф, а кому и гражданин». И нашим вобщем и вашим. Влад Королевич пишел, что их затея не удалась и граф отказался, однако в дневниках у Толстого есть строки о посещении Табакерки.

Сидят унылые и боязливые спекулянты, два немецких офицера, матрос, кот пьет пятый стакан шоколаду. Выступают поэтессы, напудренный поэт с четками (опять поэт, как у Спасского). На темной улице вопят газетчики о только что вырезанном городе» — это март 1918 года. Вряд ли Королевич читал дневник Толстого, но я на его месте в своих воспоминаниях тоже бы написала, что Толстой не пришел. Небось ходил по Москве и рассказывал всем, как там неуютно, а потом вообще переметнулся в кафе к Эренбургу.

В кафе и правда было много спекулянтов. Шершеневич пишет: «За столиками из-под полы торговали бриллиантами и кокаином. И потом шли домой по темным улицам и отдавали бандитам вырученные деньги. Поэтов бандиты не трогали. Хозяева аккуратно платили выступавшим по двадцатке керенкой и по стакану кофе с пирожным.»


Jeanne Mammen In the Café. 1920-е гг.

По слова С.Спасского в кафе заходили бывшие офицеры (они потом тоже сыграют свою роль): «Молодые люди со следами погон на шинелях, передающие друг другу новости о Корнилове. Один из них, лысоватый, затянутый в черкеску, втихомолку хвастается, что он адъютант великого князя. Подливая в чай водку из принесенного флакона, он посмеивается и пошучивает с соседями: – Стрельба скоро начнется. Или они меня, или я их. А пока послушаем стихи».

Такое чинное болотце. Луначарский заходит, царит Брюсов, забегает Ивнев. Иногда в репертуаре появляются антисоветские стишки, но все очень умеренно.

А вскоре разразился скандал, и Шершеневичу с Королевичем пришлось уйти. Произошло это одновременно с закрытием хулиганского подвала в Настасьинском. Подвел воздух свободы.

2 апреля 1918 года на заборах появляется афиша. «На красной афише (непременно красной!) объявлялся «Альманах эротики», — вспоминает С.Яблонский год спустя.

Как пришло Шершеневичу в голову устроить не просто живой, а еще и эротический альманах. Тут-то все и началось, точнее — закончилось. Про этот вечер существует много мнений, домыслов и сплетен. Скандал был нешуточный и гремел по Москве литературной еще долго после самого действия, слухи расползлись на юг и в Одесских газетах его обсуждали аж зимой 1919 года.

Шершеневич сглаживает углы, и в своих великолепных воспоминаниях.говорит, что дело происходило еще в «Живых альманах» в 1917 году, хотя остальные не менее великолепные очевидцы указывают именно на «Музыкальную табакерку». Так вот Шершеневич:

«Читали мы все сравнительно невинные вещи. На эстраду вышел Брюсов и начал читать переводы латинских поэтов. Атмосфера быстро накалялась. Сначала уткнулись носом в стаканы дамы, потом мужчины начали усиленно закуривать. Не смутился один Брюсов». Яблонский же в своей статье пишет иначе. Позабыв фамилию оратора он описывает события таким образом: «Один поэт читал те стихи Овидия, которые до сих
не печатались «вследствие буржуазных предрассудков». Он, впрочем, объявил, что не будет называть вещей
их настоящими именами, как это делает Овидий. Но публика оказалась настолько любящей Овидия и так
дорожащей неприкосновенностью его творчества, что потребовала: – Называйте! Читать так читать!» (Тальников
Д. «Гаврилиада» А.С. Пушкина// Одесские новости. 1919 18 (5) янв.).


В.Брюсов

Далее Шершеневич пишет: «Издатель альманахов, он же владелец кафе, подозвал меня и грозно спросил:
– Он только читать будет или и наглядно показывать?
Я успокоил встревожившегося коммерсанта, что Брюсов обойдется только читкой. Коммерсант требовал, чтобы я прекратил “похабщину”. Я указал, что Брюсов достаточно аккредитованный поэт. – Что мне до его кредитов, если мне комиссар кафе закроет! Брюсов кончил читать и совершенно наивно поглядел на зал, удивляясь, что не аплодируют». Ай-яй-яй, Вадим Габриэлевич, Карп Егорович Коротков был заметным беллетристом и поэтом своего времени и уж никак не коммерсантом, который про Брюсова не знает.

Мариенгоф был другого мнения о коммерсанте:

К осени стали жить в бахрушинском доме. Пустил лас к себе на квартиру Карп Карпович Коротков — поэт, малоизвестный читателю, но пользующийся громкой славой у нашего брата.

Карп Карпович был сыном богатых мануфактурщиков, но еще до революции от родительского дома отошел и пристрастился к прекрасным искусствам.

Выпустил он за короткий срок книг тридцать, книги прославились беспримерным отсутствием на них покупателя и своими восточными ударениями в русских словах.

Тем не менее расходились книги Короткова довольно быстро благодаря той неописуемой энергии, с какой раздавал их со своими автографами Карп Карпович!

Но Брюсовым и Овидием дело не закончилось. По словам С.Спасского в вечере участвовал так же Влад Королевич, а потом еще и Маяковский подлил масла в огонь. В статье Спасского выступление громогласного поэта называется «яростно напал на бесплодных эстетов.»

Выглядело это так: обычно, «если в кафе публика подбиралась не враждебная и настойчиво требовала стихов Маяковского, он вставал и читал между столиков.

Только на «вечере эротики» он разрешил себе подняться на кафедру. Он не слушал специально сервированной программы «от классиков до наших дней». Войдя с улицы, не снимая кепки, он занял место, вклинившись в номера, сообщил, что прочтёт экспромт, заглянул в записную книжку, спокойно и неторопливо он обратился к тем, кто с вычурными жестами «тоненьких ручек» собрался сюда, чтобы славить наперебой

таинства соитий и случек,

голос его издевался, хотя Маяковский был совершенно невозмутим. И только к концу выступления он отчеканил несколько громче свое заключительное пожелание:

Ни любви не знать,
Ни потомства вам,
Импотенты и скотоложцы!

(Спасский С. Маяковский и его спутники).

Так или иначе Шершеневичу пришлось из кафе «Музыкальная табакерка» перебираться в «Девятую музу» в Камергерский — место менее престижное, прибыльное и более грязное, а эхо эротического вечера еще долго разносилось по литературным кругам Москвы, а потом долетело и до Украины, Одессы.

В «Окаянных днях» Бунин возмущенно пишет:

Новая литературная низость, ниже которой падать, кажется, уже некуда: открылась в гнуснейшем кабаке какая-то «Музыкальная табакерка» – сидят спекулянты, шулера, публичные девки и лопают пирожки по сто целковых штука, пьют ханжу из чайников, а поэты и беллетристы (Алешка Толстой, Брюсов и так далее) читают им свои и чужие произведения, выбирая наиболее похабные. Брюсов, говорят, читал «Гаврилиаду», произнося все, что заменено многоточиями, полностью. Алешка осмелился предложить читать и мне, – большой гонорар, говорит, дадим.

Вот и Бунин про Табакерку пишет, а не про «Живые альманахи». Утаил Шершеневич от нас правду. Еще, если верить, Бунину в вечере и граф Толстой участвовал. И получается, что вечеров было несколько, потому как речь идет не об Овидии, а о «Гаврилиаде». После «гнусного» предложения Толстого участвовать в подобных мероприятиях Бунин с Толстым и поругались окончательно.

У себя в воспоминаниях Шершеневич мстительно называет причины ухода из «О.Надэ» «коммерческими»: «Скоро хозяева кафе перегнули коммерческкую палку, и поэты решили уйти». Уйти спокойно не получилось, и тут на сцене появляются офицеры, те самые завсегдатаи кафе-кабаре. Поэты, оказывается, ушли не все (оставшихся Шершеневич называет «штрейкбрехерами») и началась «война афиш».

«В то время афиши можно было клеить где угодно и кому угодно. Анонсы «Десятой музы» усиленно заклеивались владельцами «Кафе на Петровке». В афишах шла полемика. Мы напрягали литературные доводы. Нас били коммерчески: количеством и размером афиш.
Дискуссия отнимала много времени. Хозяева пригласили артель безработных и на все готовых офицеров, не успевших уехать на юг. Офицеры в то время жили в Москве легально, взятые на учет. Убедившись, что фиши противника выклеены, мы брали в руки такие ведра и шли нашими афишами заклеивать вражеские. Наутро оказывалось, что офицеры знали военное дело лучше нас. Расклеинные ими афиши, которые мы заклиевали, были только первым разведочным отрядом. Настоящие кадры афиш офицеры двигали только тогда, когда мы расходились по домам, убежденные в победе.» Дальше версии расходятся у самого Шершеневича, то ли они подкупили офицеров портсигарами (табакерок, видимо, не нашли), то ли милиция разогнала всю эту компанию.

Кафе «Музыкальная табакерка» просуществовал до 1920 года. Позднее в доме Анненковых разместилась редакция «Большой советской энциклопедии», а сам дом снесли в 1946 году, задумав строить, точнее проламывать Центральное полукольцо.


Фото 1927-1930. Вывеску не вижу.

Будете мимо проходить, вспомните большой скандал в маленькой табакерке.

«Колыбель славы» на Тверской

ПЁТР ИВАНОВИЧ СУББОТИН-ПЕРМЯК СЫН КОМИ– НАРОДА, ПРЕДСЕДАТЕЛЬ ЗЕМНОГО ШАРА И ПЕРВЫЙ ЭТНОФУТУРИСТ Проект оформления Москвы 1919

Ну что ж, продолжим. После закрытия «Кафе поэтов» в Настасьинском переулке Василий Каменский открыл другое кафе поэтов, которое называлось «Домино» и располагалось на Тверской в доме 18 «по старому стилю», то есть где-то на углу с Камергерским переулком. Об этом кафе сохранилось гораздо больше воспоминаний, да и просуществовало оно дольше. 1918-1920-е — был, по словам Шершеневича, «кафейный» период русской поэзии, когда денег на печать стихов не хватало, а поэтов и гениев было пол-Москвы. «Голос победил орфографию.»

Для иллюстрации тогдашнего поэтического хулиганства приведу в пример поэму В.Каменского «Бани»

«В Москве поэты, художники, режиссеры и критики дрались за свою веру в искусство с фанатизмом первых крестоносцев», — так вспоминает об этом времени Мариенгоф. Турниры проходили в кафе, в консерватории, в Колонном зале Благородного собрания, бывшего, и на площадках театров, когда спектаклей не было.
В 1918 году в Москве возник Всероссийский Союз поэтов. Скорее всего он вырос из первого кафе поэтов и не без участия Луначарского. Председателем Союза был все тот же Вася Каменский — душа, мотор и всеобщий любимец.


Портрет песнебойца футуриста Василия Каменского — Давид Бурлюк

«Каменский так любит солнце, что даже стал пилотом, чтоб быть ближе к солнцу, и это любимое солнце пролило в галаз своего обожателя несклолько капель золотой влаги. Глаза Каменского — с золотым обрезом. Стихи его тоже с золотой каймой.» (В.Шершеневич)

И конечно же первым делом союз организовал себе кафе. Кафе и раньше называлось «Домино», название оставили, сменили только вывеску и интерьер. Про это место ходили шуточки:
Можно славно развлекаться
В доме № 18.

Многие продолжали называть его просто Кафе поэтов, от этого и возникла путаница с адресами, кто-то называл его СОПО — союз поэтов, или просто «Сопатка».

Кафе поэтов «Домино» было такое же яркое и запоминающееся, как и Кафе футуристов в Настасьинском. Не обошлось без иронии судьбы, о которой писал Анатолий Мариенгоф: «Я заметил, что чувством иронии иногда обладает и загадочный рок. Тот самый загадочный рок, с которым каждый из нас вынужден считаться, хотя бы мы и не верили в него. А я говорю это к тому, что над футуристической вывеской «Домино» во весь второй этаж растянулась другая вывеска – чинная и суровая. На ней черными большими буквами по белому фону было написано: «Лечебница для душевнобольных».


Вот он дом, и вывеска с лечебницей видна, а вот «Домино» пока нет.

Но поэтов это немало не смущало.

В кафе было два зала и маленькая комнатка правления.

На этот раз оформлением ведал один художник — Юрий Анненков, автор замечательных портретов своих гениальных современников. «В первом зале кафе он повесил на стену пустую птичью клетку, а рядом с ней – старые черные штаны Василия Каменского».


Иллюстрация Ю.Анненкова к поэме А.Блока «Двенадцать», 1918 год

Стены и плафоны были исписаны цитатами Каменского — масляной краской. «Для эстрады кафе поэтов был изготовлен чрезвычайно яркий занавес. Яркость занавеса обусловливалась взаимодополнительными тонами: он состоял из зеленых и алых полос. На цветных полосах занавеса были прикреплены замысловатые геометрические фигуры. Общее впечатление от занавеса, имевшего весьма важное значение при выступлениях поэтов, было гротескно-футуролубочное. Это же впечатление посетитель получал и от всего прочего декоративного убранства кафе». Столиков в залах было великое множество, на них лежали листы оранжевой бумаги и стекло. Под стекло поэты клали свои рукописи, художники — рисунки, карикатуры, шаржи. Это была своеобразная выставка», — это воспоминания Грузинова. Шершеневич тоже вспоминает штаны Каменского, но пишет, что они были «старые дырявые». Однако поэты все равно беспокоились за «Васины штаны», шел 18 год, время было голодное и холодное. К конце концов штаны действительно пропали. Почему Каменский повесил свои штаны невыяснено, хотя у меня есть идея, что это как-то связано с историей, которую описал Мариенгоф в «Романе без вранья».


Маяковский. Кадр из фильма «Барышня и хулиган», 1918

У Маяковского была гениальная строка: «Я сошью себе черные штаны из бархата голоса моего». Мариенгоф уверяет, что Шершеневич понятия не имел об этой портновской идее Маяковского, а голос имел «еще более бархатный», поэтому позволил себе написать: «Я сошью себе полосатые штаны из бархата голоса моего». На свою беду Шершеневич был вторым автором этого яркого образа и «стоило только Маяковскому увидеть на трибуне нашего златоуста, как он вставал посреди зала во весь своей немалый рост и зычно объявлял:

— А Шершеневич у меня штаны украл!

Бесстрашный литературный боец, первый из первых в Столице Мира, мгновенно скисал и, умоляюще глядя то на Есенина, то на меня, растерянным шепотом просил под хохот бессердечного зала:

— Толя… Сережа… спасайте!»


Вот они все на Тверском бульваре: Элен Шеришевская, В.ГШершеневич, А.Б.Мариенгоф, С.А.Есенин, И.В.Грузинов

Мариенгоф вспоминает, что Каменский повесил под потолком не только свои штаны, но и сапог. Чего только не сделаешь ради искусства.

Если в Кафе поэтов в Настастьинском и речи не шло о еде, в «Домино» можно было славно и недорого пообедать, а поэтов иногда вообще кормили бесплатно, это если диспут удавался и кафе покрывало расходы за счет посетителей с улицы.. Заведовал делами в кафе некий Нестеренко «мошенник из Сибири, который необычайно зорко следил за всеми веяниями поэтической политики». Шершеневич писал: «Нестеренко был крупен, с мясистым носом и развалкой тайги во всех движениях.» Одно удовольствие читать имаженистов, вот где образы-то. Например, Мариенгоф тоже не скупиться, описывая Афанасия Степановича: «толсторожий (ростом с газетный киоск) сибирский шулер и буфетчик». Нестеренко спекулировал дровами, подкупал поставщиков, ненавидел советский строй и презрительно относился к литературе. Поэзию он терпел, так как она сохраняла кафе и давала ему возможность подзаработать. Поэтому Мариенгоф называет его «кормилицей, вынянчившей и выходившей немалую семью скандальных и знаменитых впоследствии поэтов». Нестеренко было заведено строгое правило, во время лекции официантки еду не разносили и посудой не гремели. По этой причине заведующий этим неспокойным хозяйством ненавидел Петра Семеновича Когана — литературного критика и ужасно скучного и долгого докладчика.

Об этой горячей нелюбви к Когану вспоминает и Мариенгоф: «Когда с эстрады кафе профессор Петр Семенович Коган читал двухчасовые доклады о революционной поэзии, убаюкивая бледнолицых барышень в белых из марли фартучках, вихрастых широкоглазых красноармейцев и грустных их дам,- тогда сам Афанасий Степанович Нестеренко подходил к нам и, положив свою львиную лапу на плечо, спрашивал:
— Как вы думаете, товарищ поэт, кто у нас сегодня докладчик?
Мы испуганно глядели в глаза краснорожему нашему господину и произносили чуть слышно:
— Петр Семенович Коган.
Афанасий Степанович после такого неуместного ответа громыхал:
— Не господин Каган-с, а Афанасий Степанович Нестеренко сегодня докладчик, да-с. Из собственного кармана, извольте почувствовать-с, докладывает.
В такие дни нам не полагалось бесплатного ужина».
Справедливости ради надо сказать, что П.С.Коган был большая умница. Историк русской и западноевропейской литературы, критик, переводчик. До революции одна из его основных работ «Очерки по истории западноевропейских литератур» переиздавалась двенадцать раз. После 1917 года стал одним из ведущих марксистских критиков, профессор МГУ, с 1921 г. — президент основанной им же Государственной академии художественных наук.

Не любил Нестеренко и «квартет из трех человек», который заполнял паузы между выступлениями. «Под такой марш хорошо покойников в сортир водить,» — шутил он.
Зато любил Есенина: «Цены бы этому парню в тайге не было. Здесь он плохо кончит, разбежаться ему негде!»
Погиб Афанасий Стапанович от руки пролетариата. К нему вломился пьяный водопроводчик и требовал водки, Нестеренко отказал, и как написал потом Шершеневич «водопроводчик двумя выстрелами из револьвера уложил сибирский кедр на месте».

Кроме двух залов в кафе «Домино» была маленькая комнатка с надписью «Президиум ВСП». Иногда комнатка служила ночлежкой для поэтов. Мариенгоф вспоминал, что когда они с Есеныним остались без комнаты, Есенин уешл к Кусикову, а он сам «примостился на диване в кабинете правления «Кафе поэтов». На Тверской, ниже немного Камергерского, помещалась эта «колыбель славы»».

Хотя о чем это я. В 1918 году улица выглядела вот так

Сколько стихов прогромыхало в этой колыбели, сколько шуток. Молодые, шумные Есенин, Маяковский, Мариенгоф, обладатель чудесного девичьего голоса Рюрик Ивнев, солнечный Каменский, переступающий мелкими шажками по сцене Брюсов. Иногда Брюсов устраивал в «Домино» импровизированные лекции. В урну бросали записки с пожеланиями, Брюсов доставал одну, на десять минут уходил и потом «читал двухчасовую лекцию на заданную публикой тему».
Стоял как на портрете Врубеля или опять ходил по сцене маленькими шажками: вперед, назад по диагонали.

Это было самое начало. А потом были двадцатые, Каменского сменил Иван Александрович Аксенов — известный переводчик «елисаветинцев» и Шекспира, один из главарей издательства «Центрифуга», а впоследствии — соратник Мейерхольда и теоретик мейерхольдовской биомеханики. А до этого друг Ахматовой и Гумилева, он был шафером на их свадьбе в 1910 году. В пору руководства кафе Аксенов был «яростно рыжебородый. Огненную бороду свою он сбрил, когда кафе «Домино» было уже закрыто. К сожалению фотографии с бородой нет. Острили, что в пламени Аксеновой бороды, не сгорая, горит кафе..» Тогда в кафе стала заходить Цветаева. Она не причисляла себя ни к одной из школ, заявляя: «Я до всяких школ».
Обеды стали поплоше, но поэту, читающему на эстраде полагался бесплатный, как во времена Нестеренко.

Закрылось кафе в 1925 году.

Революционная бабушка кафе-поэтных салончиков.

1917 год. Тревоги, надежды, поиск нового. Василий Каменский открывает «Кафе поэтов». Помещение — старая прачечная, находившаяся где-то возле дома московского губернатора на Тверской. Не генерал-губернатора, а просто губернатора — угол Тверской и Настасьинского переулка, вход с переулка вниз. Стены прачечной расписаны гениальной рукой Давида Бурлюка, самого Каменского, и их друзей. Каменский вспоминал: «Сейчас же явились туда художники Давид Бурлюк, Жорж Якулов, Валентина Ходасевич, Татлин, Лентулов, Ларионов, Гончарова—и давай расписывать по общему черному фону стены и потолки.

На стенах засверкали красочные цитаты наших стихов.
Бурлюк над женской уборной изобразил ощипывающихся голубей и надписал:
Голубицы, оправляйте перышки.»

Попасть вечером в кафе было целым приключением. Рюрик Ивнев вспоминал об этом так:

С полуосвещенной Тверской мы свернули в темный Настасьинский переулок и начали на ощупь пробираться вдоль стен маленьких одноэтажных домиков к месту, где горели два тусклых фонаря, еле освещавших огромный плакат, на котором расцвеченными вычурными буквами анонсировано выступление трех поэтов: Каменского, Маяковского и Бурлюка. Фамилия Луначарского была поставлена хотя и на видном месте, но набрана не таким крупным шрифтом. Ройзман, шедший рядом, чертыхался:
– Выбрали же место. Здесь черт ногу сломит.
– Не забывай, что здесь кафе футуристов.
– Ну, знаешь, есть предел всякому чудачеству.
– Что бы ты сказал, если бы жил в Петербурге тысяча девятьсот тринадцатого года.
– При чем здесь Петербург?
– Там было знаменитое литературное кафе «Бродячая собака».
Какая-то собака шмыгнула мимо нас. Матвей вздрогнул от неожиданности.
– В Петербурге, как я слышал, собака была на плакате, а здесь шныряет по темному переулку, черт бы ее побрал! Она запачкала мне брюки…

Как и «Бродячая собака» «Кафе поэтов» нашло приют в прачечной.


Вот собственно это здание. Дом гражданского губернатора, вид с Настасьинского переулка. Где же тут вход в прачечную…

В воспоминаниях Н.Н.Захарова-Мэнского тоже говорится о маленьком домике: » Кафе футуристов, как правильнее было бы назвать «Кафе поэтов», помещалось в длинном сараеобразном, одноэтажном доме на углу Тверской и Настасьинского переулка. Ранее в этом помещении была прачечная. Фонарь у входа освещал маленькую черную дверь с надписью белой краской, гласившей – «Кафе поэтов» . Небольшая передняя вела в миниатюрный зал расписанный в ультра футуристическом стиле12 . Почти что от двери до самой эстрады, на которой находилось пианино, тянулись длинные узкие столы. Налево от входа помещался буфет-прилавок, а за ним дверь и окно в кухню».


Это же угол Настасьинского переулка. Если так, вот в этих домиках и было кафе.

Черные залы прачечной были расписаны клеевыми красками. Валентина Ходасевич вспоминала о своем вкладе в дело кафе, как о маленьком подвиге:

Осенью 1917 года, возвращаясь из Коктебеля, я остановилась у родителей в Москве. Утром звонок – иду открывать. С удивлением вижу Маяковского. Он никогда ни у меня, ни у моих родителей не бывал. В руках у него шляпа и стек. Пиджак черный, рубашка белая, брюки в мелкую клетку, черную с белым. Лицо – не понять, веселое или насмешливое. Веду его в кабинет отца:

– Садитесь.

– Нет времени, не за тем пришел… Было у меня два дела в этом доме: наверху (он с презрением показывает на потолок стеком) живет богатый меценат – ни черта не вышло! Теперь вот к вам: в три часа дня вы должны прийти на Тверскую, угол Настасьинского переулка, там на днях открываем «Кафе поэтов» в полуподвальном этаже дома, принадлежащего булочнику Филиппову. Мы уговорили его дать это помещение нам. Так вот: вам предстоит расписать один зал. Помещение сводчатое – имейте в виду. Клеевые краски, кисти, ведра, стремянка – все имеется. Не опаздывайте! Дело срочное, серьезное, а Филиппов будет хорошо платить».

Все современники вспоминали, что женщины Маяковскому не отказывали, не отказала и Валентина Михайловна. Особенно после просительного: «Мы с Васей Каменским были уверены, что вы вполне надежный товарищ и не подведете». И уже в три часа в черном зале, втором от входа: «Основное – валяйте поярче и чтобы самой весело стало! А за то, что пришли, спасибо! Ну, у меня дела поважнее, ухожу. К вечеру вернусь, все должно быть готово».

Каминский был в восторге от своей затеи, развешивал по стенам плакаты, расписывал своды своими стихами: «все будет изумительно, восхитительно, песниянно и весниянно!» — вспоминала Ходасевич его слова.

Вот и Лентулов, наверное, что-нибудь песниянно-весниянное изобразил в своем зале.

Просуществовало оно недолго – открылось осенью 1917 года, а закрылось 14 апреля 1918 года.

Кафе Каменского часто путают с другим кафе поэтов — «Домино», которое существовало в Москве в 1919 году, о котором много вспоминал А.Мариенгоф. И которое было знаменито еще и тем, что над футуристической вывеской «Домино» «во весь второй этаж растянулась другая вывеска – чинная и суровая. На ней черными большими буквами по белому фону было написано: «Лечебница для душевнобольных». «Домино» было на углу Тверской и Камергерского, а «Кафе поэтов» на углу Тверской и Настасьинского.

Да, здесь, в «Кафе поэтов», умели встретить, поддержать, окрылить всякого, кто желал показать свою работу крепкого современного мастера.
И не только поэты, композиторы, художники, актеры выступали на эстраде кафе, но и сама публика, зашедшая с улицы, принимала энергичное участие в. общих оценках того или иного выступления.
Были и такие «эстеты», которые крыли нас за ломовщину футуризма (особенно—Маяковского), за разбойное уничтожение «изящного» искус­ства, за революционные стихи в сторону большевизма.
Однако этим «эстетным рыцарям» возражала сама же публика из числа друзей футуризма, доказывая правоту нашей прямой и твердой линии.

Из воспоминаний В.Каменского

Современники называли его «КАФЕ ПОЭТОВ И ЧЕТЫРЕ БУРЛЮКА ИЗ НАСТАСЬИНСКОГО ПЕРЕУЛКА».

Д.Бурлюк

В кафе бурлила и клокотала жизнь. Поэты, артисты, музыканты. Все были полны надежды на свободу: свободу от цензуры, свободу от диктата государства. «Отделить искусство от государства!» — вот чего добивались они.
В декабрьском письме (1917) к Брикам Маяковский пишет: «Москва, как говорится, представляет из себя сочный, налившийся плод, который Додя, Каменский и я ревностно обрываем. Главное место обрывания — «Кафе поэтов».
Кафе пока очень милое и веселое учреждение. («Собака» первых времен по веселью!) Народу битком. На полу опилки. На эстраде мы (теперь я — Додя и Вася до Рожд уехали. Хужее.) Публику шлем к чертовой матери. Деньги делим в двенадцать часов ночи. Вот и всё.

Футуризм в большом фаворе».

В «Кафе поэтов» Маяковский познакомился с Найманами — владельцами киностудии, и снялся в нескольких фильмах по собственным сценариям. Все о себе самом. В автобиографии «Я сам» у Маяковского запись: Январь. 1918 год. Заехал в Москву. Выступаю. Ночью «Кафе поэтов» в Настасьинском. Революционная бабушка теперешних кафе-поэтных салончиков. Пишу киносценарии. Играю сам».

Порою публика даже не интересовалась поэзией, а шла за скандалом:

В кафе поэтов шли, как ходят в «зоологический сад смотреть нового бегемота»: —
— «Пойдем в кафе поэтов!»
— «А что там интересного?» —
— «Футуристы, скандал будет, увидите, как интересно. Ах если б вы знали, как Маяковский ругается!… Пойдемте, душечка, право же очень интересно»…
(Из воспоминаний Н.Н.Захарова-Менского) http://lucas-v-leyden.livejournal.com/108311.html

Но в основном это было кафе единомышленников.

Каменский вспоминает, как приходил в кафе С.С.Прокофьев: «Публика и мы устроили Прокофьеву предварительную овацию.

Маэстро для начала сыграл свою новую вещь «Наваждение».

Блестящее исполнение, виртуозная техника, изобретательская компо­зиция так всех захватили, что нового футуриста долго не отпускали от рояля.

Ну и темперамент у Прокофьева!

Казалось, что в кафе происходит пожар, рушатся пламенеющие, как волосы композитора, балки, косяки, а мы стояли, готовые сгореть заживо в огне неслыханной музыки.

И сам молодой мастер буйно пылал за взъерошенным роялем, играя с увлечением стихийного подъема.

Пер напролом.»

Каменский был душой этого заведения. Он сам был событием. Поэт, прозаик, один из первых профессиональных авиаторов России. Именно ему принадлежит «Декрет о заборной литературе. О росписи улиц. О балконах с музыкой. О карнавалах Искусств», который развесили на московских заборах, призывая к революционному преобразованию жизни…


Д.Бурлюк Портрет Василия Каменского

А но-ко, робята-таланты,
Поэты,
Художники,
Музыканты,
Засучивайте кумачовые рукава!
Вчера и учили нас Толстые да Канты –
Сегодня звенит своя голова.
———— Давайте все пустые заборы,
———— Крыши, фасады, тротуары
———— Распишем во славу вольности,
———— Как мировые соборы
———— Творились под гениальные удары
———— Чудес от искусства. Молодости,
———— Расцветайте, была не была,
———— Во все весенние колокола.

В кафе часто захаживали анархисты. Поэту и анархисты в то время были заодно. Всем хотелось свободы. Но именно с ними мог быть связано решение о закрытии кафе. Не спасло заступничество Луначарского и широкая известность самого кафе.

Анархизм «Кафе поэтов» выражался не только в лозунгах, но и в практических действиях. В марте 1918 года, в период, когда анархисты ежедневно захватывали жилые дома в Москве, Маяковский, Каменский и Бурлюк оккупировали ресторан, в котором собирались устроить клуб «индивидуаль-анархизма творчества». Однако уже через неделю их оттуда выставили, и проект реализовать не удалось.

«Кафе-футуризм» прекратило свое существование 14 апреля 1918 года, когда закрыли «Кафе поэтов». Конец анархистского футуризма почти день в день совпал с ликвидацией анархизма политического, осуществленной ЧК 12 апреля. Эти события, которые, по всей вероятности, были взаимосвязанными, знаменовали собой окончание анархистского периода русской революции как в политике, так и в культуре.
Б.Янгфельд

Десятая муза Москвы

Угол Тверской и Камергерского… блинная «Теремок»…
В начале ХХ века, когда Тверская была одной из красивейших улиц в мире, угол Тверской и Камергерского украшал интересный доходный дом Толмачевой, построенный архитектором Б.Фрейденбергом.

Для нас ты будешь музою десятой
И в десять раз прекрасней остальных,
Чтобы стихи, рожденные когда-то,
Мог пережить тобой внушенный стих.

Пусть будущие славят поколенья
Нас за труды, тебя — за вдохновенье.
(38 сонет В.Шекспира, перевод С.Я.Маршака)

На протяжении веков угол этот был выделен, украшен, заметен. XVII век, обширный участок дома номер один по Камергерскому переулку занимает двор окольничего князя Г.Г.Ромодановского. «Перед ним, самом углу, стояла каменная церковь Спаса Преображения, по которой переулок тогда и назывался Спасским,» — читаем мы у П.Сытина. И дальше: «На углу с Тверской, выдаваясь вперед в переулок, чтояла ветхая церковь Спаса, каменная, с каменной же колокольней. Рядом с ней находился одноэтажный деревянный домик ее священника.» Кладбище церкви было по другую сторону переулка, на участке номер два.
Участки переходили от владельца к владельцу, двор Г.Г.Ромодановского заняли Долгоруковы, сначала И.А.Долгоруков, а потом его сын М.И.Долгоруков, он то и построил после пожара 1773 года каменные палаты, простоявшие в глубине двора до 1930-го года (в нем была вторая студия МХТ).

И.А.Долгоруков, по словам историка И.К.Кондратьева, «пользовался доверенностью императора Петра II», но царь рано умер, а при Анне Иоановне Ивана Алексеевича сослали в Березов, а потом в 1739 году в Новгороде четвертовали. Он был женат на Наталье Борисовне Шереметьевой, первой русской княжне, последовавшей за мужем в Сибирскую ссылку.
По возвращении из ссылки, после казни отца, в доме поселился его сын Михаил, тогда дети за отцов еще не отвечали. Михаил Иванович выучился, стал статским советником, был почетным опекуном Московского воспитательного дома, московским уездным предводителем дворянства. Н.Б.Долгорукова (Шереметьева) вернувшися из ссылки и выучив старшего сына, постриглась в монахини. О ней писали стихи Рылеев и Иван Козлов.

О, будь десятой Музою моей,
Соперничая с девятью другими,
И в десять раз будь остальных сильней,
Стихи сквозь годы пронеси живыми.
И если им в веках дань воздадут,
То слава вся твоя, мой — только труд.
(38 сонет В.Шекспира, перевод И.Фрадкина)

Тем временем Спасопреображенская церковь сильно обветшала, и в 1787-9 году ее разобрали. Часть земли пошла Долгоруким, а часть просто легла во основу улицы, тогда Спасский, а к тому времени Одоевский переулок (по владельцу дома 3) или Старогазетный (по типографии газеты «Московские ведомости») сильно расширился. Князю Одоевскому тогда тоже пришлось пожертвовать частью двора.

Участок продолжает переходить из рук в руки: «Голицына, Самарина, Утин». При С.Ю.Самариной в 1817 году на углу Тверской и переулка появляется «Санкт-Петербургский магазин бриллантовых вещей». С.Ю.Самарина была матерью известного славянофила Ю.Ф.Самарина, который одно время проживал по этому адресу.
При Самариной это уже не палаты. Все дома переулка сгорели в пожар 1812 года и восстанавливались заново на прежних фундаментах, переулок же опять немного расширили.

От Самариной дом переходит к некому Утину, потом принадлежит «наследникам вдовы Дашкевич», а потом — А.Г.Толмачевой.

К этому времени за переулком закрепилось название Камергерский — «по придворным чинам двух видных и богатых здешних владельцев».

В 1891 году А.Г.Толмачева строит здесь четырехэтажный доходный дом. Проект дома выполнили архитекторы Б.В.Фрейденберг и Э.С.Юдицкий. Архитектор со странным именем Бернгард или просто Борис Викторович был мастером эклектики и ложнорусского стиля. Его любили приглашать купцы для постройки деловых центров. Дом, построенный для Толмачевой, был большой, поэтому в нем поместились ресторан «Рояль», магазин Ворониной, магазин военных и гражданских вещей И.Т.Каткова, павильон фотографа Ф.К.Вишневского, магазин Груздева «Садоводство», вывеска которого класуется на многих фотографиях начала века. В здании был большой зал со сценой, который занимал сначала Железнодорожный клуб, а затем театр «Весёлые маски».

В 1914 году в здании были проведены ремонтные работы по проекту архитектора В.С.Кузнецова.

В начале 1920-х годов здесь было кафе «Десятая муза». Десятой музой была муза кино, а ведь неподалеку в здании Саввино-Сторожевского подворья открылась тогда первая московская киностудия Ханжонкова.

Стань Музой, заменив все девять прежних,
Что песни вдохновляли сотни лет.
Пусть тот, кто поверял тебе надежды
В веках прославлен будет как Поэт.

А буду я отмечен средь людей,
Труд будет мой, а слава вся — твоей.
(38 сонет В.Шекспира, перевод С.И.Турухтанова)

С кафе связана деятельность Союза работников художественной кинематографии (сокращенно СРХК). Это было самостоятельное профессиональное объединение, которое задумывалось в противовес «буржуазному» ОКО — «Объединенное кинематографическое общество» (С Ханжонковым во главе) и должно было иметь свои «внеклассовые» интересы. Кафе «Десятая муза» было призвано стать центром общественной и культурно-просветительной жизни членов СРХК. «Однако в погоне за доходами кафе вскоре превратилось в одно из многих злачных мест дооктябрьской Москвы».
Вся эта кинематографическая возня происходит между февральской и октябрьской революциями. После Октябрьской революции эти союзы плюс «пролетарские профобъединения низовых групп работников кино» объединяются в единый профессиональный союз киноработников. А Ханжонков возвращается из эмиграции и продолжает снимать кино в России.

«Десятая муза» продолжает оставаться богемным кафе и после Октябрьской революции. Оставаясь кинематографическим кафе, в апреле 1918 года в нем даже открылось кабаре «Короли экрана среди публики», в котором участвовали актёры Вера Холодная, Владимир Максимов, Вячеслав Висковский, Осип Рунич, Иван Худолеев и другие, оно становится поэтическим кафе.

Десятикратно краше Девяти,
Десятой Музой стань ты для поэта,
Стиху дорогу в вечность освети,
Дабы звенел он до скончанья света.

Коль строками потомкам угодим, —
Взяв труд, тебе всю славу отдадим.
(38 сонет В.Шекспира, перевод С.Степанова)

В нем проводились общие собрания Всероссийского союза поэтов. Здесь любили бывать Владимир Маяковский и Давид Бурлюк, Г.Эренбург, Сергей Есенин и Анатолий Мариенгоф. В 1918 году Брюсов написал в кафе импровизацию «Memento mori».

Ища забав, быть может, Сатана
Является порой у нас в столице:
Одет изысканно, цветок в петлице,
Рубин в булавке, грудь надушена.
И улица шумит пред ним, пьяна;
Машины мчатся длинной вереницей…
По ней читает он, как по странице
Открытой книги, что вся жизнь — гнусна.
Но встретится, в толпе шумливо-тесной,
Он с девушкой, наивной и прелестной,
В чьих взорах ярко светится любовь…

И вспыхнет гнев у Сатаны во взоре,
И, исчезая из столицы вновь,
Прошепчет он одно: memento mori!

Как это напоминает сюжет «Мастера и Маргариты» М.Булгакова…

Дом рушили частями. Сначала убрали кусок дома посередине, а потом снесли и самую интересную игловую половину с башенкой и крышей-теремком.

В 1937—1940 годах по Тверской улице был построен жилой дом по проекту архитектора А.Г.Мордвинова и инженера П.А.Красильникова.
Если вы когда-нибудь обращали внимание на ширину переулков, то вы бы заметили, что дома по Тверской, которые начинают Камергерский переулок, а тогда проезд Художественного театра, стоят шире, чем старые дома по переулку. Дело в том, что по генплану реконструкции Москвы, проезд Художественного театра был частью еще одного полукольца. Эта новая магистраль должна была опоясать Москву между Бульварным кольцом и центром. Обошлось.

От дома А.Г.Толмачевой осталось только кафе поэтов, надстроенное в 1938 и 1960 годах. В 1980-е годы здесь находилась «Пельменная». О бывшем кабаре напоминал только график ее работы — это заведение общественного питания работало круглосуточно.

Теперь здесь офис ВТБ банка.

Десятой Музой будь и в десять раз
Прекраснее известных девяти,
Нам радости неси за часом час
И в вечности их сможешь превзойти.
Коль ты согласна Музой стать моей,
Живи в хвале до окончанья дней.

(38 сонет В.Шекспира, перевод А.Кузнецова)