А был ли мальчик…

Я все про свое. Надо бы ссылки дать, но лучше по тегу. Итак, гнусный вечер в «Стойле Пегаса», посвященный памяти недавно умершего Блока.

«Вестник литературы», литератор, критик, публицист Львов-Рогачевский, писатель Евгений Шварц, поэт Вл.Пяст, близкий друг Блока пишут об ужасном кощунстве под названием «Б…ная мистика». Рогачевский еще добавляет «развязного философа».
Мы знаем статью С.Боброва о Блоке, где действительно идет речь о мистике, о мертвечине ну и т.п.
Фамилий никто не называет. Боброва только что назвала я.

Теперь. Все современные источники биографий Есенина в один голос поют о «Слове о дохлом поэте», (даже финны!) (и я с ними до недавнего времени). Вот только что села статью писать и вдруг волосы дыбом встали.

Об участниках вечера и названии главного доклада мы узнаем только из воспоминаний Д.А.Самсонова: «На другой день после смерти в клубе поэтов «Домино» на Тверской 18, московская богема собралась «почтить» память Блока. Выступали Шершеневич, Мариенгоф, Бобров и Аксенов. Поименованная четверка назвала тему своего выступления «Слово о дохлом поэте» и кощунственно обливала помоями трагически погибшего поэта…»

А теперь давайте разбираться. Три уважаемых литератора, близких к Есенину, Шершеневичу, Мариенгофу, Боброву и Аксенову, пусть и не согласных с ними не упоминают названия «Слово о дохлом поэте». У всех троих название вечера и место проведения совпадает, так же как и в статье «Вестник литературы». Фамилии пишет Самсонов, тут же путает место проведения, не упоминает названия вечера – «Бордельная мистика», а пишет о «Слове о дохлом поэте».
Кто такой Самсонов? В отличие от Львова-Рогачевского, Шварца и Пяста, которые есть в любой энциклопедии, найти Самсонова стоило огромного труда. Оказывается, это автор статьи «Воспоминания о Есенине», напечатанной в Саратовских «Известиях» в январе 1926 года, сразу после смерти поэта. Настоящее имя Самсонова – Дальний, имя – Степан. Он поэт из города Петровск Саратовской области, приезжал в Москву в сентябре 1921 г. к Есенину просить стихи для сборника. Сборник не вышел.
Итак, на вечере его не было. Никого из людей он хорошо не знал, все по наслышке. Образования, скорее всего немного. Дальше идет его слезный рассказ, как он бегал к Есенину в лавку и спрашивал «Ах, как же так! Вы теперь с ними порвете?» Есенин сказал, ну конечно, и дружил с ними еще два года. Тут еще надо засомневаться вот в чем. Есенин владел частью Стойла, и за деньгами очень следил, и за программой тоже. И чтоб он не знал про этот вечер? Прям за спиной у него организовались и отмочили да? Сомневаюсь…
Так что вот что я вам скажу. Большой вопрос, было ли вообще это «Слово о дохлом поэте» или это саратовский свободный перевод «бордельной мистики». Так то.

upd Ну или еще такая версия (Лешкина). Что маститые и вписанные в тусовку литераторы решили замолчать этот факт, и повозмущались, конечно, но фамилий писать не стали, и про «дохлого поэта» замолчали. А молоденький провинциал, оказавшийся в Москве, все записал и опубликовал. Почему он про «бордель» только забыл…

Чистосердечно о Блоке (с)

Я уже писала о странном, скандальном вечере в поэтическом имажинистском кафе «Стойло Пегаса».
http://madiken-old.livejournal.com/462275.html#comments
Вечере, посвященном памяти Блока, о котором теперь можно найти только крупицы воспоминаний, а точнее возмущений. «Чистосердечно о Блоке. Бордельная мистика» — гласили афиши, которые облепили заборы голодной Москвы 20 августа 1921 года. Прошло две недели со дня смерти Блока. Прошло три месяца со времени его последнего визита в Москву.

Имажинисты — в своем репертуаре. К их скандалам, эпатажу, стихам, от которых у обывателей щекочет под ложечкой, а у маститых литераторов (особенно питерских) волосы на голове дыбом встают уже привыкли. Но этот вечер привел в шок всех и поднял еще большую волну возмущения, которое неслось вслед имажинистам с первых дней их существования на поэтическом «Олимпе» Москвы и Петербурга.

Я, как человек, имажинистов обожающий готова оправдать все, даже этот вечер. Но для начала надо просто понять, что там происходило, а то как с вечером в Доме Печати. Слово «мертвец» слышали, а вот кто, да как, да почему, и что было дальше пришлось искать.

опять много написала… вы уж меня остановите, что ли… 🙂

Пока ясно одно. Вечер был. Это был совместный вечер имажинистов и центрифугистов, которых считали близким к имажинистам течением (или как там это называется). Все они «выросли» из Маринетти, и фразу о превращении комнаты любви в отхожее место считали девизом (ну или так казалось со стороны по их действиям :)).

Вот например Шершеневич

Открыть бы по шире свой паршивый рот,
Чтоб песни развесить черной судьбе
И привлечь силком вот так за шиворот
Несказанное счастье к себе.

Ну, красиво же! Сильно, классно. Я бы бегала за книжками имажинистов и покупала бы их пачками.

или Мариенгоф

Даже грязными, как торговок
Подолы,
Люди, люблю вас.

8 слов и все на своем месте, как в стихах и положено. Ну, я отвлеклась.

Так вот, Москва и Петербург оплакивают Блока. Блока поэта, Блока человека. Газеты и журналы полны воспоминаний (даже не некрологов — это отмечает Ю.Тынянов), а именно воспоминаний, пусть даже совсем пустяковых. Грусть о Блоке — это август 1921 года. И вот в сентябрьском номере «Вестника литературы» в статье редактора читаем:

«Всякому безобразию и хулиганству есть предел. Но есть группа людей, именующих себя писателями, которые никаких границ не признают в своем стремлении к экстравагантным трюкам и клоунским коленцам. Разумеется мы говорим о, так называемых, имажинистах, подвизающихся в Москве в шато-кабаках и чуть ли не на площадях. (Дальше еще целый абзац возмущений и перечисление прошлых прегрешений, но «поделать ничего нельзя») Когда же имажинисты в погоне за саморекламой и оригинальностью чинят неприличие над свежею могилою только что скончавшегося выдающегося нашего поэта, то оставаться равнодушными нам нельзя, нельзя потому что к этому позорищу привлекаются широкие массы. Широковещательными афишами имажинисты оповестили недавно московскую публику о посвящаемом ими Блоку поминальном вечере 22 августа в имажинистском кафе. Вечер этот носил неудобопечатаемое название «Б….ая мистика», «ни поэт, ни мыслитель, ни человек» и т.д.
Большее хулиганство и пошлость трудно себе представить. Мы не будем предлагать запретительные и пресекательные меры против имажинистских безобразий, ибо не сочувствуем «закону Гейце», но с ними можно и должно бороться. Необходимо призывать к бойкоту имажинистских выступлений, когда они выносят на улицу и угрожают общественной нравственности».


Представим, что это широкие массы у тумбы с афишами.

Ну из бойкота, конечно, ничего не получилось. К сожалению, нет воспоминаний тех, кто на вечере присутствовал. Даже Львов-Рогачевский, который жил тогда в Москве и к имажинистам относился с благосклонностью (хотя ему, наверное, Есенин просто нравился) выпустил в октябре 1921 года книгу «Поэт-пророк. Памяти А.Блока», где о вечере писал:

«Да мы убили его, мы все убили его, чуткого, убили своей нечуткостью. И как в романе Сервантеса через тело уже мертвого рыцаря проходит стадо свиней, так уже после смерти Блока над рыцарем Прекрасной Дамы совершено последнее глумление. В Москве в «Стойле Пегаса» некий развязный философ читал доклад о «б….й мистике Блока» (пропускаю гнусное кафешантанное слово), а поэту из кафе-шантана говорили «правду» о Блоке… Тень поэта конюхи Пегаса пытались посечь на конюшне. Все это похоже не легенду и все это полно глубокого символического и трагического смысла… Несть пророка в стране своей!»

Развязный философ — это, наверное, Сергей Бобров. Больше на эту роль никто не подходит. Шершеневич развязным не был…
Хотя о «мистически-кабацких» стихах писал еще и Ф.Степун. Так что это не оригинально, разве что кабак на бордель поменяли. Представить, о чем говорил Бобров можно, прочитав его статью «Символист Блок», которая вышла в журнале «Красная новь» еще в начале 1921 года:

«Художник погребен между двух своих полюсов с самим собой. Он уже получил титул «Певца Прекрасной Дамы», и от него ожидается дальнейшее в том же певучем роде.
Книга («Нечаянная радость») своевременно вышла. Белый прочил и написал: «да какая же это «Нечаянная Радость»? — это «Отчаянное Горе». В Блоковской мистике затворилось «вдруг» что-то неладное. (…) (С «прекрасной дамой») Блок обошелся совсем зверски.

«Исторгни ржавую душу», молил он ее и вслед за тем неожиданно поплыл этот блестящий фантом под окнами кабачка, смонтированного со всей роскошью кабаре ужасов. Ужасы были скреплены с читателем и российскими узами: — около на пруду (на озере, сказал Блок, но он ошибался) катались дачники и раздавался женский визг. В стакане вина отражался лучший друг стихотворца, рядом торчали засыпающие от скуки эпизодические лакеи, гуляющая публика объяснялась с пространством по-латыни…
Читатель пожимал плечами, — верить не хотел. Где же Прекрасная дама? — «в кабаках, в переулках», в извивах, отвечает книга. «В ложе темного зала», выходит из «каретной дверцы», и проч., и проч. Так разлагалась романтика. Мир мстил ей самым жестоким образом — он выворачивал стихотворцу самую гангрену гангренистую своих тухлых кишок в отместку за глухоту к нему, к миру».


Это новый мир, которого Блок не замечал

Опять Блок и глухота. Оказывается он оглох раньше, чем сам заметил. Еще в 1907. А когда уже и мистический голос умолк, Блок-поэт умер, а потом умер и Блок-человек.

«Судьба Блока мрачна и трагична. Он несет на себе следы всего пережитого Россией за его время. Выбиться из под общего настроения общества своего времени Блок не мог, да, кажется, и не пробовал. Он остается нам красивым стихотворцем тяжелой и мрачной эпохи, явлением нездоровым, хоть и прельстительным иной раз своей «кроткой улыбкой увяданья».» (С.Бобров)

Может, не так страшен был этот вечер в «Стойле Пегаса»? Просто в тот момент о Блоке ничего нельзя было писать и говорить критического, даже Тынянова с его статьей о том, что у Блока много поэтических цитат из других поэтов, из романсов, о цыганском романсе в его стихах. Даже эту статью подвергли резкой критике…

Имажинисты и Бобров бесили самим фактом своего существования, и бесили еще и тем, что у них всегда была бумага для книг, в отличие от остальной (а особенно питерской писательской братии). Это еще одна загадка времени. Многие в связи с этим пишут о связи тех и другого с ЧК. Прям им из ЧК бумагу таскали, ага 🙂

«На потраченной на имажинистов бумаге можно было печатать буквари и учебники, — возмущался «Вестник литературы» — Прибавьте к тому, что свои ерундивые стихи Анатолий Мариенгоф печатает размашисто, по 5 (?)/там клякса на этом месте/ строк на странице».

Нападать на Блока было нельзя. Особенно в том же печальном августе 1921 года. Но, может, и не было нападения. Было громкое название, были слова, которые и так были напечатаны и известны. «Блок — не герой моего романа,» — это Бобров еще в мае кричал. И был доведенный до абсурда образ мертвого поэта.

О своей смерти Блок сообщал миру давно, с первых строк, с первых слов…

«Готов и смерти покориться младой поэт» (1899)

«и земля да будет мне легка…»

«Уйдем, уйдем от жизни, уйдем от этой грустной жизни…»

Как тяжело ходить среди людей
И притворяться непогибшим.

И корабли «не придут назад»… Похороны Блока

И еще на вечере в «Стойле» было «Слово о дохлом поэте», и если бы не слово «дохлый», и если бы не «бордельная», а «кабацкая», может быть и вечер был не таким «гнусным», но это был бы уже не имажинистский вечер.


Это кабачок «прекрасной дамы» Блока… или кабак, где его вспоминали… (нет, конечно, это не Стойло Пегаса)

В газете «Жизнь искусства» вышла статья Пяста «Кунцкамера» (к сожалению, ко мне она попала в оборванном виде, поэтому вот такая цитата)

«Те, другие «лошади как лошади» из «стойла», были более н(аглые?). Дождались они поэта смерти и на свежей могиле, по лошадиному затопали. Они, видите ли лишены человеческих предрассудков, закатывать так вечер. И звать «Чистосердечно о Блоке. Бордельная мистика». Не человек, не поэт и не мыслитель…»

«Лошади как лошади» — это камень в огород Шершеневича. Точнее это перефраз сборника стихов Шершеневича «Лошадь как лошадь», где он пробует писать стихи в разных жанрах, точнее руководствуясь разными принципами.

Среди участников называют А.Мариенгофа, В.Шершеневича, С.Боброва, И.Аксенова. Они воспоминаний об этом вечере не оставили. Они повзрослели, они «ушли в тень», чтобы уже никогда не возвращаться назад, в шумную, правдивую литературу. Все спрятались в свои раковины. О них нет достойных воспоминаний, их архивы неразобраны, о них молчат, глухой немотой черной дыры, в которую превратилась полная надежд литература авангарда.

Буду дальше искать. Я еще не все газеты и журналы за 1921 год просмотрела. Может, еще что-нибудь найду и надумаю.

Я не должна это потерять, и должна об этом подумать

Я все о той же статье Пяста. Я же очень хочу разобраться, в чем там дело. А разбирая статью как будто погружаешься в то время, присутствуешь. Это как мозаику собирать, сначала гора непонятных кусочков картона, а потом видишь в каждом кусочке усики бабочки, серцевину бутона или башенку замка.

III

Что они – животные, а не люди
явствует из их собственных поэтиче-
ских признаний. Помните философа
Эвгемера, который утверждал, что
имей быки или львы свою собственную
мифологию, Юпитер был бы в ней
непременно львом или быком
именно так у москвичей и выхо-
дит. Мифологические книги то и
дело выпускают: «Ко
«От Рюрика Рока чтения»,
а два из них повторяют поэ- (риф-)
ме к своему Юпитеру молитву:

«Господи, отелись!»

Тут скорее всего произошло слипание Эвгемера с Ксенофаном. Может быть, Пяст имел в виду Ксенофана, который утверждал, что богов, похожих на людей, придумали люди, и наградили их своими пороками/

Если бы руки имели быки и львы или кони,
Чтоб рисовать руками, творить изваянья, как люди,
Кони б тогда на коней, а быки на быков бы похожих
Образы рисовали богов и тела их ваяли,
Точно такими, каков у каждого собственный облик.

Поэтому сам Ксенофан представлял Бога в форме шара. Эвгемер, в свою очередь, утверждал, что богами себя называли сами люди. Смысл его философии был в том, что он считал греческих богов людьми, которые жили раньше и своими делами, талантами прославились и позднее почитались как боги. Так Юпитеру он приписывал такую фразу (он один единственный сумел прочесть ее на золотой колонне храма острова Пахайа). Там говорилось о царях острова Уране, Кроне, их сыне Зевсе, который велел своим соотечественникам почитать его как бога, сам понастроил себе храмов и велел и после своей смерти не забывать о том, что он бог и молодец. Именно на это и намекает Пяст.

А все поэты того времени, да всех времен (Ай да Пушкин, ай да сукин сын!) любили себя хвалить. За что же винить? «Я, товарищи, поэт гениальный», — начинал свои выступления Шершеневич. Маяковский писал исключительно о себе, называл своим именем поэмы и рифмовал свое имя во всех своих стихах. Об этом «ячестве» писала еще Надежда Мандельштам и спорила с Ахматовой, что это недопустимо. Потом, правда, согласилась, что поэт в основном пишет про себя и про свои переживания, отсюда и «ячество».

Читаем статью дальше:

«Господи, отелись!»

Сочинил ее С.Есенин
старый знакомый Велимира Хлебникова
(теперь, по закону мимикрии, все
имажинисты переписавшие
высидев к этому чудесную рифму

«В шубе из лис»,

рифму тоже животного происхо-
ждения.
Что они мертвые, это понятно (известно)
слишком давно. По закону природы
можно рожать только себе подобных.
А еще их родители, при-
знались, что луна –
труп, звезды – гно
Кому, как не мертвому человеку мо-
гут прийти подобные от-
кровения? – И ведь главный принцип
один: у всех у них на
неба равная догматическая (особен-) (реаль-) (склон-)
ность, аксиомы все это
них, от трезвейших центрофугистов, до
пьянейших фуистов (от с
дурак).
Если центрофугист Бобров считает себя
вправе, подобно известному грече-
скому герою; нанести оскорбления не-
давнему гостю Москвы, которому боль-
ше в ней не бывать –
то сделал он это в пе
как подобает инициатору вечера в
«Сопо» (более подходящим было
бы «Соха», — хоть можно было бы вы-
ражаться: «от сохи взят

Это отсылка к памятному вечеру в Доме печати, который состоялся 5 мая 1921 года. Блок приехал в Москву в последний раз, был болен, слаб. Борис Зайцев писал об этом вечере: «Блок выступал в коммунистическом Доме печати. Там было проще и грубее. Футуристы и имажинисты прямо кричали ему:
— Мертвец! Мертвец!
Устроили скандал, как полагается. Блок с верной свитой барышень, пришел оттуда в наше Studio Italiano. Там холодно, полуживой, читал стихи об Италии – и как далеко это было от Италии!»

Вечер этот связан с именем Сергея Боброва. Тут действует фраза: «Была какая-то темная история про ложечки. То ли он украл, то ли у него украли». Так вот. Бобров — центрофугист, ближайший друг Н.Асеева, Б.Пастернака, И.Аксенова. При жизни и после смерти вышло много воспоминаний, путающих правду и вымысел – черносотенец, чекист, кокаинист (вспоминал Георгий Иванов).

Вл.Пяст пишет, что именно Бобров позволил себе выкрики в адрес Блока, а вот у той же В.Пашининой, тщательно изучавшей жизнь и творчество Есенина, мы читаем, что обвинителем был Михаил Струве, а Бобров яростно вступился за поэта:
«И.Н. Розанов вспоминает такой инцидент. Во время последнего выступления Александра Блока в Москве 5 мая 1921 года «появился на эстраде Михаил Струве… и стал говорить, что Блок исписался. Блок умер». Тогда выступил Сергей Бобров и резко отчитал Струве: какое право имеет такая бездарность, как Струве, судить о Блоке? Что он понимает в поэзии?
Об этом же случае вспоминают и другие, например С.Алянский и П.Антокольский, причем все отмечают, с какой яростью Сергей Бобров отстаивал «ПО-Э-ТА, потрясая кулачищами». Напомню, это было 5 мая 1921 года, а спустя три месяца Россия провожала своего лучшего поэта в последний путь».

«От сохи взят» — это обозначение простофили, НО там нет замыкающих кавычек, а место до следующего слова есть. Было еще выражение «на фене» — «от сохи взят на время» — это значит невинно осужден или арестован. Что имел в виду Пяст?

Теперь дальше:

Те, другие «лошади как лошади» из
«стойла», были более н
Дождались они поэта смерти и
на свежей могиле, по лошадиному
затопали. Они, видите ли лишены че-
ловеческих предразсудков за-
катывать так вечер. И звать «Чи-
стосердечно о Блоке. Бордельная мистика».
Не человек, не поэт и
Положим, в устах (ве)
ных часть эт
высшая по
их самих
«людьм
ле об
Чучело
те

«Лошади как лошади» — это камень в огород Шершеневича. Точнее это перефраз сборника стихов Шершеневича «Лошадь как лошадь», где он пробует писать стихи в разных жанрах, точнее руководствуясь разными принципами.

Сам Пяст так пишет о своей статье «Встречи с Есениным»:
Чувствуя всю ее искренность, я полюбил молодого поэта с тех пор. Она прозвучала в унисон с опубликованною мною весной 1922 года в журнале «Жизнь искусства» статьею «Кунсткамера», где я отплевывался, так сказать, от московских поэтов гуртом за тот исключительно гнусный вечер «Чистосердечно о Блоке!», — афиши о котором висели тогда на улицах Москвы. Имена участников этого паскудства я не предам печати на сей раз; достаточно знаменит за всех них Герострат, в психологии коего дал себе сладострастный труд копаться один, крепко теперь, по счастью, забытый, русский стихотворец.
А вот что Есенин пылал таким негодованием по поводу этого вечера — это значительно, важно; это очень характерно для quasi хулигана. Кстати, неужели непонятно, что не может быть «шарлатаном» (есенинское слово!) тот, который себя таким объявляет!»

Все тут очень спорно. И статья была не весно 1922, а осенью 1921…

Валентина Пашинина повторяет слова Пяста, не проверив в чем дело: «Гнусный вечер «Чистосердечно о Блоке» устроили имажинисты. Есенин на нем не присутствовал и участия в нем не принимал. Возмущенный до глубины души увиденным и услышанным Владимир Пяст опубликовал осуждающую статью:

«Имена участников этого паскудства я не предам печати на сей раз, достаточно знаменит за всех них Герострат, в психологии коего дал себе сладострастный труд копаться один, крепко теперь по счастью, забытый русский стихотворец».

Пяст на вечере не присутствовал, и статью Пашинина явно не читала…

Есенина, по некоторым воспоминаниям (Д.Самойлов, который-де сам потом сбегал к Есенину в лавку и все рассказал), среди участников вечера не было, что вызывает удивление – он не пропускал вечера в «Стойле».

Есть достаточно достоверные воспоминания В.Т.Кириллова, участника группы «Кузнеца»: «я вместе с моими друзьями — пролетарскими поэтами устроил вечер памяти Блока в только что открытом тогда клубе «Кузница» на Тверской. Народу было очень много. В конце вечера в зале появился Есенин. Он был очень возбужден и почему-то закричал:
— Это вы, пролетарские поэты, виноваты в смерти Блока!
С большим трудом мне удалось его успокоить. Насколько я помню, к Блоку он относился с большой любовью».

В книге В.Пашининой есть такой кусок:
«Скандальный вечер «памяти» Блока состоялся 28 августа 1921 года. Со словом «О дохлом поэте» выступали Шершеневич, Мариенгоф, Бобров и Аксенов. Есенин сидел один и плакал. Пришла Надежда Вольпин. Поэт встретил ее словами: «Вам уже сказали? Умер Блок. Блок! Лучший поэт наших дней — и дали ему умереть с голоду… Не уберегли… стыд для всех… для всех нас!»
Из воспоминаний Вольпиной получается, что он все же присутствовал на вечере…

Куняев эти события описывает так:

И голос был сладок, и луч был тонок,
И только высоко, у царских врат,
Причастный тайнам, – плакал ребенок
О том, что никто не придет назад.

Кто смотрел на Блока, терзаясь от боли, кто слушал его с недоумением и с насмешкой, кто видел в нем отставшего от жизни интеллигента. И много было тех, кто не скрывал своего злорадства, глядя на «большевика» – автора «Двенадцати».
«Это же стихи мертвеца!» – раздался торжествующий вопль, как только Блок закончил чтение.
«Он прав. Я действительно мертвец», – спокойно и устало согласился Блок. Жизнь была кончена.
Вернувшись домой, в Петроград, он слег и больше уже почти не вставал. Ни дышать, ни жить в новой атмосфере он не мог.

Ему, конечно, тоже веры мало. Он же не современник, но его книга на хорошем счету.
Буду дальше разбираться, пока только все путается…

Сумбурные размышления над статьей Пяста «Кунсткамера»

Во-первых, в статье нет фразы, которую цитирует Валентина Паршина в книге «Неизвестный Есенин»: «Имена участников этого паскудства я не предам печати на сей раз; достаточно знаменит за всех них Герострат, в психологии коего дал себе сладострастный труд копаться один, крепко теперь, по счастью, забытый, русский стихотворец».

Теперь комментарии:

Центрофугисты – футуристы. Члены группы «Центрифуга».

Сопо – Союз Поэтов, который организовался в 1918 году, размещался в кафе «Домино» на углу Тверской и Камергерского переулка.
Рюрик Рок – Рюрик Юриевич Геринг (Геринг Эмиль-Эдуард Максимилианович), род.1898 году. Лидер «ничевоков».В 1919 году был избран в состав Президиума Всероссийского союза поэтов. Тогда же в Президиуме были С.Есенин, Ю.Балтрушайтис, А.Белый, П.Коган, А.Кусиков, В.Шершеневич. В 1921 году эмигрировал, по другой версии – арестован 15 мая 1921 года и приговорен к смерти.
Яков Полонский – русский поэт, прозаик (1819-1898).

Елизавета Полонская – 1890 – 1969. Поэт, Петроград, Гумилев, Чуковский, Эренбург.
Яков Полонский в Москве — не нашла
Бобров, Сергей — центрофугист, ближайший друг Н.Асеева, Б.Пастернака, И.Аксенова. При жизни и после смерти вышло много воспоминаний, путающих правду и вымысел – черносотенец, чекист, кокаинист…
И.Аксенов — шафер на свадьбе Гумилева и Ахматово, муж ничевочки Сусанны Мар (в прошлом жене Рюрика Рока, он с ней расстался, потому что она ушла из ничевоков), теоретик биомеханики и друг Мейерхольда. Заведующий кафе Домино в 20-х.
Эрберг – Олег Ефимович Эрберг 1898-1956, поэт, востоковед, сценарист. В 1920-е ничевок (непонятно, зачем его Пяст в акмеисты записал, но, наверное, были причины, или «соврамши»), в 1930-е переводчик Гоголя на таджикский язык.
Акмеистов, по мнению А.Ахматовой, было всего пять: Гумилев, Ахматова, Мандельштам, Нарбут и Зенкевич.
К.А.Эрберг — Константин Эрберг – псевдоним Константина Александровича Сюннерберга – теоретик искусства, поэт.
Адалис – Аделина Адалис (Аделина Ефимовна Ефрон) – поэт, переводчица 1900-1969. Ученица Брюсова, его подруга. В 1920-х ходила эпиграмма: Расскажите нам, Адалис, как Вы Брюсову отдались. Автор перевода Р.Тагора

Я уплываю, и время несёт меня
С края на край.
С берега к берегу,
С отмели к отмели,
Друг мой, прощай.
Знаю, когда-нибудь
С дальнего берега
Давнего прошлого
Ветер весенний ночной
Принесёт тебе вздох от меня.
Ты погляди, ты погляди,
Ты погляди, не осталось ли
Что-нибудь после меня.

«Развратничаю с вдохновением» — поэма Анатолия Мариенгофа, 1921 год.

«Жму руку кому» — книга Шершеневича «Кому я жму руки» 1921 год о творчестве своих товарищей по ордену Мариенгофа, Ивнева, Кусикова и Есенина.

«Лошадь как лошадь» — сборник стихов Шершеневича.

Стихи про Стеньку принадлежат Василию Каменскому – первому председателю Сопо и творческому гению кафе «Домино».
Кафе «Домино» расписывалось один раз Юрием Анненским и Вас.Каменским. Имажинисты к этому времени уже имели собственное кафе «Стойло Пегаса», где стены расписывал Георгий Якулов. Там были портреты имажинистов и их стихи. Про соловьев нигде больше упоминаний нет.

А.М.Федоров – поэт, крестьянин. Печатался до революции, дружил с Буниным.

Статья О.Форш «Андрей Белый» была напечатана в предыдущем номере журнала «Жизнь искусства».

Василий Павлович Федоров – не поленитесь и почитайте о нем в Википедии: дворянин, в 1919 работал на кафедре радиоактивных элементов Московской горной академии. Затем, в 1920-е годы — заведующим кафедрой физики Энергоинститута на Днепрострое. Позднее перевёлся в Ташкент, занимал должность профессора Средне-Азиатского индустриального института. И вместе с этим – поэт, переводчик Верхарна, Эдгара По, Гете. Да, с собственным сборником стихов не сложилось, но человек он был весьма и весьма образованный и достойный, какая уж тут кунсткамера. Кстати, пострадал Василий Павлович «за Есенина», хоть и потратил много сил, чтобы занять его место в президиуме Сопо. Читайте Википедию – Федоров того стоит, а писать сейчас про него нет времени.

«Литературный особняк» — общества поэтов-неоклассиков, в котором активное участие принимал В.П.Федоров.

После имажинистов во главе Сопо встали неоклассики. В 1920-м с поста Председателя Президиума ВСП был смещён Шершеневич, а в следующем году В.П.Фёдоров (неоклассик и член Ордена Дерзо-Поэтов) оказывается в Президиуме, и даже некоторое время исполняет обязанности Председателя.

С Эвгемером и его фразой, которую призывает вспомнить Пяст, сложнее. Евгемер – античный философ, его труд «Священная запись» сохранился частично в пересказах. Смысл в том, что он считал греческих богов людьми, которые жили раньше и своими делами, талантами прославились и позднее почитались как боги. Среди своих Евгемер считался безбожником и атеистом, «старец-обманщик, безбожные кем нацара-паны книги». Отсюда евгемеризм — учение, ищущее в мифах отражение реальных исторических событий. (Вот я так люблю делать.)
Может быть, Пяст имел в виду Ксенофана, который утверждал, что богов, похожих на людей, придумали люди, и наградили их своими пороками:

…люди мнят, что боги были рождены,
Их же одежду имеют, и голос, и облик такой же.
Если бы руки имели быки и львы или кони,
Чтоб рисовать руками, творить изваянья, как люди,
Кони б тогда на коней, а быки на быков бы похожих
Образы рисовали богов и тела их ваяли,
Точно такими, каков у каждого собственный облик.

Поэтому сам Ксенофан представлял Бога в форме шара. И вот он-то как раз и говорил о рождении подобного подобным или неподобным. Там как-то все хитро и умно и касается рождения и вечности богов.

Заявления по поводу похорон и так далее неновые для имажинистов, и вообще для диспутов того времени. Вспоминается Манифест имажинистов: «Футуризм мертв», выкрики «Он мертвый» в адрес Блока на его вечере в Москве 5 мая 1921 года. Да и после того, как Есенин заявил: «Тело, христово тело, выплевываю из-зо рта», им сам черт был не брат. У Шершеневича есть книга стихов «Крематорий. Поэма имажиниста» (1919).

Вроде бы все, но надо еще покопаться 🙂

Рукописи не горят, газеты не рвутся

К сожалению, я не могу вам показать скан оборванного листа газеты «Жизнь искусства» со статьей Вл.Пяста «Кунсткамера» (в деревне нет сканера, я домой приеду и сделаю), но я ее перепечатала и оборванную часть сделала шириной с колонку в газете. Красный шрифт — то, что я додумала сама, он подлежит изучению и исправлению. Надеюсь, вы мне поможете. Ну, и впечатления, конечно, хочется узнать. У меня есть комментарии к этой статье: кто есть кто, и что имеет в виду автор. я их отдельно следующим постом напечатаю. Итак:

КУНСТКАМЕРА
отличается от Зоологического сада тем, что животные в ней хотя совсем такие же, но мертвые. Расставлены
по группам, в обстановке, дающей полную иллюзию их домашнего оби-хода. Расположены в научном порядке, выбранном и образовательных видах. При посещении кунсткамеры, изу- чается прежде всего явление, общее самым разнородным классам живот- ного мира: мимикрия – подражание окраской и манерами другим более сильным животным либо окружающей среде.
Разбитые на семейства и группы имажинистов, центрофугистов, экс- прессионистов, ничевоков, фуистов и другие, московские «поэты», члены бессмертного в своем роде «Сопо», прежде всего бросаются в глаза со стороны явной своей мимикрии.

Если есть такой поэт (певец непотребства), Рюрик Ивнев, — то секретарем его в бывшем президиуме «Союза Поэтов» обязательно должен быть Рюрик же «Рок». Это «Ничевок». Два слова о последнем направлении. Представители его, вполне сознательно, bona fide, задались целью ускорить неминуе- мый по их мнению, процесс сведения в «ничего», уничтожения поэзии. Подобно тому как, например, по ро- ману Амфитеатрова Витте и его помощники, твердо верившие в не- избежность российской революции, на- ходясь на государственной службе, прилагали старания к облегчению пере- хода России на будущие революцион- ные рельсы, тем, что подтачивали исподволь финансовые и иные столбы, на которых ancien regime держался, — так и Рюрик Рок со сподвижники старался (и старается, если уже не «сменил» направления) по мере сил писать поуродливее, попротивнее, так чтобы заранее отбить охоту к произведениям поэтического слова и переход к полному уничтожению по- эзии прошел безболезненно… Это не наше умозаключение о них, — в этом именно их собственная идеология.
Был маститый, всем памятный поэт, живший до 78 и долее лет, Яков Полонский. Есть в Петербурге Ел. Полонская. Конечно, в Москве обяза- тельно быть тоже Полонскому.
И именно Якову. Новый Яков По- лонский выпускает уже вторую книжку стихов, совершенно таких, какие давно полагаются в Москве: чтобы нисколь- ко не отличались от стихов экс- прессиониста Соколова, ни центро- фугиста Боброва, ни футуриста Третья- кова, ни «акмеиста» Эрберга.
Эрберг в Москве акмеист. Конечно, это не наш поэт-философ К. А. Эр- берг, а свой, московский. Вообще, и акмеисты в Москве имеются. К ним принадлежит и известнейшая из тамошних поэтесс Адалис.
Представителями «парнасизма» в современной русской поэзии считались И.А.Бунин и А. М. Федоров. Закон мимикрии потребовал, чтобы и моло- дой московский поэт Федоров, Вас. Пав., тоже объявил себя парнасцем. Объявил здорово-живешь, потому что и его стихи, правда, местами талант- ливые, написаны с точным соблюде- нием московского кодекса: рабской подражательности футуро-имажини- стической среде. Никакой он не «пар- насец».

II

О «мимикрии» довольно. Серьезно
эту тему затрагивает О. Д. Форш в
своей статье «Андрей Белый» — я о
мимикрии только вскольз. Перехожу
к деятельности московских «поэтов».
Принято судить писателей по печа-
таемому ими. Если Вад. Шершене-
вич свободно «Жмет руку кому», а
Анат. Мариенгоф «Развратничает с
вдохновением», то один из признан-
ных matr’ов московских, упомянутый Вас.
Пав. Федоров, до сей поры,
кажется, не напечатал ни одной ори-
гинальной строчки напечатал только
свои переводы, а                        гово
у него есть
анны

И следующий столбец, который весь оборван наполовину (красным шрифтом мой "додуманный" текст)

«Литературном осо
мости от «группы
кафе для своих «выступлений».
номия – этого кафе ме «место
красит человека, а не человек красит
место». Буквально т
группа футуристов расписала пото-
лок «Домино» надписью
еще печатной:

«Станем помнить солнце — Стеньку.
Мы от кости Стеньки кость —
И пока горяч – кистень куй..
Чтоб звенела молодость».

Но года через полтора захватили
«Домино» «имажинисты»
ние изобразили на потолке
совсем неприличное, например, со-
ловьев, будто те подвластны человече-
ским порокам. Но вовремя за-
кончилось правление «имажинистов». Во
главе «Сопо» встали неоклассики.
Это парни по внешнему
Закрасили все безобразия и раз-
украсили потолок лишь разно- (без-)
образными пятнами. Пр «пре-
зидиуме» в кафе – ни
скандалов, повысить голос
посетителю, — сейчас в
Да, человек красит место.

III

Что они – животные, а не люди
явствует из их собственных поэтиче-
ских признаний. Помните фразу
Эвгемера, который утверждал, что
имей быки или львы свою собственную
мифологию, Юпитер был бы в ней
непременно львом или быком
именно так у москвичей и выхо-
дит. Мифологические книги то и
дело выпускают: «Ко
«От Рюрика Рока чтения»,
а два из них повторяют поэ-
ме к своему Юпитеру молитву:

«Господи, отелись!»

Сочинил ее С.Есенин
старый знакомый Велимира Хлебникова
(теперь, по закону мимикрии, все
имажинисты переписавшие
высидев к этому чудесную рифму

«В шубе из лис»,

рифму тоже животного происхо-
ждения.
Что они мертвые, это понятно (известно)
слишком давно. По закону природы
можно рожать только себе подобных.
А еще их родители, при-
знались, что луна –
труп, звезды – гно
Кому, как не мертвому человеку мо-
гут прийти подобные от-
кровения? – И ведь глав
один: у всех у них на
неба равная догматическая особен- (реаль-)
ность, аксиомы все это
них, от трезвейших центрофугистов, до
пьянейших фуистов (от с
дурак).
Если центрофист Бобров считает себя
вправе, подобно известному грече-
скому герою; нанести оскорбления не-
давнему гостю Москвы, которому боль-
ше в ней не бывать –
то сделал он это в пе
как подобает инициатору вечера в
«Сопо» (более подходящим было
бы «Соха», — хоть можно было бы вы-
ражаться: «от сохи взят
Те, другие «лошади как лошади» из
«стойла», были более н
Дождались они поэта смерти и
на свежей могиле, по лошадиному
затопали. Они, видите ли лишены че-
ловеческих предразсудков за-
катывать так вечер. И звать «Чи-
стосердечно о Блоке. Бордельная мистика».
Не человек, не поэт и
Положим, в устах (ве)
ных часть эт
высшая по
их самих
«людьм
ле об
Чучело
те

Слово о дохлом поэте

Был в истории имажинистского кафе «Стойло Пегаса» вечер, который ложкой дегтя падает в ведро всей истории имажинизма, и без того переполненного скандалами и склоками. Позднее о нем предпочли забыть участники и неохотно вспоминают современники.
Те, кто решился о нем упомянуть, называют этот вечер с эпитетом «гнусный» или — «издевательские поминки под кощунственным названием». Это был вечер «Чистосердечно о Блоке. Бордельная мистика». Этот вечер «памяти» Блока состоялся в «Стойле Пегаса» 28 августа 1921 года, вскоре после смерти поэта 7 августа. О нем сохранилось очень мало сведений, но все сходятся на том, что участники вечера выступили со «Словом о дохлом поэте». Среди участников называют Шершеневича, Мариенгофа, Боброва и Аксенова. Кто именно зачитал «Слово» достоверно неизвестно, но получилось некрасиво, более того недостойно. Владимир Пяст опубликовал после статью «Кунсткамера», возмущаясь этим вечером: «Имена участников этого паскудства я не предам печати на сей раз; достаточно знаменит за всех них Герострат, в психологии коего дал себе сладострастный труд копаться один, крепко теперь, по счастью, забытый, русский стихотворец».
Есенина среди участников вечера не было (или авторы воспоминаний решили его отмазать – такое тоже ой как возможно), более того, знакомые поэта вспоминают, что смерть Блока произвела на него тяжелое впечатление. Он узнал о случившимся в «Стойле» 9 августа (скорее всего из газет, «Жизнь искусства» как раз вышла 9 августа со статьей в память о Блоке). Есенин плакал, метался по Москве, забегая в поэтические клубы, и кричал в «Кузнице»: «Это вы, пролетарские поэты, виновны в смерти Блока!» Это вспоминает С.Куняев в книге «Сергей Есенин».
В отношениях Есенина и Блока много противоречий. Здесь и гордость от знакомства, и пренебрежительные отзывы в письмах. Тот же Куняев пишет о том, что Есенин «до конца не уставал при этом подчеркивать свое преимущество перед Блоком, и не только формальное. «Блок много говорит о родине. Но настоящего ощущения родины у него нет. Недаром он и сам признается, что в его жилах на три четверти кровь немецкая».
Но меня интересует даже не это. О вечере в память Блока есть упоминание в дневниках Евгения Шварца «Живу беспокойно» и есть ссылки на статью Вл.Пяста «Кунцкамера», которая была опубликована 18 октября 1921 года в питерской газете.
У Шварца написано: 26 сентября ««Стойло Пегаса» мало чем отличалось от ростовского «Подвала поэтов». То же эпатирование буржуа, в высшей степени для них утешительное. Та же безграничная свобода, при которой все можно и ничем не удивишь, но еще более обескураживающая. За несколько дней до нашего приезда в «Стойле Пегаса» состоялся вечер, посвященный памяти Блока, с кощунственным, и лихим, и наглым, и ничего не стоящим названием . Кафе в тот день было переполнено. Имажинисты позволяли себе все, но никто не удивлялся. Тем не менее ощущение скандала, и скандала невеселого, возле могилы, нарастало. И вдруг Тоня поднялся и прочел стихотворение «Рожденные в года глухие». Когда закончил, полная тишина воцарилась в «Стойле», и председатель, не то Кусиков, не то Мариенгоф, только и нашелся сказать что «Да-а!»»
Мариенгоф, Шершеневич, Ивнев и Ройзман – авторы очень подробных воспоминаний не пишут о вечере Блока. Но и у Мариенгофа и у Шершеневича много стихов Блока, благодарных слов в его адрес. У Шершеневича два эпиграфа из Блока, а Мариенгоф говорит о нем, как о втором поэте после Пушкина. Возможно, смерть и позднейшее признание Блока заставило всех постараться как можно глубже спрятать в памяти этот вечер. Возможно, это было простое хулиганство и жажда скандала. Имажинисты потеряли границы.
Д.А.Самсонов вспоминал, что Есенина в этот вечер в «Стойле» не было (с чего бы это вдруг?). Более того — это именно он, Самсонов, рассказал Есенину о случившемся. Разговор происходил в Лавке поэтов на Никитской, куда Самсонов зашел в сентябре 1921 года.

— Сергей Александрович? Неужели после этого вы не порвете с этой имажинисткой…?
— Обязательно порву, обязательно, — прервал он меня. — Ну, честное слово!
Но порвать сразу у Есенина как-то не получилось. Вечер, посвященный Блоку, никогда не был реальной причиной разрыва Есенина и имажинистов. 12 сентября 1921 (меньше чем через месяц после вечера) вышел Манифест за подписью Есенина и Мариенгофа, в котором в частности говорилось: «Первыми нашими врагами в отечестве являются доморощенные Верлены (Брюсов, Белый, Блок и др.)».
В ноябре 1921 года Есенин пишет Мариенгофу и Старцеву: «Америка делает нам предложение через Ригу. Вена выпускает к пасех сборник на немецком, а Берлин в лице Верфеля бьет челом нашей гениальности. Ну что, сволочи?! Сукины дети?!»
Только спустя два года после «гнусного» вечера, Есенин решает осудить поступок своих друзей. Осенью 1923 года он выступает с обвинительной речью в ЦЕКУБУ на вечере крестьянских поэтов.

— Разве можно относиться к памяти Блока без благоговения? Я, Есенин, так отношусь к ней, с благоговением.
— Мне мои товарищи были раньше дороги. Но тогда, когда они осмелились после смерти Блока объявить скандальный вечер его памяти, я с ними разошелся.
— Да, я не участвовал в этом вечере и сказал им, моим бывшим друзьям: «Стыдно!» Имажинизм ими был опозорен, мне стыдно было носить одинаковую с ними кличку, я отошел от имажинизма.
— Как можно осмелиться поднять руку на Блока, на лучшего русского поэта за последние сто лет!
(Из воспоминаний Вл.Пяста) Но так как это единственные полные воспоминания об этой речи, она не может считаться объективной, и что значат эти слова спустя два года после вечера.
Пяст – опять Пяст и опять про этот вечер. Его статья «Кунцкамера» не была статьей возмущения именно об этом вечере, это были обычные разборки «Питер-Москва». В Питере – поэты живые и как бы олицетворение Зоологического сада, а Москва – кунцкамера, где сплошное подражание и «мимикрия». О содержании статьи я узнала, когда нашла ее в архивах Ленинской библиотеки, НО сохранилось только начало статьи. При том, что вся подшивка газет от августа по ноябрь 1921 года находится в боле-менее хорошем состоянии: листы целы, все читаемо. Именно статья «Кунсткамера» оборвана. Оторвана половина столбца про «дела московских «поэтов»» и в частности про этот вечер. Я не нашла даже цитаты, которую привела выше из комментариев А.Козловского. Может быть, целый вариант статьи сохранился в Питерских архивах, все-таки газета издавалась в Питере.
Пока я для себя сделала вывод, что воспоминаниям Пяста верить нельзя, да и статьям его тоже. Сначала он дружит с Блоком, потом порывает с ним из-за «Двенадцати», из-за большевизма. В августе в «Жизни искусства» пишет, что Блок чуть ли не мертвец и никогда не верил в жизнь, а потом возмущается поведением имажинистов, но тоже просто как представителей «московских «поэтов»». Указывает в воспоминаниях о Есенине неправильную дату публикации статьи (да и Есенину в той статье досталось, судя по обрывкам). Но кто же порвал статью? Я попробую ее восстановить, может, поищу в других библиотеках. Но где взять еще воспоминаний о вечере «Чистосердечно о Блоке»…
Текст «Слова о дохлом поэте» найти невозможно…

Стойло Пегаса


Где-то здесь…

В 1919 году в Москве появилось еще одно поэтическое кафе. Имажинисткое. Шершеневича к тому времени выдворили из «Музыкальной табакерки», в «Десятой музе» дела не шли, да и там было все-таки больше кафе для киношников, а в «Домино» царили футуристы. Задумал кафе Есенин, проснулась в нем никогда не спавшая крестьянская жилка, ведь кафе не только арена для стихов, это еще и прибыль. Теперь дело оставалось за малым, получить разрешение у Луначарского, а для этого нужно было придумать базу.

Тогда Есениным и была придумана «Ассоциация вольнодумцев». Так что никто Есенина в имажинизм «как в кабак» не затягивал. Тут В.Ходасевич преувеличил.
Вот что вспоминает Матвей Ройзман. Сентябрь 1919 года.

Начало
— Я задумал учредить литературное общество,- сказал Есенин,- и хочу привлечь тебя. — Он дал мне напечатанную бумагу. — Читай!

Это был устав «Ассоциации вольнодумцев в Москве».

Под уставом стояли несколько подписей: Д. И. Марьянов, Я. Г. Блюмкин, Мариенгоф, А. Сахаров, Ив. Старцев, В. Шершеневич.


Мариенгоф, Есенин, Кусиков, Шершеневич, 1919

— Прочитал и подписывай! — заявил Есенин.
— Сергей Александрович! — заколебался я. — Я же только-только начинаю!
— Подписывай! — Он наклонился и, понизив голос, добавил: — Вопрос идет об издательстве, журнале, литературном кафе…

В уставе «вольнодумцев» ставились цели и задачи Ассоциации. Они заключались в том, что это ничто иное как «культурно-просветительное учреждение, ставящее себе целью духовное и экономическое объединение свободных мыслителей и художников, творящих в духе мировой революции. Свою цель Ассоциация Вольнодумцев полагает в пропаганде и самом широком распространении творческих идей революционной мысли и революционного искусства человечества путем устного и печатного слова».

На Луначарского в частности и революционное правительство вообще должно было произвести впечатление, что «из членов Ассоциации должны выходить борцы за идеи истинного революционного творчества во всех областях революционной мысли и революционного искусства».

Далее в уставе было прописано, что «Ассоциация ~ имеет образцовую студию-редакцию с библиотекой-читальней, имеет свое помещение, столовую…»

Впоследствии устав еще подписали М. Герасимов, А. Силин, Колобов, Марк Кривицкий.

24 октября 1919 года под этим уставом стояло:

«Подобные общества в Советской России в утверждении не нуждаются. Во всяком случае, целям Ассоциации я сочувствую и отдельную печать разрешаю иметь.

Народный комиссар по просвещению:

А. Луначарский».

20 февраля 1920 года состоялось первое заседание Ассоциации, на котором Есенин был избран председателем. Под столовой в уставе как раз и подразумевалось поэтическое кафе. Имаженистам досталось бывшее кафе «Бом» на Тверской, между Большим и Малым Гнездниковскими переулками. Это было кафе клоуна Бома из дуэта Радунский-Станевский Бим и Бом. Радунский был директором цирка Соломонского, а рыжий Станевский держал кафе. От «Бома» осталась мебель и утварь, а за оформление взялся небезызвестный Жорж Якулов.


Скорее всего было это кафе «Бом» в доме Гурьева. Он как раз стоял на углу с Малым Гнездниковским.

«Стойло Пегаса» было совсем не похоже на «Питтореск». В конце концов это было имажинистское кафе, где царили имажинисты, и поэтому именно имажинисты должны были его украшать. Поэтому стены Якулов с учениками покрыли ультрамариновой краской, а на ней желтыми красками были выведены портреты самих имажинистов и их стихи.

Между двух зеркал было намечено контурами лицо Есенина с золотистым пухом волос, а под ним выведено:

Срежет мудрый садовник — осень
Головы моей желтый лист.

Слева от зеркала были изображены нагие женщины с глазом в середине живота, а под этим рисунком шли есенинские строки:

Посмотрите: у женщин третий
Вылупляется глаз из пупа.

Справа от другого зеркала глядел человек в цилиндре, в котором можно было признать Мариенгофа, ударяющего кулаком в желтый круг. Этот рисунок поясняли его стихи:

В солнце кулаком бац,
А вы там,- каждый собачьей шерсти блоха,
Ползаете, собираете осколки
Разбитой клизмы.

В углу можно было разглядеть, пожалуй, наиболее удачный портрет Шершеневича и намеченный пунктиром забор, где было написано:

И похабную надпись заборную
Обращаю в священный псалом.

Через год наверху стены, над эстрадой крупными белыми буквами были выведены стихи Есенина:

Плюйся, ветер, охапками листьев,
Я такой же, как ты, хулиган!


Жорж Якулов

Мариенгоф считал Якулова лучшим художником современности: Это «замечательный художник. Сейчас об этом только догадываются, но когда-нибудь шумно заговорят,» — вспоминал его слова Рюрик Ивнев. Портрет Рюрика потребовался для журнала «Гостиница поэтов», и Мариенгоф был готов задержать выпуск на месяц лишь бы заполучить портрет кисти Якулова. Со словами «времена Репина миновали» Мариенгоф привел Ивнева в мастерскую, и замечательный художник современности взялся за дело.

– Спину немного прямее, – попросил художник, – левую руку откиньте влево, а правую держите свободно. Больше от вас ничего не требуется, кроме некоторой неподвижности. Смотреть можете прямо, сквозь эти окна вдаль.

– Это будет портрет не в полном смысле этого слова, – сказал Якулов, – это, собственно, художественная фотография. Древние мастера – я говорю о Леонардо – обращали внимание на внутренний мир человека. Рисуя одного, художник видит перед собой двух: явного и скрытого. Подлинный художник должен быть ясновидцем».

Для вывески Якулов нарисовал «скачущего «Пегаса» и вывел название буквами, которые как бы летели за ним». Уж в чем в чем, а в лошадях Якулов толк знал.


Пегас Якулова

Успехом своих «Скачек» в Париже Якулов частенько любил хвастаться: «когда они, сопляки, еще цветочки в вазочках рисовали, Серов, простояв час перед моими «Скачками», гхе, гхе, заявил…
— Я знаю, Жорж.
— Ну, так вот, милый мой, — я уж тебе раз пятьдесят… гхе, гхе… говорил и еще сто скажу… милый мой… гхе, гхе… что все эти французы… Пикассо ваш, Матисс… и режиссеры там разные… гхе… гхе… Таиров — с площадочками своими… гхе, гхе… «Саломеи» всякие… гхе, гхе… и гениальнейший Мейерхольд, милый мой, все это мои «Скачки»… «Скачки», да-с!
Весь «Бубновый валет», милый мой…»
(Знаменитое покашливание Якулова напоминало о его ранении. Простреленное на войне легкое давало о себе знать.)

– Революция необходима народам, но художникам она необходима вдвойне, – проговорил Якулов. – До революции мы были скованы уставами и устоями, теперь и краски наши, кроме специфического запаха, приобрели запах свободы, это запах тающего снега и еще не распустившихся цветов. Да, краски и запахи связаны прочно, хотя никто не видит тех вервий, которые их скрепляют.

Мебель в кафе не меняли, однако в левом углу, наискось от входной двери, организовали «ложу имажинистов», роль ложи исполнял угловой диван, или два сдвинутых углом дивана. Ложу от зала отделял огромный стол и ряд стульев. Напротив двери возвышалась небольшая этрада, а в ложе сидели обычно Мариенгоф, Есенин, Шершеневич

Кафе получилось эффектным и красочным. Однако среди поэтов и интеллигенции оно пользовалось не очень хорошей репутацией. Имажинистов подводил вкус, точнее его отсутствие.

Ставка делалась на эпатаж и скандал. Это было то время, когда Есенин и Мариенгоф «по не известной никому причине ходили по Тверской и прилегавшим к ней переулкам в цилиндрах, Есенин даже в вечерней накидке, в лакированных туфлях. Белые шарфы подчеркивали их нелепый банальный вид. Эти два молодых человека будто не понимали, как неестественно выглядят они на плохо освещенных, замусоренных улицах, такие одинокие в своем франтовстве, смешные в своих претензиях на светскую жизнь, явно подражая каким-то литературным героям из французских романов. Есенин ходил слегка опустив голову, цилиндр не шел к его кудрявым волосам, к мелким, женственным чертам его лица,» — из воспоминаний А.А.Берзинь.

Ю.Трубецкой писал: «Обстановка «Стойла Пегаса» — резиденции имажинистов1 — лидером коих и, так сказать, козырным тузом был Есенин, не производила приятного впечатления. Что-то уж много делячества, дурного тона, воробьиной фанаберии, скандальной саморекламы. И их «теоретик» Анатолий Мариенгоф — циркулеподобно шагающий по эстраде, и Кусиков, что-то бормочущий с сильным акцентом, и какие-то сомнительные девицы с подкрашенными дешевой помадой губами и накокаинившиеся «товарищи» полувоенного и получекистского образца».

То же вспоминает и Евгений Шварц, только приехавший в Москву: ««Стойло Пегаса» мало чем отличалось от ростовского «Подвала поэтов». То же эпатирование буржуа, в высшей степени для них утешительное. Та же безграничная свобода, при которой все можно и ничем не удивишь, но еще более обескураживающая. Имажинисты позволяли себе все, но никто не удивлялся.»

Сами имаженисты были довольны своим детищем. Никто из них ничего плохого про «Стойло Пегаса» не вспоминал. Как и было заявлено в уставе вольнодумцев в кафе проходили концерты, лекции, чтения, беседы, спектакли, выставки.

Есенин на таких вечерах был необычайно жизнерадостен, подсаживался то к одному, то к другому. Пили шампанское, говорил о культурной роли Ассоциации, призывая всех завоевать первые позиции в искусстве. На открытии «с блеском выступил Шершеневич, предлагая тост за образоносцев, за образ. И скаламбурил: «Поэзия без образа — безобразие».

Летов 1919 года в «Стойле» слушали ревопусы Реварсавра. Реварсавр — Революционный Арсений Авраамов был композитором. Самым, наверное, безобидным, но несостоявшемся произведением Авраамова была Героическая симфония к годовщине Октября. Реварсавр предложил Луначарскому исполнить ее всему гудками всех московских заводов, фабри к паровозов. Луначарский именем Ленина отказался. «Признаюсь, я не очен уверен, что товарищ Ленин даст согласие на ваш гениальный проект, — сказал ему тогда Луначарский. — Владимир Ильич, видите ли, любит скрипку, рояль…» Тогда Революционный Арсений предложил перенастроить эту «интернациональную балалайку», так гений назвал любимый инструмент вождя. Удрученный совнарком выдал гению «бумажку для революционной перестроки буржуазного рояля». И вот в «Стойле Пегаса» Мариенгоф, Есенин, Шершеневич, Ивнев и Якулов слушали ревопусы для перенастроенного рояля. «Обычные человеческие пальцы были, конечно, непригодны для исполнения ревмузыки. Поэтому наш имажинистский композитор воспользовался небольшими садовыми граблями. Это не шутка и не преувеличение. Это история и эпоха.» С подобным концертом Авраамов, искренне желая отблагодарить Луначарского за «внушительные бумажки», выступал перед коллегией Наркомпроса.


Как-то так…

— Бисировал?
— Нет. Это было собрание невежд.
— Воображаю.
— … у них у всех довольно быстро разболелись головы.


Реварсавр собственной персоной

Вот, кому интересно http://necrodesign.livejournal.com/190890.html

Частенько в «Стойле Пегаса» организовывались диспуты.

Если маленькое «Стойло Пегаса» не вмещало толпу, кипящую благородными страстями, Всеволод Эмильевич Мейерхольд вскакивал на диван, обитый красным рубчатым плюшем, и, подняв высоко над головой ладонь (жест эпохи), заявлял:
— Товарищи, сегодня мы не играем, сегодня наши актеры в бане моются; милости прошу: двери нашего театра для вас открыты — сцена и зрительный зал свободны. Прошу пожаловать!
Жаждущие найти истину в искусстве широкой шумной лавиной катились по вечерней Тверской, чтобы заполнить партер, ложи и ярусы.
(Мариенгоф)

Мейерхольд обосновался тогда на Триумфальной площади в бывшем театре «Буф», где теперь Филармония.

Тем не менее в истории кафе существует одно событие, о котором предпочли забыть участники и неохотно помнят современники. Событие это ложкой дегтя падает в ведро с медом всей истории имажинизма, и без того переполненного скандалами и склоками.

Такой точкой невозврата стал скандальный вечер «Чистосердечно о Блоке. Бордельная мистика». Чаще всего вечер вспоминают с эпитетом «гнусный» или называют его — «издевательские поминки под кощунственным названием».

Скандальный вечер «памяти» Блока состоялся 28 августа 1921 года, вскоре после смерти поэта. О нем сохранилось очень мало сведений, но все сходятся на том, что участники вечера выступили со «Словом о дохлом поэте». Кто именно это был: Шершеневич, Мариенгоф, Бобров и Аксенов…


Похороны Блока

Получилось некрасиво, более того недостойно. Владимир Пяст опубликовал после статью «Кунсткамера», возмущаясь этим вечером: «Имена участников этого паскудства я не предам печати на сей раз; достаточно знаменит за всех них Герострат, в психологии коего дал себе сладострастный труд копаться один, крепко теперь, по счастью, забытый, русский стихотворец».

Есенина среди участников вечера не называют, но я сомневаюсь, что вечер делался без его ведома, все таки председатель Ассоциации. Однако помнят только, что он сидел в «Стойле Пегаса» «в уголке и плакал» или помнят еще, как он метался по Москве, забегая в поэтические клубы и кричал: «Это вы, пролетарские поэты, виновны в смерти Блока!»

Д.А.Самсонов даже вспомнил, что это именно он рассказал Есенину о вечере.

— Сергей Александрович? Неужели после этого вы не порвете с этой имажинисткой…?
— Обязательно порву, обязательно, — прервал он меня. — Ну, честное слово!

Но сразу порвать как-то не получилось и 12 сентября 1921 (меньше чем через месяц после вечера) вышел Манифест за подписью Есенина и Мариенгофаом, в котором в частности говорилось: Поэтому первыми нашими врагами в отечестве являются доморощенные Верлены (Брюсов, Белый, Блок и др.), Маринетти (Хлебников, Крученых, Маяковский), Верхарнята (пролетарские поэты — имя им легион).
Мы — буйные зачинатели эпохи Российской поэтической независимости. Только с нами Русское искусство вступает впервые в сознательный возраст».

А уже весной 1922 года Есенин всячески от этой истории открещивался.

— Разве можно относиться к памяти Блока без благоговения? Я, Есенин, так отношусь к ней, с благоговением.
— Мне мои товарищи были раньше дороги. Но тогда, когда они осмелились после смерти Блока объявить скандальный вечер его памяти, я с ними разошелся.
— Да, я не участвовал в этом вечере и сказал им, моим бывшим друзьям: «Стыдно!» Имажинизм ими был опозорен, мне стыдно было носить одинаковую с ними кличку, я отошел от имажинизма.
— Как можно осмелиться поднять руку на Блока, на лучшего русского поэта за последние сто лет!

Есенину простили и это, как прощали еще многое и многое. История забылась, благо телевидения и твиттера тогда не было.

Мариенгоф и Шершеневич предпочли не вспоминать этот некрасивый момент в мемуарах «без вранья» и «великолепного» очевидца. В обеих книгах очень много стихов Блока, благодарных слов в его адрес. У Шершеневича два эпиграфа из Блока, а Марингоф говорит о нем, как о втором поэте после Пушкина.
Остальные современники дружно пытаются отмазать от гнусной истории Есенина. Дескать, не был, плакал, порвал.
Порвал — не порвал, а доходы от «Стойла Пегаса» Есенин получал. Правда, нельзя сказать, чтобы регулярные.

«Стойло Пегаса» не было прибыльным кафе. А. Г. Назарова вспоминала в 1926 г.: «…Есенин жил исключительно на деньги из „Стойла“, а там давали редко и мало». Среди поэтов-пайщиков кафе частенько возникали споры и обиды при дележе доходов от кафе и от журналов. То на Мариенгофа жаловались, что имаженизмом заправляет «его теща», которая тянет из него деньги, то оказывалось что Есенин сильно задолжал «Стойлу Пегаса», потому что кормились там за его счет «не только его сёстры, но и многие его приятели и знакомые (А. Кожебаткин, Н. Клюев, И. Приблудный, Е. Устинова, Г. Бениславская и др.). Так, например, сохранилась расписка от 30 августа 1923 г.: «В счет Есенина. Взято котлету на 175 руб. Иван Приблудный. P. S. И стакан [кофе] чаю. 35 руб.». Назарова вспоминает: » Я хорошо помню это стадо, врывавшееся на Никитскую часов около 2-х — 3-х дня и тянувшее „Сергея“ обедать. Все гуртом шли обедать в „Стойло“. Просили пива, потом вино. Каждый заказывал, что хотел, и счет Е в один вечер вырастал до того, что надо было неделю не брать денег, чтоб погасить его. Напоив С. Е., наевшись сами, они, более крепкие и здоровые, оставляли невменяемого С. А. где попало и уходили от него»

Есенин рассорился с Мариенгофом: «Я открывал Ассоциацию не для этих жуликов».
А 26 апреля 1924 г. писал Бениславской: «С деньгами положение такое: „Стойло“ прогорело, продается с торгов, денег нам так и не дали…» — и 28 апреля: «„Стойло“, к моей неописуемой радости, закрыто».

В защиту Мариенгофа могу сказать, что человеком он был честным и достойным. В своем письме о нем известный драматург Александр Крон, сам человек безукоризненной честности писал:

«В моей памяти Мариенгоф остался человеком редкой доброты, щепетильно порядочным в отношениях с товарищами, влюбленным в литературу, и, несмотря на то, что к нему часто бывали несправедливы, очень скромным и незлобивым».

Сейчас кафе «Стойло Пегаса» искать бесполезно. Оно погребено под обломками старой Тверской улицы.

Кстати ли, не кстати ли,
Только вспомнил я:
Здесь мои приятели,
Там мои друзья.

Тут какие речи?
Скучные, ей-богу!
Для желанной встречи
Соберусь в дорогу.

Там и выпить гоже.
Там вино, как пламень.
— Золотой Сережа,
Угости стихами.

Память не уснула,
Не опали листья,
Там и Жорж Якулов
При бессмертной кисти.

Речь картечи мечет.
Брызжут солнцем краски.
Что за человече
Пикассо кавказский!

А в военный вечер,
В буревую пору
Прибыл Шершеневич
Для горячих споров.

Профиль древних римлян.
Яд сарказма в тосте.
слышу я Вадима:
Зазывает в гости.

Где уж им до холода?
Пьют ведром искристым.
Это ж наша молодость —
Все имажинисты.

Может быть, им вспомнится
Наша дружба тесная,
Наша юность дерзкая
И дорога крестная.

Вот как мне сегодня
Вспомнился твой голос
И, скажу по правде,
Сердце раскололось.

Поднял твою лиру,
Тронул твои струны,
Моего далёкого,
Моего Сергуна.

Та ль повадка стройная?
Так ли я? Похоже ли?
Ах, какие струны
Были у Серёжи!

В вашу честь, хорошие,
(Не было чудесней!)
На мотив Серёжи я
Складываю песни.

1940-е, Анатолий Мариенгоф (я немножко сократила, целиком тут http://www.vilavi.ru/raz/mariengof/krug/golgofa.shtml)