Государство и искусство имажинистов

Я решила немного разбавить анархические взгляды на Красную Площадь и идолопоклонство имажинистскими взглядами на искусство. В той же газете «Жизнь и творчество русской молодежи». 1919, но за номером 28-29 есть интересная статья Вадима Шершеневича. Кстати, примерно в это время, летом 1919 г. имажинисты вошли в состав редакции этой газеты.
Когда издавали Шершеневича в 90-х или 2000-х, статью упомянули, даже напечатали, но скорее процитировали. Из статьи убрали самую умную часть, а оставили только агитационно-прокламационную. Умные имажинисты не нужны даже сейчас, а умный Шершеневич тем более. Но я считаю, что пусть эта статья будет целиком, и если кому-то понадобиться найти ее в интернете, он найдет.
Многие фразы актуальны и сейчас, они о свободе слова, свободе печати и свободе литературы. Уже в 1924 Осип Брик в журнале «Журналист» будет писать, что нет ничего зазорного, что поэты исполняют госзаказ. Будет писать это про рекламу, работу в рекламе Маяковского и Асеева, но распространиться госзаказ на всю литературу.

Итак, Вадим Шершеневич «Искусство и Государство». 1919 год.:

Мы переживаем тяжелую эпоху искусства. Искусство сковано и убито слишком большим вниманием к нему государства.

В то время, как государство добилось отделения церкви от государства, отделение от государства искусства – еще вопрос будущего.

Искусство не может свободно развиваться в рамках государства. Государство вообще есть тот шаблон земного шара, от которого не хватает смелости избавиться.

Если уже даже люди наиболее несвободные существа – поняли, что государство пережиток, слепая кишка современности, то как было не почувствовать этого искусству, самому свободному проявлению души и мозга?!

В чем же выражается дурное влияние государства на искусство?

Прежде всего в том, что государству нужно для своих целей искусство совершенно определенного порядка, и оно поддерживает только то искусство, которое служит ему хорошей ширмой. Все остальные течения искусства запираются.

Государству нужно не искусство исканий, а искусство пропаганды. И вот мы видим, что государство поддерживает всяких демьянов бедных и так называемых «пролетарских поэтов», которые не несут никаких новых завоеваний ни в области формы, ни в области идеологии. Они просто не умеют писать и переповторяют старенькими виршами азбуку социализма. Но разве это дело искусства? В чем же тогда разница между стихами и фельетоном газеты?!

Однако, государство и не может не поддерживать именно это тенденциозное искусство, так как для целей государства только оно и нужно.

Я далек от мысли предполагать, что только борьбой различных поэтических течений создается искусство исканий. Нет! Это борьба, это Учредительное Собрание всех школ только парализует искусство.

Но как только искусство будет отделено от государства, одно из течений возьмет в свои руки власть и будет диктатором пока его не свергнут. И в этот период диктатуры, пока остальные школы будут напрягать свои силы для свержения диктатуры, это диктаторское течение будет свободно творить.

— Вот этой опасности государства для искусства и не учел ныне благополучно гибнущий футуризм, оплеванный государством. Он напрягает последние силу для того, чтобы получить признание от государства.

А сейчас начинается та часть, которую уже давно можно найти в книгах и интернете.

Мы, имажинисты, — группа анархического искусства — с самого начала не заигрывали со слоновой нежностью … с термином, что мы пролетарское творчество, не становились на задние лапки перед государством.
Государство нас не признает — и слава Богу!
Мы открыто кидаем свой лозунг: Долой государство! Да здравствует отделение государства от искусства.
Наши следующие лозунги:
Да здравствует диктатура имажинизма!
Долой критику,
эту гадалку-спекулянтку от искусства. Она не нужна ни творцам, ни читателям.
Поэзия — не вдохновение, а ремесло и почетна именно как трудное мастерство ремесла. Мы отрицаем вдохновение и интуицию. Мы признаем ремесло и знание.
Мы считаем, что поэзия должна быть урбанистической, т.е. городской, но наш урбанизм — это не писание о городе, а писание по-городскому.
Высший динамизм — в уничтожении глагола, который приковывает все к определенному времени. И если мы еще допускаем глаголы, то в наиболее нейтральном виде: в неопределенном наклонении. Вообще грамматику следует или забыть, или реформировать. Мы изобрели, напр., причастия будущего времени («придущий», т.е. тот, который придет). Мы уничтожаем постепенно существительные типа прилагательных, как «голубизна», «коричневость», заменяя их существительными чистого вида: «голубь», «коричь» (или «коричнь»).
Мы не боремся с прошлым искусством не потому, что считаем его нужным, а просто потому, что у нас нет времени сражаться с ветряными мельницами.
Нашей главной базой является утверждение, что единственным материалом поэзии является образ, причем образ вовсе не должен быть похож. Образ «звёзды — крупа» гораздо хуже образа «гонококки звезд», потому что похожесть в образе, как и в портрете, это недостаток.
Мы реалисты и забываем благородно о романтике, мистике, духовности.
До нас % образов в стихе бывал 4, 5, редко 10. Мы требуем, чтоб образов было столько, сколько строк, т.е. 100% образов.
Мы требуем полного разделения искусства (дифференциации). Поэтому мы выкидываем из поэзии звучность (музыка), описание (живопись), прекрасные и точные мысли (логика), душевные переживания (психология) и т.д.
Нас еще немного. Нас, поэтов-имажинистов, подписавших первую декларацию имажинизма, было четверо: я — Вадим Шершеневич, Сергей Есенин, Анатолий Мариенгоф, Рюрик Ивнев. Ивнев уже погиб (жертва государственного приличия). Его место с лихвою занято: Александром Кусиковым, Николаем Эрдманом, Иваном Старцевым, Сергеем Спасским. Около нас Лев Моносзон и Сергей Третьяков. Под наши знамена — анархического имажинизма — мы зовем всю молодежь, сильную и бодрую. К нам, к нам, к нам!

Согласитесь, первая часть сильнее второй… и понятнее.

А был ли мальчик…

Я все про свое. Надо бы ссылки дать, но лучше по тегу. Итак, гнусный вечер в «Стойле Пегаса», посвященный памяти недавно умершего Блока.

«Вестник литературы», литератор, критик, публицист Львов-Рогачевский, писатель Евгений Шварц, поэт Вл.Пяст, близкий друг Блока пишут об ужасном кощунстве под названием «Б…ная мистика». Рогачевский еще добавляет «развязного философа».
Мы знаем статью С.Боброва о Блоке, где действительно идет речь о мистике, о мертвечине ну и т.п.
Фамилий никто не называет. Боброва только что назвала я.

Теперь. Все современные источники биографий Есенина в один голос поют о «Слове о дохлом поэте», (даже финны!) (и я с ними до недавнего времени). Вот только что села статью писать и вдруг волосы дыбом встали.

Об участниках вечера и названии главного доклада мы узнаем только из воспоминаний Д.А.Самсонова: «На другой день после смерти в клубе поэтов «Домино» на Тверской 18, московская богема собралась «почтить» память Блока. Выступали Шершеневич, Мариенгоф, Бобров и Аксенов. Поименованная четверка назвала тему своего выступления «Слово о дохлом поэте» и кощунственно обливала помоями трагически погибшего поэта…»

А теперь давайте разбираться. Три уважаемых литератора, близких к Есенину, Шершеневичу, Мариенгофу, Боброву и Аксенову, пусть и не согласных с ними не упоминают названия «Слово о дохлом поэте». У всех троих название вечера и место проведения совпадает, так же как и в статье «Вестник литературы». Фамилии пишет Самсонов, тут же путает место проведения, не упоминает названия вечера – «Бордельная мистика», а пишет о «Слове о дохлом поэте».
Кто такой Самсонов? В отличие от Львова-Рогачевского, Шварца и Пяста, которые есть в любой энциклопедии, найти Самсонова стоило огромного труда. Оказывается, это автор статьи «Воспоминания о Есенине», напечатанной в Саратовских «Известиях» в январе 1926 года, сразу после смерти поэта. Настоящее имя Самсонова – Дальний, имя – Степан. Он поэт из города Петровск Саратовской области, приезжал в Москву в сентябре 1921 г. к Есенину просить стихи для сборника. Сборник не вышел.
Итак, на вечере его не было. Никого из людей он хорошо не знал, все по наслышке. Образования, скорее всего немного. Дальше идет его слезный рассказ, как он бегал к Есенину в лавку и спрашивал «Ах, как же так! Вы теперь с ними порвете?» Есенин сказал, ну конечно, и дружил с ними еще два года. Тут еще надо засомневаться вот в чем. Есенин владел частью Стойла, и за деньгами очень следил, и за программой тоже. И чтоб он не знал про этот вечер? Прям за спиной у него организовались и отмочили да? Сомневаюсь…
Так что вот что я вам скажу. Большой вопрос, было ли вообще это «Слово о дохлом поэте» или это саратовский свободный перевод «бордельной мистики». Так то.

upd Ну или еще такая версия (Лешкина). Что маститые и вписанные в тусовку литераторы решили замолчать этот факт, и повозмущались, конечно, но фамилий писать не стали, и про «дохлого поэта» замолчали. А молоденький провинциал, оказавшийся в Москве, все записал и опубликовал. Почему он про «бордель» только забыл…

Где эта улица, где этот дом…

Про этот адрес всегда забывают. Как забывают про поэта, который жил здесь. Вы не увидите мемориальной таблички, вы не услышите здесь его стихов. А ведь он был, жил, писал, читал, переводил. Блестящий, талантливый, умный Вадим Шершеневич – переводчик Манифеста Маринетти, теоретик футуризма, создатель имажинизма. Он создал пять кафе поэтов – Музыкальную табакерку, Домино, Стойло Пегаса, Калошу, Мышиную нору. Он блистал в Десятой музе. История его любви описана в романе Мариенгофа «Циники». Великолепный оратор и автор множества литературоведческих статей. В фильмах о Есенине и Маяковском его изображают вялым и тихим, а ведь его великолепный, сильный голос перекрывал большую аудиторию, его остроты заставляли смеяться залы, его аргументы нельзя было не принять.
Итак, Вадим Шершеневич.

Не знаю, когда точно он поселился в квартире 10 в доме 2 по Крестовоздвиженскому переулку, но проживет он здесь до войны, проживет всю жизнь. Сюда будут приходить друзья, вселяться знакомые. Квартира была гостеприимной.

Но во-первых это адрес первого в Москве футуристического журнала. 1914 год.
Футуристы. Первый журнал русских футуристов. № 1-2
«Первый журнал русских футуристов» выходит 6 раз в год книгами в 160–200 страниц с оригинальными рисунками. В журнале помещаются стихи, проза, статьи по вопросам искусства, полемика, библиография, хроника и пр.
В журнале принимают участие: Аксенов, Д. Болконский, Константин Большаков, В. Бурлюк, Давид Бурлюк, Н. Бурлюк, Д. Буян, Вагус, Васильева, Георгий Гаер, Egyx, Рюрик Ивнев, Вероника Иннова. Василий Каменский, А. Крученых, Н. Кульбин, Б. Лавренев, Ф. Леже, Б. Лившиц, К. Малевич, М. Митюшин, Владимир Маяковский, С. Платонов, Игорь Северянин. С. Третьяков, О. Трубчевский, В. Хлебников, Вадим Шершеневич, В. и Л. Шехтель, Г. Якулов, Эгерт, А. Экстер и др.

Редакционный комитет: К. Большаков (библиография, критика) Д. Бурлюк (живопись, литература), В. Каменский (проза), В, Маяковский (поэзия), В. Шершеневич (библиография, критика).

Адрес конторы и редакции: Воздвиженка, Крестовоздвиженский, д. 2, кв 10.
Тел. 5-27-11.

Журнал открывался стихами Маяковского
Я сошью себе черные штаны из бархата голоса моего
И желтую кофту из трех аршинов заката
По Невскому мира по лощеным полосам его
Профланирую шагом дон-жуана и фата

Здесь же были и стихи Шершеневича (я выбрала самые романтичные):

Я не буду Вас компрометировать дешевыми объедками цветочными
А из уличных тротуаров сошью Вам платье,
Перетяну Вашу талью мостами прочными…

Потом пути Маяковского, Бурлюка и Шершеневича разойдутся. Редакция закроется. За Шершеневичем укрепится слава имажиниста.

Я пишу наспех, а это очень долгая история. Пусть пока это будет история дома 2 в Крестовоздвиженском. Мы просто будем представлять, кто заходит в этот подъезд.

В мае 1919 года, пока имажинисты покоряют Украину и наедаются, на пороге квартиры возникает жена Есенина Зинаида Николаевна Райх с одиннадцатимесячной Таней.


Из журнала kapuchin.

Тогда здесь живет Е.А.Александрова (не знаю, кто это).
Шершеневич вспоминал: «Когда я приехал из Киева или Харькова , я застал у себя в квартире живущую Зинаиду Николаевну Райх. Не могу даже вспомнить, жил ли и Сережа тогда у меня. Во всяком случае, они виделись так мало и так редко, что у меня об них двоих вместе никакого впечатления не осталось. Есенин был слишком занят собой, своими стихами и своей деятельностью, чтоб быть искренне привязанным к женщине».

Тогда Есенин не восстановил отношения с Райх и она уезжает в Орел.

Дальше на пороге квартиры Шершеневича появляется Рюрик Ивнев.

В Москве я остановился в меблированных комнатах “Бельгия” (на Тверской) (кажется в 40 номере или в 39).
Я не любитель гостиничной жизни вообще, даже в самых лучших отелях, а тем более таких, как “Бельгия” (средней руки, хотя лично у меня комната была очень чистая) и потому я охотно принял приглашение Шершеневича переехать ним. (Воздвиженка, Крестовоздвиженский 2 кв. 10). Здесь я прожил недели три. Решив окончательно переехать в Москву в конце мая (или начале июня), я поехал в Петербург окончательно ликвидировать свои дела и взять вещи.
Приехав окончательно в Москву, я решил поселиться не у Шершеневичей, где наряду с большими удобствами (внимательность, трогательная заботливость Евгении Давыдовны, хороший домашний стол) были громадные неудобства (вечные гости, сутолока, поздние ужины (1–2 ночи) — раньше трех Ш-чи не ложились).

Я, наверное, потом еще напишу. А сейчас последнее стихотворение Шершеневича.

Ты позабыла навсегда,
Ты накрепко, страна, забыла
Всклокоченные те года,
Когда меня ты так любила!

Давайте не будем забывать. Давайте будем помнить.

Анархия — мать порядка

Совершенно случайно попалась мне под руку анархистская газет 1919 года. Я даже и не подозревала о такой, а еще я даже не подозревала о таком стройном порядке, царившим в рядах анархистов.
Новости об образовании анархистских организаций слетались в газету из Твери, Самары, Киева, Калуги. Объявления об инструкторских курсах, о собраниях, семинарах, даже съездах. Четкие документы. И вместе с этим совершенно улетные стихи и рассказы. Авторы дальше 1919 года не пошли, и их имен нет среди тех, кто посещал Дом Печати или выпускал красные журналы. Скорее всего они и не дожили до этого. Хотя, появившиеся там весной имажинисты дожили и пережили. Вопрос, насколько искренни они были, вступая в анархистские ряды. Но это дело десятое. Я предлагаю просто полистать сам журнал.
Итак, девиз журнала: «Раскрепощение молодежи должно быть делом самой молодежи!» Ничего не напоминает? «Спасение утопающих — дело рук самых утопающих!» :))


Картинка просто для настроения

Цель журнала: Полное раскрепощение духа молодежи в России и воспитание ее в духе анархии, развитие свободного волевого сознания как фундамент бесконечных творческих достижений отражение всех сторон жизни и творчества молодежи и ее участия в строительстве общественной жизни.
В 16 номере за 1919 год в статье о железнодорожниках предлагалось убрать в конце концов иконы с вокзалов.
Девизом лета 1919 года был уже: «Истинная жизнь всегда анархия, Истинная молодость всегда жизнь!»
На страницах много иллюстраций. Тогда была в самом разгаре ленинская пропаганда, вся эта история с памятниками. По этому поводу такая вот заметка:

Товарищи большевики мало того, что изуродовали своих вождей в своих знаменитых памятниках, добрались теперь до наших. Так, в стене Малого Государственного театра в Москве они вылепили какое-то чучело, написали под ним «Кропоткин» с его фразой «обществу где труд будет свободных, нечего бояться тунеядцев» и думают, что этим они сослужили народу большую службу.

Много статей в журнале посвящено Нестору Махно. Последняя: «Вследствие запрещения формировать дивизию, анархист Махно отказался от работы в армии и ушел в работу среди народных масс.»

Ну вот и все пока. В заключении стих:

Вперед! За нову жизнь, борцы,
За счастье тех голодных масс,
Чьем потом строились дворцы.
Ведь это ты, рабочий класс!

И маленький подарочек для экскурсоводов:
В 1919 году в Москве было несколько анархистских адресов:

Всероссийский Секретариат Анархистов-Синдикалистов располагался в доме 19 на Поварской.

Сами понимаете, дома нет, на месте дома — памятник Бунину. Фоток тоже нет.

Московская Федерация Анархистских групп — Настасьинский переулок, дом 1.
Этот адрес я помню, там было первое Кафе поэтов, где царствовали Бурлюк, Маяковский, Каменский. Они — в подвале, анархисты — в доме. Собственно, анархистов и винят в том, что кафе пришлось закрыть. Уж очень заразительная у них была программа, чуть всех поэтов не сманили.


Вот, где булочная Севастьянова.

Московская Лефортовская рабочая организация Анархистов — Покровская улица, дом 77. Не нашла 😦

Московский Свободный Союз молодежи — Тверская, дом 27, кв.51


По всей видимости, дом 27 это следующий дом после генерал-губернаторского, то есть вот этот маленький…

Московская Анархисткая группа учащихся Чернышевский переулок, дом 18, кв.2

Это где-то в Мещанской части…

Московская Анархисткая Ассоциация 1 Мещанская, дом 50, кв.12

Не могу поймать этот дом… Потом поищу.

А вы знали, что в ресторане Яр был Дворец рабочих и красноармейцев, Клуб имени Ленина «Членские взносы отсутствуют и функционирование происходит не по уставу»? «Не по уставу» — здорово звучит.

А еще! Дом Эсперанто — Сивцев Вражек, дом 42. Анархисты были просто фанатами языка Эсперанто!

А вот дома 42 по Сивцеву Вражку тоже нет. Нет у нас анархистов, стерли их с лица Москвы.

Но надо сказать, они первые начали. Нефиг было дом Уваровых взрывать. Журнал-то я как раз до июня 1919 года дочитала, а в сентябре они устроили Большой Бум.

Ясное дело, они не Московское Археологическое общество взрывали, а Московского комитета РКП(б), но дом-то жалко. Его восстановили, а вот анархистские — нет.

Вспышка

Иногда читаешь какую-нибудь старую статью, и как вспышка фотоаппарата — раз и так ясно видишь какой-то кусочек из прошлого. Живой, объемный, яркий. А потом опять гаснет свет и темнота…

В 1920 году литературный кружок «Звено», был и такой, под руководством В.Львова-Рогачевского (которого потом обвинили в меньшевизме и забыли). Так вот кружок этот организовал цикл литературных диспутов «Литература будущего». Конечно, все поэты откликнулись (они же не Луначарский, который на подобные приглашения отвечает: «Ах нет, я не приду, не напишу, не буду участвовать, пускай читатель сам разбирается, что вечное, а что ерунда»). Собрались все и футуристы, и пролетарские поэты, и символисты, и имажинисты, и суриковцы (московский кружок поэтов из крестьян и ремесленников). Суриковцы существовали с 1882 года.
Первый диспут — о символизме. И вот читаем «Вестник литературы» (даже до Питера докатилась эхо московских развлечений):

«Только имажинисты и суриковцы упорно отрицали значение символизма и свое родство с ним. Имажинисты устами своего enfant terrible’a Анатолия Мариенгофа, небезызвестного автора стихотворного сборника «Копытами в небо», заявляли, что поэзию символистов нельзя назвать даже поэзией.»

Ну классно же! И написано классно. Наверное, потому что это литературная газета. Читать одно удовольствие. И прямо видишь эту эстраду, слышишь шум голосов, свистки, аплодисменты, как появляется на эстраде высокий, худой Мариенгоф (жена всегда звала его Длинный). Черные волосы с четким пробором — волосок к волоску, смеющиеся лукавые глаза. И все — символизму поставлен приговор. Вот все взбеленились-то в зале. Одни только суриковцы и поддержали. Чудно, арлекины и крестьяне объединились против символистов. Небось, Шершеневич своим прекрасным бархатным голосом тоже что-то кричал. А Львов-Рогачевский только за голову хватался — разве так можно. На вечере был Бальмонт. Этакий принц…

1920-й, еще пока можно вот так кричать и выносить приговоры друг другу. Еще не вмешались настоящие приговорщики, только приглядываются, примериваются, наблюдают…

Имажинисты и Луначарский. Три письма.

Для настоящего революционера, не болтуна, а работника революции, совершенно ясно, что являющееся отвратительным и реакционным в руках соответственного реакционного правительства насилие оказывается священным, необходимым в руках революционера.

В первой книге «Печать и революция» вышла статья А.В.Луначарского «Свобода книги и революция», полная двойной морали и перлов по типу уже процитированного. Речь там шла о цензуре (если продраться сквозь весь этот революционный поток сознания). Дело в том, что в августе 1921 года Коллегией наркомпроса будет принято положение о том, что издательский план каждого частного издательства должен утверждаться Госиздатом, бумага выдается только с ведома Госиздата, и Госиздат имеет право «приобретать все издания с установкой своей цены», то есть попросту изымать весь тираж. Это в августе, а в мае-июне со страниц журнала Луначарский восклицал: «Цензура? Какое ужасное слово! Но для нас не менее ужасные слова: пушка, штык, тюрьма, даже государство. Все это для нас ужасные слова, все это их арсенал, всякой буржуазии, консервативной и либеральной. Но мы считаем священными штыки и пушки, самые тюрьмы и наше государство, как средство к разрушению и уничтожению всего этого».

Статья большая, кому хочется почитать она тут http://lunacharsky.newgod.su/lib/ss-tom-7/svoboda-knigi-i-revolucia

И дело не совсем в цензуре, а в том, что Луначарский мимоходом зацепил имажинистов: «…государство должно быть в высокой степени либеральным в области искусства (…) и если государство не должно говорить: «такие–то и такие–то формы искусства суть аберрации», но, проверив, что за этими формами стоят действительно искренние группы художников, а не какие–нибудь отдельные шарлатаны, желающие морочить публику (вроде, например, имажинистов, среди которых есть талантливые люди, но которые как бы нарочно стараются опаскудить свои таланты)».

Имажинисты обиделись, что естественно. Поэтому в следующем номере «Печать и революция» появилось открытое письмо имажинистов:

«В № 1 «Печати и революции» А.В.Луначарский в своей статье назвал имажинистов «шарлатанами, желающими морочить публику». Ввиду того, что вышеназванный критик и народный комиссар уже неоднократно бросает в нас подобными голословными фразами, центральный комитет имажинистского ордена считает нужным предложить:
1. Наркому Луначарскому — или прекратить эту легкомысленную травлю целой группы поэтов-новаторов или , если его фраза не только фраза, а прочное убеждение — выслать нас за пределы советской России, ибо наше присутствие здесь в качестве шарлатанов и оскорбительно для нас, и не нужно, а может быть и вредно для государства.
2. Критику же Луначарскому — публичную дискуссию по имажинизму, где в качестве компетентных судей будут приглашены профессор Шпет, профессор Саулин и другие представители науки и искусства.
Мастера ЦК Ордена имажинистов Есенин, Мариенгоф, Шершеневич.

Дерзкие и смелые. Как они близки к истине. Потом со всеми неугодными так и будут поступать, а то и хуже. Но пока Луначарский отвечает им в том же журнале:

«Критик Луначарский отвечает поэтам-имажинистам, что считает себя вправе высказывать какие угодно суждения о каких угодно поэтах или группах их, предоставляя таким поэтам или группам, или критикам и ученым, являющимся их сторонниками, защищать их в печати. Ни в какой публичной дискуссии критик Луначарский участвовать не желает, так как знает, что такую публичную дискуссию господа имажинисты обратят еще в одну неприличную рекламу для своей группы.

Нарком же Луначарский, во-первых, не имеет права высылать не нравящихся ему поэтов за пределы России, а, во-вторых, если бы и имел это право, то не пользовался бы им. Публика сама скоро разберется в той огромной примеси клоунского крика и шарлатанства, которая губит имажинизм, по его мнению, и от которой, вероятно, вскоре отделаются действительно талантливые члены „банды“.

Нарком по просвещению А. Луначарский

А в «Известиях» появляется другое открытое письмо наркома:

Довольно давно уже я согласился быть почетным председателем Всероссийского союза поэтов, но только совсем недавно смог познакомиться с некоторыми книгами, выпускаемыми членами этого союза. Между прочим, с „Золотым кипятком“ Есенина, Мариенгофа и Шершеневича.

Как эти книги, так и все другие, выпущенные за последнее время так называемыми имажинистами, при несомненной талантливости авторов, представляют собой злостное надругательство и над собственным дарованием, и над человечеством, и над современной Россией.

Книги эти выходят нелегально, т. е. бумага и типографии достаются помимо Гос. Издательства незаконным образом.

Главполитпросвет постановил расследовать и привлечь к ответственности людей, способствовавших появлению в свет и распределению этих позорных книг.

Так как союз поэтов не протестовал против этого проституирования таланта, вывалянного в зловонной грязи, то я настоящим публично заявляю, что звание председателя Всероссийского союза поэтов я с себя слагаю».

Вот так вот у Луначарского просто. С одной стороны, пусть сами изживают себя без вмешательства цензуры, а с другой стороны — «расследовать и привлечь». И полетели головы.

Чистосердечно о Блоке (с)

Я уже писала о странном, скандальном вечере в поэтическом имажинистском кафе «Стойло Пегаса».
http://madiken-old.livejournal.com/462275.html#comments
Вечере, посвященном памяти Блока, о котором теперь можно найти только крупицы воспоминаний, а точнее возмущений. «Чистосердечно о Блоке. Бордельная мистика» — гласили афиши, которые облепили заборы голодной Москвы 20 августа 1921 года. Прошло две недели со дня смерти Блока. Прошло три месяца со времени его последнего визита в Москву.

Имажинисты — в своем репертуаре. К их скандалам, эпатажу, стихам, от которых у обывателей щекочет под ложечкой, а у маститых литераторов (особенно питерских) волосы на голове дыбом встают уже привыкли. Но этот вечер привел в шок всех и поднял еще большую волну возмущения, которое неслось вслед имажинистам с первых дней их существования на поэтическом «Олимпе» Москвы и Петербурга.

Я, как человек, имажинистов обожающий готова оправдать все, даже этот вечер. Но для начала надо просто понять, что там происходило, а то как с вечером в Доме Печати. Слово «мертвец» слышали, а вот кто, да как, да почему, и что было дальше пришлось искать.

опять много написала… вы уж меня остановите, что ли… 🙂

Пока ясно одно. Вечер был. Это был совместный вечер имажинистов и центрифугистов, которых считали близким к имажинистам течением (или как там это называется). Все они «выросли» из Маринетти, и фразу о превращении комнаты любви в отхожее место считали девизом (ну или так казалось со стороны по их действиям :)).

Вот например Шершеневич

Открыть бы по шире свой паршивый рот,
Чтоб песни развесить черной судьбе
И привлечь силком вот так за шиворот
Несказанное счастье к себе.

Ну, красиво же! Сильно, классно. Я бы бегала за книжками имажинистов и покупала бы их пачками.

или Мариенгоф

Даже грязными, как торговок
Подолы,
Люди, люблю вас.

8 слов и все на своем месте, как в стихах и положено. Ну, я отвлеклась.

Так вот, Москва и Петербург оплакивают Блока. Блока поэта, Блока человека. Газеты и журналы полны воспоминаний (даже не некрологов — это отмечает Ю.Тынянов), а именно воспоминаний, пусть даже совсем пустяковых. Грусть о Блоке — это август 1921 года. И вот в сентябрьском номере «Вестника литературы» в статье редактора читаем:

«Всякому безобразию и хулиганству есть предел. Но есть группа людей, именующих себя писателями, которые никаких границ не признают в своем стремлении к экстравагантным трюкам и клоунским коленцам. Разумеется мы говорим о, так называемых, имажинистах, подвизающихся в Москве в шато-кабаках и чуть ли не на площадях. (Дальше еще целый абзац возмущений и перечисление прошлых прегрешений, но «поделать ничего нельзя») Когда же имажинисты в погоне за саморекламой и оригинальностью чинят неприличие над свежею могилою только что скончавшегося выдающегося нашего поэта, то оставаться равнодушными нам нельзя, нельзя потому что к этому позорищу привлекаются широкие массы. Широковещательными афишами имажинисты оповестили недавно московскую публику о посвящаемом ими Блоку поминальном вечере 22 августа в имажинистском кафе. Вечер этот носил неудобопечатаемое название «Б….ая мистика», «ни поэт, ни мыслитель, ни человек» и т.д.
Большее хулиганство и пошлость трудно себе представить. Мы не будем предлагать запретительные и пресекательные меры против имажинистских безобразий, ибо не сочувствуем «закону Гейце», но с ними можно и должно бороться. Необходимо призывать к бойкоту имажинистских выступлений, когда они выносят на улицу и угрожают общественной нравственности».


Представим, что это широкие массы у тумбы с афишами.

Ну из бойкота, конечно, ничего не получилось. К сожалению, нет воспоминаний тех, кто на вечере присутствовал. Даже Львов-Рогачевский, который жил тогда в Москве и к имажинистам относился с благосклонностью (хотя ему, наверное, Есенин просто нравился) выпустил в октябре 1921 года книгу «Поэт-пророк. Памяти А.Блока», где о вечере писал:

«Да мы убили его, мы все убили его, чуткого, убили своей нечуткостью. И как в романе Сервантеса через тело уже мертвого рыцаря проходит стадо свиней, так уже после смерти Блока над рыцарем Прекрасной Дамы совершено последнее глумление. В Москве в «Стойле Пегаса» некий развязный философ читал доклад о «б….й мистике Блока» (пропускаю гнусное кафешантанное слово), а поэту из кафе-шантана говорили «правду» о Блоке… Тень поэта конюхи Пегаса пытались посечь на конюшне. Все это похоже не легенду и все это полно глубокого символического и трагического смысла… Несть пророка в стране своей!»

Развязный философ — это, наверное, Сергей Бобров. Больше на эту роль никто не подходит. Шершеневич развязным не был…
Хотя о «мистически-кабацких» стихах писал еще и Ф.Степун. Так что это не оригинально, разве что кабак на бордель поменяли. Представить, о чем говорил Бобров можно, прочитав его статью «Символист Блок», которая вышла в журнале «Красная новь» еще в начале 1921 года:

«Художник погребен между двух своих полюсов с самим собой. Он уже получил титул «Певца Прекрасной Дамы», и от него ожидается дальнейшее в том же певучем роде.
Книга («Нечаянная радость») своевременно вышла. Белый прочил и написал: «да какая же это «Нечаянная Радость»? — это «Отчаянное Горе». В Блоковской мистике затворилось «вдруг» что-то неладное. (…) (С «прекрасной дамой») Блок обошелся совсем зверски.

«Исторгни ржавую душу», молил он ее и вслед за тем неожиданно поплыл этот блестящий фантом под окнами кабачка, смонтированного со всей роскошью кабаре ужасов. Ужасы были скреплены с читателем и российскими узами: — около на пруду (на озере, сказал Блок, но он ошибался) катались дачники и раздавался женский визг. В стакане вина отражался лучший друг стихотворца, рядом торчали засыпающие от скуки эпизодические лакеи, гуляющая публика объяснялась с пространством по-латыни…
Читатель пожимал плечами, — верить не хотел. Где же Прекрасная дама? — «в кабаках, в переулках», в извивах, отвечает книга. «В ложе темного зала», выходит из «каретной дверцы», и проч., и проч. Так разлагалась романтика. Мир мстил ей самым жестоким образом — он выворачивал стихотворцу самую гангрену гангренистую своих тухлых кишок в отместку за глухоту к нему, к миру».


Это новый мир, которого Блок не замечал

Опять Блок и глухота. Оказывается он оглох раньше, чем сам заметил. Еще в 1907. А когда уже и мистический голос умолк, Блок-поэт умер, а потом умер и Блок-человек.

«Судьба Блока мрачна и трагична. Он несет на себе следы всего пережитого Россией за его время. Выбиться из под общего настроения общества своего времени Блок не мог, да, кажется, и не пробовал. Он остается нам красивым стихотворцем тяжелой и мрачной эпохи, явлением нездоровым, хоть и прельстительным иной раз своей «кроткой улыбкой увяданья».» (С.Бобров)

Может, не так страшен был этот вечер в «Стойле Пегаса»? Просто в тот момент о Блоке ничего нельзя было писать и говорить критического, даже Тынянова с его статьей о том, что у Блока много поэтических цитат из других поэтов, из романсов, о цыганском романсе в его стихах. Даже эту статью подвергли резкой критике…

Имажинисты и Бобров бесили самим фактом своего существования, и бесили еще и тем, что у них всегда была бумага для книг, в отличие от остальной (а особенно питерской писательской братии). Это еще одна загадка времени. Многие в связи с этим пишут о связи тех и другого с ЧК. Прям им из ЧК бумагу таскали, ага 🙂

«На потраченной на имажинистов бумаге можно было печатать буквари и учебники, — возмущался «Вестник литературы» — Прибавьте к тому, что свои ерундивые стихи Анатолий Мариенгоф печатает размашисто, по 5 (?)/там клякса на этом месте/ строк на странице».

Нападать на Блока было нельзя. Особенно в том же печальном августе 1921 года. Но, может, и не было нападения. Было громкое название, были слова, которые и так были напечатаны и известны. «Блок — не герой моего романа,» — это Бобров еще в мае кричал. И был доведенный до абсурда образ мертвого поэта.

О своей смерти Блок сообщал миру давно, с первых строк, с первых слов…

«Готов и смерти покориться младой поэт» (1899)

«и земля да будет мне легка…»

«Уйдем, уйдем от жизни, уйдем от этой грустной жизни…»

Как тяжело ходить среди людей
И притворяться непогибшим.

И корабли «не придут назад»… Похороны Блока

И еще на вечере в «Стойле» было «Слово о дохлом поэте», и если бы не слово «дохлый», и если бы не «бордельная», а «кабацкая», может быть и вечер был не таким «гнусным», но это был бы уже не имажинистский вечер.


Это кабачок «прекрасной дамы» Блока… или кабак, где его вспоминали… (нет, конечно, это не Стойло Пегаса)

В газете «Жизнь искусства» вышла статья Пяста «Кунцкамера» (к сожалению, ко мне она попала в оборванном виде, поэтому вот такая цитата)

«Те, другие «лошади как лошади» из «стойла», были более н(аглые?). Дождались они поэта смерти и на свежей могиле, по лошадиному затопали. Они, видите ли лишены человеческих предрассудков, закатывать так вечер. И звать «Чистосердечно о Блоке. Бордельная мистика». Не человек, не поэт и не мыслитель…»

«Лошади как лошади» — это камень в огород Шершеневича. Точнее это перефраз сборника стихов Шершеневича «Лошадь как лошадь», где он пробует писать стихи в разных жанрах, точнее руководствуясь разными принципами.

Среди участников называют А.Мариенгофа, В.Шершеневича, С.Боброва, И.Аксенова. Они воспоминаний об этом вечере не оставили. Они повзрослели, они «ушли в тень», чтобы уже никогда не возвращаться назад, в шумную, правдивую литературу. Все спрятались в свои раковины. О них нет достойных воспоминаний, их архивы неразобраны, о них молчат, глухой немотой черной дыры, в которую превратилась полная надежд литература авангарда.

Буду дальше искать. Я еще не все газеты и журналы за 1921 год просмотрела. Может, еще что-нибудь найду и надумаю.

Гостиница для путешествующих в прекрасном

Сегодня держала в руках последний номер «Гостиницы для путешествующих в прекрасном». Редактор: коллегия имажинистов. Прекрасная бумага, почти картон, фотографии — портреты Мариенгофа, Шершеневича, Ивнева, Грузинова. Тексты — фантастика, я смеялась остротам, улыбалась шуткам, радовалась таланту — газета журнал достоин переиздания, честное слово. Шпильки и похвалы Маяковскому, похвалы друг другу, камни в огород Пастернаку. Шикарные литературоведческие статьи. Стихи. Рецензии. Блаженные шуты на обломках свободы. Если это последний номер журнала, который ругали в мемуарах, как остатки былой роскоши, что же там в первых трех. Я предвкушаю удовольствие, они тоже есть в наличии.
Так и быть, поделюсь цитатами:

Из раздела «Своевременные размышления» Мариенгофа и Шершеневича:

3. О дяде Михее в трех лицах
Над стихами читатель должен или рыдать или хохотать или хвататься за браунинг Гум’анитарные упражнения Лефа, трест по эксплоатации быта в «Круге», бедные дарованиями ученики Демьяна, — вызывают только надгробные возрыдания над их судьбой, смех над поэтограмотой.

6. P.P.S. Маяковскому в случае ухудшения поэтических отношений с Гумом и Моссельпромом обеспечен заработок у нас.

Из статьи «Конь» анализ образа» И.Грузинова:

В статье прослеживается образ Коня от «Слова о полку Игореве» до имажинистов. В середине статьи упоминается Блок:

Говоря о Блоке, я не точен; но не хочется исправлять сказанное: Блок меня не вдохновляет: ни колесница, ни конница его, ни демобилизованная пехота; тем более, что последняя под командой ксендзоподобного Исуса.

Статья «Маски имажинизма» Бориса Глубоковского — это прямо для Хуттенена: «Я полагаю, что взгляд поэта, его рубаха или галстук так же значительны, как и его стихи». Тут и Маяковский бы порадовался. Его, правда, Лиля Брик несколько причесала, но образ Маяковского — это марка похлеще Моссельпрома. (хотя он и не имажинист)

Обзор антологии Союза поэтов:

Подающий надежды Тихонов к сожалению начал писать под Пастернака: это так заметно по его последним стихам. Пастенак, как Плюшкин, хватает всякий хлам и тащит к себе, в стихи. Вот почему всякий поэт, и в особенности начинающий, в особенности из тех, кому нечего сказать от своего полного безразличия к вещам и лицам, — усваивает манеру Пастернака. Пастернак — Плюшкинская куча: трюмо, ад, оконницы, Лермонтов, попона, баллада, фортепьяно, перо; до бесконечности.

Зло? Но как талантливо!
а ведь это номер «без Есенина». Отряд не заметил потери бойца (с)…

опять про имажинистов

Кажется, все становится на свои места. Обожаю шведов и финнов — они понимают нас лучше нас самих, у них взгляд не замутнен. Швед Янгфельд написал лучшую книгу о Маяковском, и прекрасную — о Бродском, финн Хуттенен — об имажинизме и имажинистах. Теперь я поняла, почему их «загасили». Имажинизм — это не коллективное творчество, именно поэтому они Орден, а не группа, не течение. То, что им ставилось в негатив: стихи не похожи, они сами разные, несопоставимые, они не коллектив — было их кредо, их преимущество, их позиция. У них был дух индивидуализма, а точнее (и страшнее для коммунистов) «индивидуализма в эпоху коллективизма». Они вместе, потому что они союз, Орден индивидуальностей. У них у каждого своя роль — оратор Шершеневич, денди Мариенгоф, хулиган Есенин, нежный Ивнев, черкес Кусиков. Никто никого не подминает.
И это страшно для страны, пропагандирующей коллектвизм. Имажинисты не пишут пролетарских стихов, не рекламируют мыло, они за отделение искусства от государства. Нет примеров имажинистских стихов, пропагандирующих что-либо.

Вот она разгадка.

Еще: Имажинисты — театрализованная группа, с ролями, с костюмами, с масками — по всем правилам. Это не только стихи, но и декларации, и акции. Это дружба с Якуловым, Мейерхольдом, Ревопусом. Такого неуправляемого течения не могли оставить. Это принципиально чуждое по ценностям течение, которое может выжить только в стране свободного рынка.

Обожаю финнов! Читаю и радуюсь.

И еще понравилось сравнение Мариенгофа с Бердслеем. Я согласна: черно-белое, шокирующее, возмущающее искусство. Мариенгофа стали травить сразу после Замятина и Пильняка. Он был следующий неугодный. Индивидуальности советской литературе были не нужны. Да и письмо Мариенгофа о «Циниках» со словами: «По существу же я должен сказать, что считаю “отказ от печатания” ханжеством и святошеством нового порядка. Многие политредакторы страдают этой болезнью, вредной, а может быть и губительной для советской литературы» не могло вызывать симпатии о советских литераторов, которые рукоплескали коллективизации, индустриализации и лично тов.Сталину.