Триест. Последний день

Суббота и три последних эпизода.
Произошла ли встреча Стивена и Блума, нашел ли Стивен в Блуме отца, нужен ли был ему отец… Никто не знает ответов на эти вопросы, все спорят. Но Джойсовская школа в Триесте точно нужна, и уже там-то люди точно встречаются, и это настоящий праздник. Джойс писал не для скучных людей, и он писал так, что его нельзя читать в одиночку. Да, он был одинок, хвастался своим изгнанием, называл эгоизм спасительным, но вокруг него всегда были люди: Нора, брат, его друзья, меценаты, покровители. Вокруг него всегда была эта подушка безопасности из людей, которые не смотря на его вздорный характер, не отпускали руки, держали. И теперь он — повод собраться, говорить, пить, петь, жить, читать. В Цюрихе есть клуб, где вот уже шесть лет читают "Поминки по Финигану". Фритц Сенн так и сказал: "Не надо бояться читать Поминки. Лет девять, двенадцать — и вы их прочтете". А уж он знает, что говорит, это он придумал этот клуб.

Здание синагоги в Триесте.

"Так или иначе ты сквозь это идешь…" Как-то так.

А пока гуляешь по Триесту, отвечаешь на вопросы. Почему лестницы? Почему только наверх?

Умерла мадам Синико или покончила с собой?

Почему Блум именно венгерский еврей? Кто был венгерским евреем в Триесте? А он точно жил в Триесте.

Очень много вопросов

Был джойсоведом не выгодно, под Джойса вы никогда не получите грант, вам будут советовать не писать по нему диссертацию… Но вы всегда найдете единомышленников. Они будут устраивать праздники каждое 16 июня. Будут открывать книжные клубы. Будут приезжать в Триест. Будут приезжать в Дублин. И найдутся деньги, и приедут люди. Филологи, юристы, кардиологи, психологи, их жены. И мы будем петь, пить, говорить. Джойс всегда искал преданности, никогда не шел на компромисс, превращал в литературу все, что происходило вокруг него, выписывал из себя своих героев и не жалел родных и друзей. Так он продолжает делать и сейчас, требуя жертв.

А они есть. Все русские переводчики, кто переводил Джойса до 1934 года, все были расстреляны. И сейчас его изучают и переводят вопреки, а не благодаря.

Вечером мы едем в старинный австрийский ресторан на окраине Триеста. В 1865 году его открыли как загородный. Он был типа московского "Яра". Сейчас его обступили двухэтажные домишки, ходит автобус, на нем мы и приехали. За неделю я уже неплохо разбираюсь в городском транспорте. Место нам находится за столом с профессором Рензо Кривелли, его женой, нашего уже знакомого завуча с женой, Фликой и еще двоих джентельменов. Один потом оказывается очень трогательным тенором, он так нежно поет, я опять представляю Саймона Дедала, а потом и Джойса, который состарился, но голос его так же нежен и трогателен. Второй — американский актер — Брюс. Он уже четыре года приезжает сюда на школу, хотя Джойса не читал, да и не собирается. Лешка пол вечера болтает с Брюсом, а Рензо ехидно заявляет: "Да пусть говорят. Они двадцать лет не разговаривали", намекая на отношения Америки и России. До этого Лешка говорил с Рензо о России, о политике. Профессор Кривелли, который сам штаб-квартира Джойса в Триесте и школа, и Блумсдеи, и пьесы в театре о Джойсе — это все он.

Вкуснота в ресторане просто потрясающая. И макарошки они сами лепят, и ветчина просто волшебная.

Домой нас подвезли профессор с женой. Им по пути, так мило. Остальные остались ждать такси.

Так что встреча состоялась. Мы нашли то, что искали, и теперь нас ждет целая неделя в Пиране, которая становится длинным 18 эпизодом — полусонным шепотом нежащейся в постели Молли. Море, тепло, воспоминания, запахи — все вплетается в усталость и удовольствия. Мы перечитываем "Улисса", листаем новые книжки, которые купили в Триесте. Это настоящая любовь, которая одна способна помочь душе и телу познать Бога. Так учит Фома ))




 А между тем в Пиране начинается то же самое: маяк, аптека, церковь, бордель, кладбище… Герти, Молли, Калипсо, Цирцея… Мы познаем город через Улисса, точки расставлены, маршруты проложены, книжка раскрыта на нужной странице.

Триест. Пятница.

Дело близится к концу.
Надо сознаться, что пляж мы нашли в четверг вечером, и смылись туда, прогуляв оперный концерт. Встреча с Герти должна была состояться на закате — это интеллектуальная отмазка, а на самом деле уж очень надоело смотреть на море без возможности залезть в него. Автобус до пляжа останавливался буквально под окнами нашего отеля, и через полчаса мы уже гуляли в сосновом лесочке, которые отделял трассу Триест-Венеция от набережной с лесенками в море. Был шторм.

На роль Герти, соблазнившей Блума на непотребства претендовали гагара, которая соблазняла Лешку на фотосессию, но у него села батарейка в телефоне, странная скульптура плавчихи, которая заплыла в кусты и неуклюже размахивала руками, женщины топ-лесс, лежавшие буквально под ногами на набережной. Но победила трогательная скульптура девушки, снимающей платье на камнях возле катамаранов.

Гагара. Они так ныряют надолго.

Странная пловчиха

А это совершенно нефотогеничная, но очень трогательная скульптура девушки.

От пляжа мы шли пешком, чтобы разведать бегательную трассу, и ног у меня утром не было. Я себя чувствовала как Пиноккио, который заснул и сунул ноги в камин. Поэтому утром Лешка побежал на море с соснами, а я поехала на автобусе и там сидела на лавочке, наблюдая как топ-лесс-бабульку раскладываются на набережной абсолютно спокойного, тихого, ласкового моря. Конечно, ни на какое вечернее мероприятие мы не пошли, а провели целый вечер здесь.

Но в пятницу я, как и положено, нашла роддом и бордель. Лешка дослушивал последние лекции. В субботу по планам был только заключительный круглый стол и праздничный банкет.

Итак, самый муторный эпизод «Улисса» — четырнадцатый. Читать его практически невозможно, это просто маята рожающей женщины, которая описана с помощью других персонажей на примере перерождения языка от истоков к современному звучанию.

Городская больница Триеста
26 июля 1907 года Нора родила там Лусию. Джеймс болел, и заботу о маме и малышке взял на себя брат Станислаус. Странная судьба, он всю жизнь провел в тени брата, пытаясь писать, пытаясь жить, но был прямой противоположностью Джеймсу. Джеймс пил, Стенни не брал в рот ни капли — так выражалось их отношение к отцу. Джеймс принимал его, Станислаус воевал. Он женился очень поздно, в 42, когда война с отцом перешла в войну с братом. Но он всегда был готов помочь, найти работу, одолжить денег, так получилось и сейчас, когда Джеймс был не в состоянии позаботиться о жене и дочке. Это совершенно неправильно и нечестно, что Джеймс не написал ничего о брате, и даже Мориса из «Героя-Стивена» — брата Стивена уже нет в «Портрете…» и в «Улиссе». Но Джойс немыслим, невозможен без брата. Это его второе я, вторая половинка, преданная, любящая, заботливая. Он приехал в через год после Джойса и устроился в ту же школу учителем английского. Только хлопот от него было гораздо меньше.

Отделение для бедных. Нора родила здесь Лучию. Потом Лучия сошла с ума.

Ну и бордель. Главу 15 Джойс писал уже после Первой мировой войны. Он приехал в Триест в 1920 из Парижа, и оказался в квартирке на улице Диез, где кроме него жили Нора, двое их детей, Станислаус, сестра Эйлин с мужем и двумя дочками, кухарка и нянька. Долго так он не выдержал и нашел способ смыться в Париж. Улица Диез за угол и вы на улице Песчерия — узкая Рыбная улочка между набережной и еврейским квартальчиком — улица красных фонарей. Не знаю, горели ли фонари на улице Песчерия, но бордель Цирцеи точно находился здесь.
Я не удивлюсь, что Джойс в бордели не ходил. Он больше по выпивке был специалист, чем по бабам. Женщина у него была одна, и он странным образом так с ней и прожил. Для всех загадка. Она была умна, но то, что он писал не читала и не ценила. Она любила его, его голос, доверяла ему. Жить с пишущим человеком — большое напряжение, жить с алкоголиком — большая забота. Потом она скажет своей приятельнице: «Вы и вообразить себе не умеете, что это было такое — угодить в жизнь этого человека». Она уехала с ним, не будучи его женой или невестой, не зная языка, не имея профессии. Она родила ему двоих детей. Она просто была рядом.

Пока Лешка сидит на последнем семинаре, я провожу время на женском пляже. Он отыскался рядом с университетом почему-то именно в последний день. Знать бы раньше, я пришла бы с купальником, а так могу только посидеть на камушках и посмотреть как возятся в прибое ребятишки. Я уже начинаю прощаться с Триестом, но мечтаю вернуться.

Триест. День пятый. Четверг.

К четвергу у меня складывается четкое убеждение, что мы с Лешкой живем в Улиссе. Только тут я — Блум, а он — Стивен. На роль Молли я никак не могу претендовать по причине своей непоседливости. Лежать дома и ждать мне совсем не приходило в голову, да и кто ко мне такой лежащей придет в незнакомом городе. К четвергу город становится почти как родной, но лежать я все равно отказываюсь, поэтому подобно Леопольду Блуму блуждаю по улицам, лестницам и площадям. Под ногами у меня появляются знаки…

Плохо видно, но тут реально написано "JJ N" Иначе как "Джеймс Джойс и Нора" я это прочитать не могу.

Ног у меня практически нет, подошвы в волдырях, остальное замотано пластырем, маршруты я строю четко вплетая в них кафе, туалеты, забежать домой в душ (жарко и дожди, без душа никак), сплошная физиология…
Лешка же в это время слушает высоко-интеллектуальные лекции, участвует в семинарах, накупил книжек пол чемодана и добывание в супермаркетах хлеба насущного доверил мне. А лекции очень интересные, надо бы его тоже усадить и написать про них. Судебные процессы, связанные с Улиссом, "Джойс, Беккет и выпивка", "Джойс и телепатия"… Семинары по "Улиссу" ведет Фриц Сенн — наверное, он в детстве встретил Джойса и тот произвел на него неизгладимое впечатление. Я не знаю как еще объяснить то, что этот человек, которому сейчас уже лет 90, всю жизнь читает и изучает Джойса, что он знает наизусть Улисса и ведет книжный клуб в Цюрихе, где вот уже шесть лет все читают "Поминки по Финигану". Он приезжает каждый год и вокруг него всегда кружится облачко из студентов, может быть это дает ему сил.

Город красивый, но не итальянский. Я не была в Австрии… Может, он австрийский, но точно сказать я не могу.

Сегодня я иду на почту отправить открытки. Надеюсь, они дойдут до нового года. В скверике рядом с домом я нахожу еще один памятник Джойсу — бюст.

У всех бюстов в этом парке на голове сидят чайки, кроме Джойса, потому что Джойс в рамке. Я прошла почти по всем маршрутам, которые себе наметила и сегодня хочу показать город Лешке. Музей сегодня работает целый день, а не как обычно утром, поэтому после семинара мы пойдем туда, а потом полезем на гору, смотреть дома и лестницы. Недаром сегодня у меня 10 эпизод — Блуждающие скалы — надо ходить по городу. Тем более, что надо где-то разыскать дорогу на пляж. Уже хочется моря. Я усаживаюсь с картой и путеводителем, на море должен ходить автобус.

Пока Лешка на лекции, я лезу на замковую гору посмотреть главный собор. Здесь венчалась сестра Джойса — Еилин. Ее муж — чех — Франтишек, Джойс был у них на свадьбе другом жениха. Интересно, но в какой-то момент и сестра и брат Джойса тоже поселились в Триесте. Станислаус так же работал в языковой школе, и, когда Джеймс уехал в Париж, продолжил занятия с его учениками.

Лешка сказал, что это похоже на Загреб или Сплит.

Кроме 10 эпизода, у нас сегодня 11 эпизод — музыкальный. И по-хорошему нам надо было бы пойти на концерт, который организовала школа, но поливает такой дождь, а мы так устали, а на углу мы присмотрели потрясающее кафе "Сан Марко". И вот только войдя в это кафе мы поняли, где Джойс писал 11 эпизод — здесь! Золото и бронза смотрели на нас со всех сторон. Старое кафе в стиле ар-нуво, 1912 год, оно помнило все и всех. Вот он зал, где пел Саймон Дедал, вот зал, где ел Блум, вот боковая дверь, откуда Блум сбежал, чтобы не встретиться с Бойланом. Мы пьем шампанское и читаем Джойса. Все так, как и должно быть.

Мне даже сложно передать свой восторг по поводу этой кофейни. 11 эпизод начинается

За бронзой золото, головка мисс Кеннеди за головкой мисс Дус, поверх занавески бара, слушали как проносятся вице-королевские копыта, как звенит сталь.

– А это она? – спросила мисс Кеннеди.

Мисс Дус отвечала да, сидит рядом с самим, в жемчужно-сером и eau de Nil.

– Какое изящное сочетание, – сказала мисс Кеннеди.

Мисс Кеннеди печально прогуливалась, выйдя из полосы света и заплетая выбившуюся прядку волос за ушком. Печально прогуливаясь, уж золотом не сияя, она закручивала, заплетала прядку. Печально заплетала она загулявшую золотую прядку за изогнутым ушком.

– Уж кому раздолье, так это им, – печально возразила она.

Вся кофейня — это бронза, золото, звон, книги, музыка. Здесь Джойс сидел с друзьями в 1912, 1913, 1914. Оно не могло не быть в "Улиссе".

Паб и патриотов мы пропускаем. Какие тут могут быть патриоты. Триест — город людей мира, космополитов. Здесь крутится множество языков, земля переходит от страны к стране, кухни сменяют одна другую. Я понимаю, почему Джойс пробыл тут так долго, это был город его мировоззрения, без агрессивного дублинского пивного патриотизма, когда алкоголь заменяет любовь к родине, а мечты о возрождении тонут в виски и бессмысленных речах. Наверное, я несправедлива, просто так написано в 12 эпизоде.

Триест. День первый.

Это была наша первая Джойсовская школа, первая поездка в Италию, первая конференция, которая не была профессиональной. Наверное, я струсила и не стала регистрироваться. Школа была на английском, мы ожидали чопорных англичан или ирландцев, мы боялись филологов. И еще совсем не хотелось сидеть целый день в незнакомом языке, когда за окном лето и Италия. Но все оказалось не так, как мы думали. Во-первых, погода радовала своей готовностью запереть нас в помещении и целую недели над Триестом висела грозовая туча. Во-вторых, филологи оказались веселыми, ехидными людьми, готовыми говорить про Джойса часами, а потом распевать в баре песенки из его книг.

Очень трудно писать по-порядку, потому что реальность смешивается с книгами, а потом путается с воспоминаниями Джойса, Норы, о них. Я ехала не на конференцию, я ехала встретиться с Джойсом, потому что была убеждена, что он в Триесте, а не в Дублине, как принято считать. И я его нашла.

Дама идет быстро, быстро, быстро… Чистый воздух на горной дороге. Хмуро просыпается Триест: хмурый солнечный свет на беспорядочно теснящихся крышах, крытый коричневой черепицей
черепахоподобных; толпы пустых болтунов в ожидании национального освобождения. Красавчик встает с постели жены любовника своей жены; темно-синие свирепые глаза хозяйки сверкают, она суетится, снует по дому, сжав в руке стакан уксусной кислоты… Чистый воздух и тишина на горной дороге, топот копыт. Юная всадница. Гедда! Гедда Габлер!

Лешка читает это отрывок из «Джакомо Джойса» по-русски на открытии школы. Это традиция, все иностранцы читают описание Триеста из единственного рассказа Джойса не о Дублине. Читают на родном языке: русский, греческий, румынский, турецкий, бенгальский… Дама идет быстро, быстро, быстро… Языки сменяют другу друга, получается многоголосная многоязыковость как у Джойса в «Поминках по Финигану», как на улицах Триеста, который итальянский, австрийский, словенский. В городе говорят на lingua triestina, и это только немного итальянский, в городе самая большая церковь — это синангога, и язык вечного народа тоже вплетается в триестино, растворяется в нем.

Мы едем из Любляны на открытие под проливным дождем, такого урагана в Словении давно не было, мы боимся опоздать, а водитель — русский музыкант, ждущий ангажемент в оркестре, рассказывает нам о Словении.

Триест серый и свежий после дождя, при входе в стойках для зонтиков стоят намокшие защитники своих хозяев, принявшие удар стихии на себя. У нас нет зонтов. Лешка бежит в зал, а я присаживаюсь на банкетку. В музее тихо, я могу видеть небольшой зал и слышать, что в нем происходит. После чтения и вступительной речи начинается концерт.

Нора Барнакл и Джеймс Джойс приехали в Триест в 1904 году. Они не женаты, 22-летний Джеймс, который «ушел из Церкви» в 18, когда получал образование в одном из блистательнейших институтов Дублина, принципиально не хочет венчаться. Двадцатилетняя Нора, работавшая горничной, пока не встретила Джеймса, не думала о замужестве. Рядом с ней Джеймс, он высокий, красивый, отлично поет, любит ее прямо с того первого их свидания 16 июня 1904 года, и в Триесте он собирается работать учителем английского. Что еще нужно?

20 октября 1904 года они стоят на вокзальной площади Триеста и решают, что делать. Потом Джеймс отправляется на разведку, а Нора остается сидеть на лавочке.

Концерт длится долго, Дублинский хор Триеста — это человек 20 милейших старичков, которые поют все песни, которые встречаются у Джойса. На входе можно было взять песенник и подпевать им, только не все догадались это сделать, и не все готовы петь. Еще только самое начало, и только те, кто приезжает не в первый раз, знают, как здесь весело и спокойно. Я сижу на лавочке в фойе музея и наблюдаю, как готовят фуршет. Официанты: юноша и девушка расставляют бокалы, раскладывают салфетки, потом целуются, потом откупоривают бутылки, опять целуются. Все делается быстро и слаженно. Я перемигиваюсь с дядькой-пиратом, который носит блюда с едой из соседнего кафе. Ох хромает, но продолжает резво курсировать из двери в дверь, успевая бросить мне парочку слов на итальянском. Это знакомство поможет мне не остаться голодной в этот вечер.

Нора ждет Джеймса на лавочке возле вокзала, но его нет. Джеймс пошел в бар, где услышал английскую речь. Это матросы, которые отдыхают на берегу между рейсами, они готовы поделиться впечатлениями о городе, но внезапно австрийская полиция забирает всех в участок. Джойс оказывается вместе со всеми в камере, и там уже не уверены, насколько вопросы молодого человека связаны с полицейским налетом. Отвечать уже никто не собирается, и Джеймсу остается ждать, пока все проясниться, а Норе ждать Джеймса. Может быть, ей тоже повезло как мне, и добрый итальянский пират угостил ее булочкой с колбасой.

В зале замолкает музыка и прекрасный тенор начинает петь «Девушку из Огрима». Замолкают все, и даже музейные служители идут в зал послушать. Я стою на лестнице, как жена Габриэля из рассказа «Мертвые». Сначала я слышу тенора, который поет в музее в Триесте, потом , потом Стивена, который идет по серой рассветной улице Дублина, а потом я слышу Джойса. Это он поет для Норы бесконечную песню о бедной ирландской девушке, которая мокнет под дождем с ребенком на руках под стенами замка, куда ее никогда не пустят.

Наша первая ночь похожа на ночь Норы и Джеймса в Триесте. В хостеле на улице Марии дель Мар, который забронировала Школа, нет комнат для двоих, да и работают они до шести вечера, а потом персонал расходится по домам, и найти дежурного очень сложно, благо город небольшой. Тех, кто приехал один, кое как размещают в хостеле. Супружеская пара из Лондона уходит в другой отель, который они нашли накануне, нас с Лешкой после бесконечный переговоров по телефону тоже размещают в соседнем отеле, но комната в полуподвале, и только позднее время суток и уверенность в том, что никто не будет нами заниматься в девять вечера в Триесте, оставляет нас в подобных условиях. Утро вечера мудренее.

А Нора и Джеймс находят место в пансионе на улице Сан Николо.

Джойс «Сестры»

Некоторые рассказы Джойса в сборнике «Дублинцы» совершенно не совпадают с названиями. Какие-то непонятные нам ассоциации заставляли Джойса называть их. И еще дойду до «Облачка» и «Взаимные дополнения», но самый первый рассказ «Сестры» уже ставит в тупик.
Это один из детских рассказов Джойса, хотя возраст детей не указан. Только потом, сравнивая их с «юношескими» рассказами, понимаешь, что в «детских» говорится о мальчишках старше 12 лет, о тех, кого сейчас называют тинэйджерами. В «Сестрах» это мальчик, от имени которого ведется рассказ. Его старый приятель, старичок-священник давно отошедший от дел, умирает от паралича. Мальчик узнает об этом от дяди и тети, с которыми живет, и они с тетей идут в дом к старику, где остались его сестры Нэнни и Элайза. Сестры говорят с тетушкой, они беседуют о старике, который умер. Рассказ построен на намеках, на взглядах, вздохах, недомолвках, которые заставляют задуматься, заставляют искать второй, третий смысл того, что они говорят, и тем более того, о чем они умалчивают.

— Так дело вот в этом было? — спросила тетя. — Я-то слышала…

О чем шушукался городок? Почему мистер Коттер так резко говорит: «Я так считаю: пускай малец себе бегает, да водится с другими мальцами, вместо того чтобы… Что, я не прав, Джек?»

Можно понять, что Коттер против учебы, потому что именно разговорами об истории, богословии занимались священник и мальчик, или нет?

Паралич старика говорит о более страшном заболевании — прогрессирующем параличе, или сифилисе, которым болел старый католический священник отец Флинн. В более поздней стадии эта болезнь делает человека душевнобольным. Отец Флинн сходит с ума, но не от нервного перенапряжения, как уверяет его сестра, а от сифилиса. Он грешен, он отрешен (отречен?) от церкви, и скандал не разразился только благодаря молчанию сестер и отца О’Рурка, который и нашел его тогда в исповедальне.
Тетушка пришла выведать что-нибудь о его кончине, но старик ушел из жизни мирно, тихо, и кара Господня не обрушилась на старого греховодника.
Но почему рассказ называн «Сестры» я так и не нашла ответа…
Какая-то связь с сестрами милосердия, которые заботятся, не взирая ни на что. Какая-то связь с Марфой и Марией…
Разуверившийся священник, уставший от служб, больной, теряющий рассудок, проводит долгие часы с мальчиком, юношей, который привязан к нему, который внимает его рассказам о Наполеоне, о Риме, о катакомбах. Разум мальчика стремится к знаниям и он не замечает греховности старика, обыденности, болезни.
И две сестры, заботящиеся о брате, не видящие его ума, его таланта рассказчика и педагога, а просто приносящие ему еду и содержащие его в чистоте.

Мальчик может узнать правду об учителе и отвернутся от него, а сестры всегда останутся верны его памяти, потому что их сила в знании правды о нем, и они любят его такого, какой он был. Не идеал.
Может, поэтому выбор Джойса — «Сестры»…

Для сообщества http://slow-reading.livejournal.com/

(no subject)

Гений не делает ошибок. Его промахи — преднамеренные. (Джеймс Джойс)

Теперь я знаю, откуда Даррелловское послесловие к «Бунту Афродиты»: «Внимательные читатели различат встречающиеся кое-где в тексте странные отголоски «Александрийского квартета» и даже «Черной книги»; это не автоповторы, это сделано с умыслом (преднамеренно).»

Что и говорить, Ларри всегда считал себя гением 🙂