Держите марку военного флота… (c)


1910

После революции и переезда советского правительства в Москву «Лоскутная» гостиница стала «чем-то вроде общежития Комиссариата по морским делам». В вестибюле — пулемет «максим», на лестницах — вооруженные матросы.
В это время в ней жила Лариса Михайловна Рейснер: «в комнате Ларисы — полевой телефон, телеграфный аппарат «прямого провода», на столе — черствый пайковый хлеб и браунинг. Соседом по комнате был знаменитый матрос Железняков. Тот самый, который сказал: «Караул устал!» и разогнал Учредительное собрание».

Лариса Михайловна Рейснер – комиссар Балтфлота. До революции Лариса Михайловна была членом петербургского «Кружка поэтов», членами которого были Лев Никулин, Осип Мандельштам и Всеволод Рождественский. Она писала стихи под псевдонимом «Лео Ринус», и ее драма «Атлантида» была опубликована в альманахе «Шиповник» 1913 года издания. Историей литературы с ней занимался Леонид Андреев, ее любовником был Николай Гумилев.

После революции 1917 года, она выходит замуж за замнаркома по морским делам Федора Раскольникова.

«Пружина, заложенная в жизнь этой счастливо одаренной женщины, разворачивалась просторно и красиво… Из петербургских литературно-научных салонов — на объятые огнем и смертью низовья Волги, потом на Красный флот, потом — через среднеазиатские пустыни — в глухие дебри Афганистана, оттуда — на баррикады Гамбурского восстания, оттуда — в угольные шахты, на нефтяные промыслы, на все вершины, во все стремнины и закоулки мира, где клокочет стихия борьбы, — вперед, вперед, вровень с революционным локомотивом несся горячий неукротимый скакун ее жизни», — писал о ней Михаил Кольцов .

Заставший Ларису в номере «Лоскутной» Лев Никулин, становится свидетелем ее телефонного разговора:
— Мы расстреливаем и будем расстреливать контрреволюционеров! Будем! Британские подводные лодки атакуют наши эсминцы, на Волге начались военные действия… Гражданская война. Это было неизбежно. Страшнее — голод…

Вот она – Комиссар из пьесы В.Вишневского «Оптимистическая трагедия» — красивая, сильная, решительная женщина. Именно она была на борту крейсера «Аврора» в тот вечер 25 октября 1917 года.

«К напряженно молчащей толпе мужчин откуда-то подходит женщина. Её появление кажется странным, невозможным, нарушающим давние понятия. Кажется, что от первых же вопросов, заданных грубыми голосами, с этой женщиной произойдёт что-то непоправимое», — так впервые в пьесе зритель видит женщину-комиссара. А дальше действительно случается непоправимое. На первый же грубый вопрос: «Ты к кому ехала, а?» в ответ летит «пуля комиссарского револьвера». И опять вспоминаются слова, сказанные Рейснер в Лоскутной: «Гражданская война. Это было неизбежно.»

Была там какая-то история с неодетым Троцким, и вроде бы как Раскольников вошел… Неважно. Из Кронштада его уволили после мятежа. А после этого был Афганистан, и эмир был покорен ее красотой.

Не удалось Ларисе Михайловне Рейснер повторить судьбу своей героини из «Оптимистической трагедии». Она умерла от брюшного тифа, когда ей едва исполнилось тридцать лет. Эклеров, знаете ли, наелась…

Это было уже в Москве, она ушла от Райскольникова и стала любовницей Карла Радека, а потом… умерла.

«Комиссар мертва. Полк головы обнажил. Матросы стоят в подъёме своих нервов и сил — мужественные. Солнце отражается в глазах. Сверкают золотые имена кораблей. Всё живёт. Пыль сверкает на утреннем солнце. Восторг поднимается в груди при виде мира, рождающего людей, плюющих в лицо застарелой лжи о страхе смерти». (Оптимистическая трагедия)


Алиса Коонен в роли Комиссара

Играла ли тогда гармонь «мотив незабвенного 1905 года» или играл оркестр. Не дожила она до страшного 1937, осталась комиссаром. Может быть, это и ответ на вопрос Михаила Кольцова: «Зачем было умирать Ларисе, великолепному, редкому, отборному человеческому экземпляру?».

А ведь у Бориса Пастернака героиню из «Доктора Живаго» тоже не спроста зовут Лариса… и Блок ее любил…

Бреди же в глубь преданья, героиня.
Нет, этот путь не утомит ступни.
Ширяй, как высь, над мыслями моими:
Им хорошо в твоей большой тени.

Это Пастернак

Лоскутная из первых рук

В сказочный морозный вечер с сиреневым инеем
в садах лихач Касаткин мчал Глебова на высоких,
узких санках вниз по Тверской в Лоскутную гостиницу.
Иван Бунин «Генрих»

Лоскутная открылась в Москве на Тверской в доме 5 в 1870-х гг. Ее построили братья Мамонтовы на месте «Лоскутного трактира», издавна существовавшего в этой местности. Трактир славился биллиардной, которую братья Мамонтовы сохранили. Они собирались назвать новую гостиницу каким-нибудь европейским именем: «Националь», «Монополь», или «Селект» но историк Костомаров уговорил их дать гостинице название, сохраняющее имя той местности, на которой она стоит. Гостиница располагалась как раз недалеко от Лоскутного тупика, где располагался лоскутный ряд, в котором торговали остатками сукна, трико, драпа и мехами. по нему гостиница и получила название «Лоскутная». А Мамонтовы осуществили свою мечту и построили и Националь, Монополь, вот только до Селекта дело не дошло.
Проект гостиницы принадлежал модному тогда в Москве архитектору А.Каминскому, женатому на сестре П.М.Третьякова. Он построил ее из «какого-то особенного красного кирпича с вставками из рисунчатых изразцов, на фронтоне угла дома была надпись: «1877»».

В 1880 году Лоскутную купил суконщик Максим Ефимович Попов, магазин которого располагался по соседству, в доме 3.
Поповы были известным купеческим семейством, как Солодовниковы, Бахрушины, Алексеевы, Морозовы. М.Е.Попов начинал с того, что приобрел маленькую суконную фабрику в Коломенском уезде Московской Губернии, которую постепенно расширил и стал вырабатывать прекрасное сукно. Жил он долго и под старость был купцом 1 гильдии, почетным гражданином и кавалером, имел фирму «Максим Попов и сыновья», торговал сукнами, служил в Московском коммерческом суде, был старшиной Московского Биржевого комитета и членом Московской конторы Государственного Банка и членом учетного комитета Московского Купеческого Банка, самого крупного Московского банка, и тогда стал заниматься «учетом». А с 1873 г. Максим Ефимович стал церковным старостой Московского Успенского собора.
Купив Лоскутную Попов устроил празднество, начавшееся молебном. По всей Москве возили почитаемую всеми икону Иверской Божьей Матери, для этого в громадную карету запрягли шестерку лошадей.
Еще при Мамонтовых гостиница была шикарно и с размахом обставлена. По воспоминаниям С.А.Попова, «в ней было 145 номеров в трех этажах. В более дорогих номерах были дорогие обои. Мебель светлого ясеня работы лучшего мебельного фабриканта Москвы Шмидта покрыто темно-красным шерстяным трипом. Швейцарская, коридоры, ресторан (небольшой, во втором этаже гостиницы) и служебные помещения освещались газом».

Максим Ефимович менять обстановку не стал, ограничился только тем, что закрыл биллиардную, а в огромном освободившимся помещении открыл оптовое отделение своей суконной торговли.

У Максима Ефимовича было два сына – старший Александр Максимович заведовал суконным магазином в Москве, располагавшемся в том же доме, что и Лоскутная Гостиница. Он же заведовал и самой гостиницей. Скончался Александр Максимович в 1894 году, оставив восьмерых детей. Максим Ефимович скончался через два года. По завещанию деда семье Александра Максимовича ничего не досталось. «Старшего сына я достаточно наградил при жизни», — гласило завещание. Дело было в том, что Максим Ефимович недолюбливал свою невестку, и не доверял ей.
Однако в 1897 году во владение гостиницей вступают старшие сыновья Александра Максимовича: Сергей и Николай, и Сергей полностью погружается в дела Лоскутной. Дело в том, что брат Александра Максимовича Сергей Максимович Попов считал завещание отца несправедливым и поспешил исправить ситуацию, передав права владения племянникам. К сожалению, этот искренний поступок московского богатея был неверно истолкован общественностью. В газете «Московский листок» было опубликовано издевательское стихотворение «Добродетельный дядюшка». «Видали ль вы такого дядю из Москвы?» — ехидничал автор. Сергей Максимович жаловался главному редактору газеты М.П.Соловьеву, тот любил останавливаться в Лоскутной, но безрезультатно. «Как бы то ни было, «Лоскутную» я передал племянникам, учредив общими хлопотами Товарищество «Лоскутной» гостиницы наследников А.М.Попова», — писал в своих мемуарах С.М.Попов. – «Таким образом, я сохранил добрые отношения с племянниками, и мне стало легче».

В 1897 году гостиница выглядела так: «фасад Лоскутной делился на две части: правая торона — новый корпус, красный; левая — оштукатуренная, выкрашенная в темно-серый цвет. Вдоль левой части тянулся чугунный, с такой же узорной решеткой на чугунных же колонках балкон, средняя часть которого над подъездом выступала вперед и покрывала собой весь тротуар. Летом на балконе стояли четыре большие кадки с лавровыми деревьями (два конических и два с большими шарообразными кронами). На зиму эти большие деревья сохранялись в садоводстве Ноева около Воробьевых гор».

Сергей Александрович Попов взялся за дело серьезно и вдумчиво. Он с детства любил эту гостиницу, привык к ней.
«С момента покупки дедом «Лоскутной» в семье нашей, вероятно, было очень много развгоовров и рассказов о ней, но я не могу припомнить, какое у меня, мальчика 7 лет, было представление о «Лоскутной», как ее в семье называли, без добавления слова «гостиница». Во всяком случае, слово «Лоскутная» было для меня нарицательным. И когда нас весной 1883 года повезли в Крым и мы остановились в Севастополе в гостинице Ветцеля, спросил матушку: «А как эта лоскутная называется?»»

Сергей Александрович Попов в своих воспоминаниях пишет: ««Лоскутная» была хорошо, пожалуй, даже своего времени богато оборудованная гостиница. Велось дело чисто по-барски в хорошем значении этого слова. В «Лоскутной» хозяева не находились постоянно на деле – их заменяли солидно поставленные и хорошо оплачиваемые управляющие. (…) Вот это-то «барское» ведение дела, отсутствие поползновений высосать как можно больше от постояльца, «сделать счет» (…) старание придать своему учреждению уют и покой создали совершенно особую репутацию какой-то «семейной гостиницы»». Особенно это стало заметно при третьем управляющем гостиницы Сергее Петровиче Белановском.
Например, когда в гостиницу приезжал композитор А.Глазунов, любивший выпить, мать Глазунова присылала телеграмму на имя Белановского: «Саша выехал присмотрите Глазунова». Или предводитель рязанского дворянства так объяснял свою постоянство: «Я привык к вашей гостинице. Правда, за последнее врея открылось в Москве несколько новых гостиниц, но я в них не поеду. Вот я приехал с дочерью, молоденькой барышней, и вдруг меня по делам вызывают в министерство в Петербург. Придется уехать дня на три, но я спокойно оставляю дочь у вас в гостинице, так как знаю, что при Сергее Петровиче ничего не может с нею случиться».

Управляющими гостиницы были все достойные интересные люди. Первым управляющим был Михаил Иванович Соболев «почтенный, солидный господин», которому очень доверял Максим Ефимович. После его смерти его сменил его бывший помощник Михаил Иванович Шерер — «юркий тип в синих очках, не лишенный любви к вину». Здесь доверия не было, но и сильно вникать в гостиничные дела у Попова желания не было. Иногда он устраивал своему управляющему проверки, некоторые заканчивались комично. Так однажды Максим Ефимович сообщил, что приедет обедать в гостиничный ресторан, посмотреть, чем кормят постояльцев, и Шерер изо всех сил старался угодить хозяину. Когда Попову принесли огромную телячью котлету, он сказал: «Да, если ты всех кормишь такими котлетами, конечно, гостиница давать хорошего дохода не может.»

Гостиница «Лоскутная» слыла роскошной, и ее любила и творческая интеллигенция, и предводители уездного дворянства, и помещики, и суконные фабриканты. Они приезжали в «Лоскутную» «как к себе домой. У каждого был свой любимый коридор, который обслуживала определенная горничная, знавшая привычки постоянных приезжающих. Многие, приехав, осталяли свой чемодан в номере, сами уезжали по делам и в город, а горничная уже знала, как разложить белье, как развесить платье, что положить на стол. Если все номера в том коридоре были заняты, приезжему давали номер в другом коридоре, и уже сама контора следила и сейчас же по освобождении номера в излюбленном коридоре переводила туда гостя».
В дневнике Бунина есть фраза о лакее Лоскутной: «январь 1915 год. Лакей знакомый, из Лоскутной, жалеет о ней — «привык в кругу литераторов жить»».
Жалеть лакею было о чем. Кроме «круга литераторов» в «Лоскутной» было весьма уважительное отношение к персоналу, потерять такое место было жаль. Это была единственная гостиница в Москве, где горничным, лакеям и официантам платилось жалованье, где для них было оборудовано общежитие, кухня со столовой. Дети официантов учились в гимназиях. В штате гостиницы имелся даже свой врач, к которому могли бесплатно обращаться все служащие. Это был Иван Петрович Булгак, который жил в «Лоскутной» чуть ли не с момента ее основания, еще будучи студентом.

Слева направо: Торговые ряды, Лоскутная, Лоскутный переулок, дом Карзинкина (гостиница «Карзинкин и Селиванов»).

Но были у Лоскутной и постояльцы, доставлявшие массу хлопот. Так жена заводчика Николаева (урожд.Рукавишникова) славилась своими причудами на всю Москву. Она боялась ездить в экипажах. Карету нанимала только «от Ухарского», при этом кучеру она не доверяла и требовала, чтобы один из полотеров Лоскутной постоянно разъежал вместе с ней, сидел бы с кучером и следил за ним. И даже когда купила дом в Мертвом переулки, от этой привычки не отказалась, и бедному полотеру приходилось сопровождать ее повсюду. Кстати название переулка ей тоже не нравилось, и она обращалсь в московскую городскую думу с просьбой переименовать его в Рукавишниковский. Даже не знаю, почему Дума проигнорировала просьбу такой интересной дамы.

А курский преводитель дворянства Дурново пошел еще дальше. Он обзавелся огромным креслом — пудерклозетом, которое хранилось в кладовой гостиницы. И перед приездом слал телеграммы: «К такому-то числу приготовить большой номер и маленький и поставить мое кресло». Маленький номер предназначался для дамы сердца предводителя — не то эстонки, не то латышки. Приезжая в Лоскутную Дурново постоянно куда-то посылал полотера, и тот бегал только по его делам. Это, конечно, оплачивалось, но другие постояльцы, которым тоже нужен был посыльный уже не могли воспользоваться этой услугой.
Тогда Сергей Александрович запретил посылать к Дурново этого самого полотера. Вышел скандал, со всякими там «А вы знаете, кто я?» — «А вы сами-то знаете, кто я?» и в конце концов предводитель произнес решающую фразу: «Ноги моей не будет в вашей гостинице» и Попов ему ответил: «Я очень обрадован вашей последней фразой, идя к вам. я надеялся ее услышать». Вот так!
Зато приездами Ф.М.Достоевского гостиница гордилась, и даже в честь его памяти повесила в номере 33 огромный его портрет.

О писателе и публицисте Петре Дмитриевиче Боборыкине тоже вспоминает и хозяин гостиницы Сергей Александрович Попов: «Живший за границей писатель П.Д.Боборыкин зимой приезжал в Россию и большую часть зимы проживал в «Лоскутной», мне пришлось с ним часто встречаться и работать, так как оба мы состояли членами комиссии по открытию памятника Гоголю в Москве. (…) Как-то за завтраком я сидел и упорно молчал, был в скверном настроении. «Что вы, Сергей Александрович, так упорно молчите? – спрашивает П.Д. – Я так люблю, когда вы что-нибудь рассказываете». А я знал его любовь к различным словечкам, хорошо знал и его записную книжку, в которой он делал различные заметки. «Да я сегодня, П.Д., не в своей тарелке, ляпнешь что-нибудь и попадешь с этим в вашу записную книжку». – «Не бойтесь, милый мой, все, что с вас можно записать, уже давно записано»».

А вот Куприн своими пьянками тоже вносил «большой диссонанс в мирное течение жизни «Лоскутной»». Но его не выгоняли.

При гостинице были два омнибуса для встречи приезжающих. Поповы брали лошадей в аренду, а когда им удалось арендовать участок земли, приндалежавшей Берлюковской путыни (Наверное, владение № 7), они устроили там свою конюшню на 8 лошадей.
А когда пришло время электрофицировать гостиницу, построили и свою собственную электростанцию. Это оказалось дешевле, чем вести электричество из Георгиевского переулка. Расчетами, а потом и постройкой занимался Роберт Эрнестович Эрехсон.

Семья Поповых содержала гостиницу 40 лет, до переезда в Москву советского правительства, которое устроило здесь общежитие «Красного флота» с пулеметами на лестницах и матросами в коридорах.

Все, что в кавычках, это воспоминания С.А.Попова «Мы и Лоскутная»

Угол Тверской и Охотного ряда

Дом Комиссарова на Тверской.
Дом Комиссарова появился на участке Тверской улицы, который в середине XVII века принадлежал известному государственному деятелю боярину Юрию Алексеевичу Долгорукову. Он был убит во время стрелецкого бунта в 1682 году, труп его протащили по Красной площади и забросали рыбой. Так стрельцы отомстили боярину. На глазах Долгорукова стрельцы бросили на копья его сына, и он сказал невестке: «Не плачь, дочь! Щуку-то злодеи съели, да зубы остались целыми; всем им быть на плахе». Стрельцов на плахе Долгоруков не увидел, но смерть их предрек верно.
На плане 1821 года, двора Долгоруких уже нет, как нет и церкви Алексея Митрополита, что стояла на их дворе.
В XIX века, этот угол занимает дом Комиссарова, в котором располагается гостиница «Париж». В советское время она уже называется «Международная», потом здание занимает «27-й дом ВЦИК».

А потом

Напротив дома Комиссарова располагался мой любимый квартальчик

Дом Карзинкиных, который стоит по Тверской перед домом Карзинкиных, с Моссельпромом, дальше «Лоскутная». Слева — Охотные ряды с трактиром Егорова, погребенные под гостиницей «Москва.»

Фото из журнала

У меня про Дом Комиссарова
У меня про Лоскутную

Лоскутная

Меня тут осенило, что про свою любимицу-то я ничего не написала. Читайте, впереди много выходных.

«В сказочный морозный вечер с сиреневым инеем в садах лихач Касаткин мчал Глебова на высоких, узких санках вниз по Тверской в Лоскутную гостиницу,» — так начинается в «Темных аллеях» новелла Ивана Бунина «Генрих».


1903 год

Лоскутная открылась в Москве на Тверской в середине XIX века. Она принадлежала Максиму Ефимовичу Попову, а построена была по проекту архитектора А.Каминского, зятя Третьякова, много строившего в Китай-городе и по всей Москве.

Поповы были известным купеческим семейством, как Солодовниковы, Бахрушины, Алексеевы, Морозовы.

Максим Ефимович Попов начинал с того, что приобрел маленькую суконную фабрику в Коломенском уезде Московской Губернии, которую постепенно расширил и стал вырабатывать прекрасное сукно. Жил он долго и под старость был купцом 1 гильдии, почетным гражданином и кавалером, имел фирму «Максим Попов и сыновья», торговал сукнами, служил в Московском коммерческом суде, был старшиной Московского Биржевого комитета и членом Московской конторы Государственного Банка и членом учетного комитета Московского Купеческого Банка, самого крупного Московского банка, и тогда стал заниматься «учетом».

Е.И.Крестьянинова в статье о А.А.Титове пишет о Максиме Ефимовиче: «Когда являлся клиент в Банк и обращался к его содействию, то Попов предлагал ему принести векселя к нему в контору и отбирал наиболее надежные, которые учитывал лично, а остальные клиент представлял в банк и при его содействии получал кредит. Таким образом приумножались капиталы без особого риска, и не было никакого незаконного действия».

А с 1873 г. Максим Ефимович стал церковным старостой Московского Успенского собора.
Старост в Успенский собор с 1819 г. избирали только из именитого московского купечества, часто по их собственному желанию. В их обязанности входило изыскивать средства на содержание и украшение храмов, на производство реставрационных работ, а также наблюдать за их исполнением.
http://www.art-con.ru/node/1185

С той поры сохранился презабавнейший анекдот, который я не могу не привести целиком: Речь в нем идет об известном купце Петре Петровиче Боткине и Максиме Ефимовиче Попве. Боткин тогда состоял церковным старостой при храме Христа Спасителя. Про него говорили, что он отличается «большой любезностью и обходительностью со всеми; так, встречая кого-либо из своих знакомых, он здоровался с ним особым придыханием и радостными глазами, делая вид, что эта встреча доставляет ему большое удовольствие». По праздникам П.П.Боткин отправлялся в храм Христа Спасителя, а по дороге заезжал в Успенский собор, где как раз и был старостой Максим Ефимович Попов, «тоже отличавшийся любезностью и скупостью».

«П.П.Боткин заезжал в Успенский собор, чтобы приложиться к чудотворной иконе Божьей Матери, после чего с особым благоговением снимал лампадку, висевшую перед иконой, и выпивал масло, считая его за целебное». Встретив в дверях М.Е.Попова он в своей обычной манере здоровался с ним с придыханием от приятной встречи: «Здравствуйте, Максим Ефимович, заехал к вам в собор приложиться к чудотворной иконе и выпить святого маслица, уж очень хорошо действует на мою грудь! Вот, что значит масло святое, очень полезное! Всегда себя чувствую гораздо лучше, когда выпью». М.Е.Попов также ему любезно отвечает, но самому, конечно, не нравится, что Боткин выпивает дорогое оливковое масло.

После ухода Боткина Попов зовет помощника и говорит: «В следующее воскресенье налей дешевого керосинового масла в лампадку перед иконой Божьей матери, а то Боткин повадился ездить и пить масло: сам богатый, может у себя в храме для икон покупать такое же масло».

В следующее воскресенье П.П.Боткин как всегда явился в Успенский собор, помолясь усердно перед иконой Божьей Матери, снимает лампадку и начинает пить… Тут он понимает, какую гадость пьет, но выплюнуть, конечно не может, глотает. «Ах, тьфу, что за гадость! И не позорно ли перед чудотворной иконой Божьей Матери жечь такое плохое масло!» — возмущается он и идет жаловаться Попову: «И не стыдно Вам, Максим Ефимович, жечь лампаду с керосиновым маслом, да еще перед чудотворной иконой? Это будет Вам грех!» А Попов ему в ответ: «Что Вы! Помилуйте, Петр Петрович, масло все то же, а нужно думать, Владычице нежелательно, чтобы из ее лампадки пили масло». После этого П.П.Боткин уже не появлялся в Успенском соборе.
http://www.ogoniok.com/archive/1997/4518/35-40-44/

У Максима Ефимовича было два сына – старший Александр Максимович заведовал суконным магазином в Москве, располагавшемся в том же доме, что и Лоскутная Гостиница. Он же заведовал и самой гостиницей.


А.М.Попов

У Александра Максимовича, который был женат на Ольге Тимофеевне Жегиной, было 8 детей, и ни один не был похож на другого. Жили они в Варсанофьевском переулке на Рождественке – в самом центре Москвы близ Кузнецкого Моста, где снимали два этажа, соединенных внутренней лестницей. Наверху помещались 6 младших детей с гувернанткой и нянькой, внизу были прекрасно отделанные и меблированные приемные комнаты, и помещались родители и два старших сына.

Сергей Александрович, второй сын Александра Максимовича после смерти отца занял его место в Суконной Торговле и в Лоскутной Гостинице. Он закончил юридический факультет и еще студентом женился на Л.Ф.Бостанжогло, очень эффектной гречанке из купеческого рода.
Про Поповых можно долго рассказывать.

Е.И. Крестьянинова Александр Титов: круг московских друзей

Гостиница «Лоскутная» слыла роскошной, и ее любила творческая интеллигенция. В дневнике Бунина есть фраза о лакее Лоскутной: «январь 1915 год. Лакей знакомый, из Лоскутной, жалеет о ней — «привык в кругу литераторов жить»».

Лоскутная была уютная, теплая. С такой любовью описывает Лоскутную Бунин: «Большой и несколько запущенный вестибюль, просторный лифт и пестроглазый, в ржавых веснушках мальчик Вася, вежливо стоявший в своем мундирчике, пока лифт медленно тянулся вверх, вдруг стало жалко все это, давно знакомое, привычное.» И дальше: «И он быстро пошел по коврам теплых коридоров Лоскутной. В номере было тоже тепло, приятно. В кона еще светила вечерняя заря, прозрачное вогнутое небо.» Именно из Лоскутной так жалко уезжать Глебову из рассказа «Генрих», именно в Лоскутную прибегает к нему Надя «вся холодная и нежно-душистая, в беличьей шубке, в беличьей шапочке, во всей свежести своих шестнадцати лет.»

В Лоскутной лестницы были кастлинского литья, как часто тогда бывало в Москве.

Скан из журнала «Московское наследие» № 2, 2007 год

28-29 мая 1880 году приехавший на открытие памятника Пушкину в Москву Ф.М.Достоевский писал жене из своего номера 33 своей жене:

«Милая моя Аня, нового только то, что пришла от Долгорукова сегодня телеграмма об открытии памятника 4-го числа. Это уже твердо. Таким образом, я могу выехать 8-го или даже 7-го из Москвы и, уж разумеется, поспешу. Но остаться здесь я должен и решил, что остаюсь. Дело главное в том, что во мне нуждаются не одни «Любители российской словесности», а вся наша партия, вся наша идея, за которую мы боремся уже 30 лет, ибо враждебная партия (Тургенев, Ковалевский и почти весь университет) решительно хочет умалить значение Пушкина как выразителя русской народности, отрицая самую народность. Оппонентами же им, с нашей стороны, лишь Иван Серг Аксаков (Юрьев и прочие не имеют весу), но Иван Аксаков и устарел, и приелся Москве. Меня же Москва не слыхала и не видала, но мною только и интересуется. Мой голос будет иметь вес, а стало быть, и наша сторона восторжествует. Я всю жизнь за это ратовал, не могу теперь бежать с поля битвы. Уж когда Катков сказал: «Вам нельзя уезжать, вы не можете уехать» человек вовсе не славянофил, — то уж конечно, мне нельзя ехать».

В сентябре 1880 года в соседнем с Лоскутной доме был пожар, но гостиница была закрыта всего несколько недель. А уже 7 октября в газете Русский курьер появилась заметка:

МЫ ОТКРЫЛИСЬ!

Лоскутная гостиница приглашает господ

В Москве, на Тверской улице бывшим пожаром в доме г-на Фирсанова 18-го сентября повреждено было в Лоскутной гостинице около 20 номеров, которые уже вполне исправлены и приведены в прежний вид, о чем управление Лоскутной гостиницы и извещает господ приезжающих в Москву. При сем присовокупляет, что количество всех номеров — 150 и отделаны они заново.

1880 г., октября 7-го, вторник.

Фото с угла Моисеевской площади.

Слева направо: Торговые ряды, Лоскутная, Лоскутный переулок, дом Карзинкина (гостиница «Карзинкин и Селиванов»).

В 1887 году приезжает в Москву В.Н.Лесков. Накануне он пишет письмо Льву Толстому, с которым мечтает встретиться.

18 апреля 87 г. СПб. (вечером). Сейчас заходил ко мне Павел Иванович Бируков и известил меня, что Вы на сих днях будете в Москве. Он и Владимир Григорьевич Чертков очень желают, чтобы могло осуществиться мое давнее, горячее желание видеться с Вами в этом существовании. Я выезжаю в Москву завтра, 19-го апреля, и остановлюсь в Лоскутной гостинице. Пробуду в Москве 2-3 дня и буду искать Вас по данному мне адресу (Долгохамовническом пер., No 15). Не откажите мне в сильном моем желании Вас видеть, и — если это письмо найдет Вас в Москве, — напишите мне: когда я могу у Вас быть.

Излишним считал бы добавлять, что у меня нет никаких газетных или журнальных целей для этого свидания.

Любящий и почитающий Вас Н. Лесков.

А осенью 1893 года в Москву «по литературным делам» приезжает Иероним Иеронимович Ясинский. Он литератор, мемуарист, в это время ему 43 года. Сохранились его воспоминания об этом пребывании.


И.И.Ясинский (1850-1931)

«В Москве мне пришлось остановиться там, где останавливались все писатели по традиции, в «Лоскутной» гостинице, и номер мой пришелся как раз против номера, где остановился Чехов.
Одиночество Чехова часто разделяли молодые барышни, которые приходили к нему, сидели у него, что-нибудь вслух декламировали, большей частью филармонички, увлекали его на концерты. Он был любезным молодым человеком с той положительной складкой в обращении, какая обличает обыкновенно врача, изучающего мир сквозь реальные очки. Последнее обстоятельство не помешало Чехову, однако, написать, как раз во время нашего пребывания в «Лоскутной», почти мистический рассказ «Черный монах».
Барышни — это Татьяна Книпер-Чехова и актриса Яворская. Это было время «Авеналовой эскадры», две недели Чехов провёл, по его собственным словам, “в каком-то чаду”: “жизнь моя состояла из сплошного ряда пиршеств и новых знакомств. Меня продразнили Авеланом. Никогда раньше я не чувствовал себя таким свободным”. Швартовалась «Авеланова эскадра» (так прозвали свой тесный кружок Яворская, Щепкина-Куперник, певица Варвара Эберле, редактор журнала «Русская мысль» Гольцев, беллетрист Потапенко, Лика Мизинова и Чехов) в гостинице «Лувр».
Ясинский заставал Чехова в редкие часы одиночества. Обедать приятели ходили к Тестову, благо недалеко.

«Вечер у Тестова прошел весело, но, по мнению Чехова, не по-московски, потому что мало было выпито. Первый признак литературной и всякой московской пирушки выражается в том, что лезут друг к другу целоваться, а иногда пробуют бороться, причем и порядочные люди напиваются, но, однако, не дерутся и не дебоширят, потому что у порядочных мало денег. Это не то что какие-нибудь Морозовы, которые ворочают миллионами и считают себя вправе портить в ресторанах рояли, бить зеркала и рубить пальмовые деревья,» — вспоминает Ясинский.

Воспоминания Ясинского

В Лоскутной познакомились Андрей Белый и его будущая жена Ася Тургенева, она так описывает эту встречу: «Осенью 1905 года в Лоскутной гостинице в Москве, у моей тети Марии Алексеевны Олениной-д’Альгейм, Андрей Белый читал, вернее, пел и пел все выше свои стихи:
А поезд летит и летит и летит… «

Марии Алексеевны Олениной-д’Альгейм — интересная певеца того времени. У нее был свой «Дом Песни» на Тверском бульваре. Я о ней уже писала.

Дом Песни на Тверском бульваре

Часто останавливался в Лоскутной и Иван Бунин.

1907 году Вера Николаевна Бунина пишет в своем дневнике:
Вечера и ночи у Андреева в Лоскутной. Много вина, шампанского и бесконечные разговоры, уверения Андреева в своей любви к Яну.
Приезжал в Москву и Найденов. Бунин любил его — тяжелый человек, но до чего прекрасный, редкого благородства!


И.Бунин и В.Н.Муромцева

К этому времени относится забавная история.

Некоторое время Иван Бунин жил в гостинице «Лоскутная» на одном и том же этаже с писателем П.Боборыкиным. Как-то утром Бунин вместе с Леонидом Андреевым и Скитальцем (Степан Гаврилович Петров) возвращались после ночного кутежа в ресторане «Стрельна». Спутники Бунина были в поддевках, русских рубахах и полусапожках. В коридоре они встретили свежевыбритого «Бобо» в нарядной одежде.
Боборыкин одобрительно приветствовал кампанию: “И вы, значит, сегодня спозаранку…”
Бунин смутился и ответил: “Да мы еще и не ложились, мы из «Стрельны»”.
Боборыкин вначале не понял, потом удивился и, оглядев кампанию, мягко спросил Бунина: “А что, это с вами — тоже писатели?”

Скиталец, Л. Андреев, М.Горький, Телешев, Шаляпин, Бунин, Чириков
«Скиталец, Л. Андреев, М.Горький, Телешев, Шаляпин, Бунин, Чириков» на Яндекс.Фотках

Потом Боборыкин частенько вспоминал этот случай и рассказывал его приятелям: «Представьте, я встаю в шесть утра, к девяти поработал уже, а он в девять только возвращается».


Петр Дмитриевич Боборыкин

Исторические анекдоты

После революции Лоскутная оставалась гостиницей. Правда, ее переименовали в «Красный флот». Так в поисках воспоминаний о пребывании в ней Сергея Есенина, я наткнулась на воспоминания писателя Ивана Рахилло:
«В двадцатых годах я жил в «Лоскутной» гостинице, у Охотного ряда, в одной комнате со старым наборщиком Андреевым. Ко мне в комнату зашел ивановский поэт Серафим Огурцов, и я прочитал ему стихотворение Есенина вслух.
-А я-то Сергея знавал еще совсем безусым. У Сытина вместе работали, — негромко оборонил Андреев, сворачивая папиросу.
И сосед (…) рассказал о своей дружбе с Есениным.
— Его привел в типографию один наш рабочий, тоже баловавшийся стихами. Он ходил в какой-то там кружок поэтов и там познакомился с Есениным. По виду Есенину было лет шестнадцать-семнадцать. Невысокий, белокурый. Нам он очень понравился, живой такой, любознательный, хорошо читал наизусть Пушкина и Лермонтова.
Первое время ему негде было жить, и он ночевал в комнате при типографии. Его устроили в корректорскую. Не раз читывал он нам свои стихи и даже где-то их печатал. В каких-то небольших журнальчиках. Страсть как любил типографское дело, изучал шрифты, печатные машины, охоч был до хорошей бумаги — все мечтал, когда ему книжку напечатают. Стихи у него были грустные, но правдивые. О деревне. Нам очень нравились. Брали за душу…
Огурцов записал все это в блокнот».


Так выглядела тогда Тверская улица. Мы стоим спиной к Историческому музею. Справа — Большая Московская, слева — снесенный квартал. По правую сторону виден эркер Лоскутной гостиницы.

Ну и еще про Л.М. Рейснер (мне Андрей прислал, надо спросить откуда это):

…Достоверные известия о Л.М. Рейснер начинаются с 1918 года.
Лев Никулин встречался с Ларисой летом 1918 года в Москве в гостинице «Красный флот» (бывшей «Лоскутной»), бывшей «чем-то вроде общежития Комиссариата по морским делам». В вестибюле — пулемет «максим», на лестницах — вооруженные матросы, в комнате Ларисы — полевой телефон, телеграфный аппарат «прямого провода», на столе — черствый пайковый хлеб и браунинг. Соседом по комнате был знаменитый матрос Железняков. Тот самый, который сказал: «Караул устал!» и разогнал Учредительное собрание. Лариса говорила Никулину:
— Мы расстреливаем и будем расстреливать контрреволюционеров! Будем! Британские подводные лодки атакуют наши эсминцы, на Волге начались военные действия… Гражданская война. Это было неизбежно. Страшнее — голод…

В воспоминаниях секретаря Сталина Бориса Бажанова написано,что «Лоскутная» была 5-м Домом Советов.

…Теперь положение изменилось. Сотрудники ЦК жили в иных условиях.Мне была отведена комната в 5-м Доме Советов — бывшей Лоскутной Гостинице (Тверская, 5), которую все обычно называли 5-м домом ЦК, так как жили в ней исключительно служащие ЦК партии. Правда, только рядовые, так как очень ответственные жили или в Кремле или в 1-м Доме Советов (угол Тверской и Моховой)…
(Спасибо popala_sobaka)

Гостиницу снесли в 30-х годах прошлого столетия в связи с реконструкцией Манежной площади и прокладкой метро. Вместе с ней исчез и Лоскутный переулок, давший название этому известнейшему заведению Москвы.

Крыша Лоскутной слева, справа «Карзинкин и Селиванов». Между ними бывший Лоскутный переулок. 1930 год.


Так выглядела Лоскутная со стороны Манежной площади в 1935 году. (здание посередине)

Они еще немного пососедствовали с «Москвой»

А потом весь этот квартал красиво взорвали, как показано в фильме «Новая Москва»

Лоскутная по лоскутику

Мой предыдущий план как и говорил оказался неверным…
выяснилось это после того, как подарила мне журнал.

Работа над ошибками

1 — Воскресенские ворота Китайгорода
2 — здание Городской думы (музей Ленина)
3 — перестроенные торговые лавки XVIII века
4 — Большая Московская гостиница
5 — Лоскутная гостиница (вот она родная!)
6 — Монетный двор в Охотном ряду
7 — дом Корзинкина (так вот что это такое!)
8 — часовня Александра Невского
9 — дом Комиссарова
11 — дом Филипповых
12 — гостиница «Националь»

На углу Воскресенской площади, справа — здание Большой Московской гостиницы, построенной в 1879 году. Эта гостиница считалась одной из лучших в городе и славилась Большим Московским трактиром. В советские годы она называлась «Гранд-Отелем». Остатки его были частью бывшей гостиницы «Москва». В том здании, что стоит на этом месте теперь, наверное, их и нет в помине… (Я не права?)
Напротив Большой Московской стояла «Лоскутная» — излюбленное место останавки писателей и творческой интеллигенции. Она занимала центр старинного квартала между Восквесенской и Моисеевской площадью. Таким образом на этой фотографии голубенький двухэтажный дом — это бывшие торговые ряды, за ними «ушки» «Лоскутной», вдалике «Националь», а красное здание справа — это Большая Московская гостиница. Уффф!

Теперь стоим на углу площади Охотного ряда и смотрим вперед.

Слева направо: Торговые ряды, Лоскутная, Обжорный ряд, дом Карзинкина (или Корзинкина — везде по-разному написано).

А это то, что было внутри. Опять море вопросов, потому что на уголовой фотке — двухэтажный дом вместо высокого дома на предыдущей фотографии. Эх, Москва-матушка. Столько загадок!

По материалам статьи «Прогулка седьмая. Начало ХХ века» Валерий Золотухин, Константин Михайлов, Александр Можаев, Сергей Никитин, Рустам Рахматуллин. Спасибо вам!
журнал «Московское наследие» № 2, 2007 год

По лоскуточку

А у меня коллекция пополнилась.
Вот то, что я считаю «Лоскутной», и у меня даже есть план, а говорит, что это ошибка и что у него есть доказательства.

Ну а эти две последние фотографии одно и то же место. В комментариях не нуждается.

Есть ли у Вас план? — У меня есть план!

Пока пыталась отгадать загадку Дедушкина, нашла вот такой план.

Теперь я точно знаю, что «Лоскутная» — это здание за фонарем! Ну, а рядом с фонарем получается «Континенталь».


Из собрания Найденова.

Охотный ряд, Охотный ряд…


Вид со здания гостиницы «Москва». Лоскутная еще стоит.

Лоскутной больше нет, как и всего райончика между Националем и Кремлем…

отсюда

Охотный ряд. Две фотографии


Из собрания Найденова. 1891 год


Открытка. Наверное, сделана из окон старой гостиницы «Москва». И Метрополь уже на месте.
Исправляю: фотография сделана из окон гостиницы «Карзинкин и Селиванов». Она на первой фотографии за часовенкой видна.