еще один взгляд в прошлое

Еще один адрес, и еще один дом, который не любит фотографироваться. Путинковский переулок, дом 4. Похоже, что это последний дом перед Страстным бульваром. Это вид с другой стороны, но дом квадратный, и вроде как поход со всех сторон. Осталось только сообразить, где здесь в 1923 году была квартира 21 и тогда мы смогли бы посмотреть в окно Сергея Боброва. Интересный поэт (помните я писала, как он подделал Пушкина и все пушкинисты поверили?), пушкиновед, литературовед, литературный критик, к которому несли на отзыв книги стихов и прозы. Его статьи печатал журнал Полонского «Печать и революция», и наконец создатель группы поэтов «Центрифуга» — учитель Н.Асеева и Б.Пастернака. Он напечатал в «Красной нови» резкую статью о Блоке, которая не лишена была правды, злой, безжалостной. И он же защищал его в Доме Печати, и его же называют участников вечера в «Стойле Пегаса» и одним из авторов «Слова о дохлом поэте», памяти Блока.

Его забыли как поэта, он отошел от литературы и критики, но у него оставались математика и статистика. В 1920—1930-е годы он работал в Центральном статистическом управлении, а после ссылки (не избежал) писал детские книги .

Б.Пастернак вспоминал об одном вечере в 1914 году. Тогда еще Шершеневич и Маяковский ходили вместе и были футуристами.

«в новаторской группе «Центрифуга», в состав которой я вскоре попал, я узнал (это было в 1914 году, весной), что Шершеневич, Большаков и Маяковский наши враги и с ними предстоит нешуточное объясненье. Перспектива ссоры с человеком, уже однажды поразившим меня и привлекавшим издали все более и более, нисколько меня не удивила. В этом и состояла вся оригинальность новаторства. Нарожденье «Центрифуги» сопровождалось всю зиму нескончаемыми скандалами. Всю зиму я только и знал, что играл в групповую дисциплину, только и делал, что жертвовал ей вкусом и совестью. Я приготовился снова предать что угодно, когда придется. Но на этот раз я переоценил свои силы».

Да, похоже «Центрифуга» была не менее скандальная, чем потом имажинисты.

«Был жаркий день конца мая и мы уже сидели в кондитерской на Арбате (думаю, не найдем кондитерскую, это же Арбат, там их было много…), когда с улицы шумно и молодо вошли трое названных, сдали шляпы швейцару и, не умеряя звучности разговора, только что заглушавшегося трамваями и ломовиками, с непринужденным достоинством направились к нам. У них были красивые голоса. Позднейшая декламационная линия поэзии пошла отсюда. Они были одеты элегантно, мы — неряшливо. Позиция противника была во всех отношениях превосходной.


Арбат 1912-1915. Шли они точно где-то здесь.

Пока Бобров препирался с Шершеневичем,- а суть дела заключалась в том, что они нас однажды задели, мы ответили еще грубее и всему этому надо было положить конец,- я не отрываясь наблюдал Маяковского. Кажется, так близко я тогда его видел впервые».

Пока Пастернак любовался Маяковским и влюблялся в него.

Вдруг переговоры кончились. Враги, которых мы должны были уничтожить, ушли непопранными. Скорее условия выработанной мировой были унизительны для нас.

И Шершеневич, и Бобров были мастера споров. Это были два очень образованных человека, владевших словом. Однако, Шершеневич был в этом деле большой профессионал. Сейчас, к сожалению, почти не осталось стенограмм диспутов, в которых он участвовал, но вспоминают, что переспорить его было очень сложно. Время Шершеневича прошло, когда на его аргументы из зала понеслось: «Контрреволюция!», «Вы против пролетариата!» Против таких глупых и необоснованных обвинений ни у кого не было аргументов, и можно было сколько угодно твердить: «Товарищи, очень легко изобразить стадо, попробуйте изобразить людей». Но это было стадо, готовое к закланию. Полемика уходила не только из политики. Знаменитые слова Троцкого про две партии «одна у власти, другая — в тюрьме» стала применима к литературе. Литература была не нужна, нужна была пропаганда.

А пока был 1914 год. и в воспоминаниях Пастернака

…на улице потемнело. Стало накрапывать. В отсутствие врагов кондитерская томительно опустела. Обозначились мухи, недоеденные пирожные, ослепленные горячим молоком стаканы. Но гроза не состоялась. В панель, скрученную мелким лиловым горошком, сладко ударило солнце. Это был май четырнадцатого года. Превратности истории были так близко. Но кто о них думал? Аляповатый город горел финифтью и фольгой, как в «Золотом петушке». Блестела лаковая зелень тополей. Краски были в последний раз той ядовитой травянистости, с которой они вскоре навсегда расстались. Я был без ума от Маяковского и уже скучал по нем. Надо ли прибавлять, что я предал совсем не тех, кого хотел.

Чистосердечно о Блоке (с)

Я уже писала о странном, скандальном вечере в поэтическом имажинистском кафе «Стойло Пегаса».
http://madiken-old.livejournal.com/462275.html#comments
Вечере, посвященном памяти Блока, о котором теперь можно найти только крупицы воспоминаний, а точнее возмущений. «Чистосердечно о Блоке. Бордельная мистика» — гласили афиши, которые облепили заборы голодной Москвы 20 августа 1921 года. Прошло две недели со дня смерти Блока. Прошло три месяца со времени его последнего визита в Москву.

Имажинисты — в своем репертуаре. К их скандалам, эпатажу, стихам, от которых у обывателей щекочет под ложечкой, а у маститых литераторов (особенно питерских) волосы на голове дыбом встают уже привыкли. Но этот вечер привел в шок всех и поднял еще большую волну возмущения, которое неслось вслед имажинистам с первых дней их существования на поэтическом «Олимпе» Москвы и Петербурга.

Я, как человек, имажинистов обожающий готова оправдать все, даже этот вечер. Но для начала надо просто понять, что там происходило, а то как с вечером в Доме Печати. Слово «мертвец» слышали, а вот кто, да как, да почему, и что было дальше пришлось искать.

опять много написала… вы уж меня остановите, что ли… 🙂

Пока ясно одно. Вечер был. Это был совместный вечер имажинистов и центрифугистов, которых считали близким к имажинистам течением (или как там это называется). Все они «выросли» из Маринетти, и фразу о превращении комнаты любви в отхожее место считали девизом (ну или так казалось со стороны по их действиям :)).

Вот например Шершеневич

Открыть бы по шире свой паршивый рот,
Чтоб песни развесить черной судьбе
И привлечь силком вот так за шиворот
Несказанное счастье к себе.

Ну, красиво же! Сильно, классно. Я бы бегала за книжками имажинистов и покупала бы их пачками.

или Мариенгоф

Даже грязными, как торговок
Подолы,
Люди, люблю вас.

8 слов и все на своем месте, как в стихах и положено. Ну, я отвлеклась.

Так вот, Москва и Петербург оплакивают Блока. Блока поэта, Блока человека. Газеты и журналы полны воспоминаний (даже не некрологов — это отмечает Ю.Тынянов), а именно воспоминаний, пусть даже совсем пустяковых. Грусть о Блоке — это август 1921 года. И вот в сентябрьском номере «Вестника литературы» в статье редактора читаем:

«Всякому безобразию и хулиганству есть предел. Но есть группа людей, именующих себя писателями, которые никаких границ не признают в своем стремлении к экстравагантным трюкам и клоунским коленцам. Разумеется мы говорим о, так называемых, имажинистах, подвизающихся в Москве в шато-кабаках и чуть ли не на площадях. (Дальше еще целый абзац возмущений и перечисление прошлых прегрешений, но «поделать ничего нельзя») Когда же имажинисты в погоне за саморекламой и оригинальностью чинят неприличие над свежею могилою только что скончавшегося выдающегося нашего поэта, то оставаться равнодушными нам нельзя, нельзя потому что к этому позорищу привлекаются широкие массы. Широковещательными афишами имажинисты оповестили недавно московскую публику о посвящаемом ими Блоку поминальном вечере 22 августа в имажинистском кафе. Вечер этот носил неудобопечатаемое название «Б….ая мистика», «ни поэт, ни мыслитель, ни человек» и т.д.
Большее хулиганство и пошлость трудно себе представить. Мы не будем предлагать запретительные и пресекательные меры против имажинистских безобразий, ибо не сочувствуем «закону Гейце», но с ними можно и должно бороться. Необходимо призывать к бойкоту имажинистских выступлений, когда они выносят на улицу и угрожают общественной нравственности».


Представим, что это широкие массы у тумбы с афишами.

Ну из бойкота, конечно, ничего не получилось. К сожалению, нет воспоминаний тех, кто на вечере присутствовал. Даже Львов-Рогачевский, который жил тогда в Москве и к имажинистам относился с благосклонностью (хотя ему, наверное, Есенин просто нравился) выпустил в октябре 1921 года книгу «Поэт-пророк. Памяти А.Блока», где о вечере писал:

«Да мы убили его, мы все убили его, чуткого, убили своей нечуткостью. И как в романе Сервантеса через тело уже мертвого рыцаря проходит стадо свиней, так уже после смерти Блока над рыцарем Прекрасной Дамы совершено последнее глумление. В Москве в «Стойле Пегаса» некий развязный философ читал доклад о «б….й мистике Блока» (пропускаю гнусное кафешантанное слово), а поэту из кафе-шантана говорили «правду» о Блоке… Тень поэта конюхи Пегаса пытались посечь на конюшне. Все это похоже не легенду и все это полно глубокого символического и трагического смысла… Несть пророка в стране своей!»

Развязный философ — это, наверное, Сергей Бобров. Больше на эту роль никто не подходит. Шершеневич развязным не был…
Хотя о «мистически-кабацких» стихах писал еще и Ф.Степун. Так что это не оригинально, разве что кабак на бордель поменяли. Представить, о чем говорил Бобров можно, прочитав его статью «Символист Блок», которая вышла в журнале «Красная новь» еще в начале 1921 года:

«Художник погребен между двух своих полюсов с самим собой. Он уже получил титул «Певца Прекрасной Дамы», и от него ожидается дальнейшее в том же певучем роде.
Книга («Нечаянная радость») своевременно вышла. Белый прочил и написал: «да какая же это «Нечаянная Радость»? — это «Отчаянное Горе». В Блоковской мистике затворилось «вдруг» что-то неладное. (…) (С «прекрасной дамой») Блок обошелся совсем зверски.

«Исторгни ржавую душу», молил он ее и вслед за тем неожиданно поплыл этот блестящий фантом под окнами кабачка, смонтированного со всей роскошью кабаре ужасов. Ужасы были скреплены с читателем и российскими узами: — около на пруду (на озере, сказал Блок, но он ошибался) катались дачники и раздавался женский визг. В стакане вина отражался лучший друг стихотворца, рядом торчали засыпающие от скуки эпизодические лакеи, гуляющая публика объяснялась с пространством по-латыни…
Читатель пожимал плечами, — верить не хотел. Где же Прекрасная дама? — «в кабаках, в переулках», в извивах, отвечает книга. «В ложе темного зала», выходит из «каретной дверцы», и проч., и проч. Так разлагалась романтика. Мир мстил ей самым жестоким образом — он выворачивал стихотворцу самую гангрену гангренистую своих тухлых кишок в отместку за глухоту к нему, к миру».


Это новый мир, которого Блок не замечал

Опять Блок и глухота. Оказывается он оглох раньше, чем сам заметил. Еще в 1907. А когда уже и мистический голос умолк, Блок-поэт умер, а потом умер и Блок-человек.

«Судьба Блока мрачна и трагична. Он несет на себе следы всего пережитого Россией за его время. Выбиться из под общего настроения общества своего времени Блок не мог, да, кажется, и не пробовал. Он остается нам красивым стихотворцем тяжелой и мрачной эпохи, явлением нездоровым, хоть и прельстительным иной раз своей «кроткой улыбкой увяданья».» (С.Бобров)

Может, не так страшен был этот вечер в «Стойле Пегаса»? Просто в тот момент о Блоке ничего нельзя было писать и говорить критического, даже Тынянова с его статьей о том, что у Блока много поэтических цитат из других поэтов, из романсов, о цыганском романсе в его стихах. Даже эту статью подвергли резкой критике…

Имажинисты и Бобров бесили самим фактом своего существования, и бесили еще и тем, что у них всегда была бумага для книг, в отличие от остальной (а особенно питерской писательской братии). Это еще одна загадка времени. Многие в связи с этим пишут о связи тех и другого с ЧК. Прям им из ЧК бумагу таскали, ага 🙂

«На потраченной на имажинистов бумаге можно было печатать буквари и учебники, — возмущался «Вестник литературы» — Прибавьте к тому, что свои ерундивые стихи Анатолий Мариенгоф печатает размашисто, по 5 (?)/там клякса на этом месте/ строк на странице».

Нападать на Блока было нельзя. Особенно в том же печальном августе 1921 года. Но, может, и не было нападения. Было громкое название, были слова, которые и так были напечатаны и известны. «Блок — не герой моего романа,» — это Бобров еще в мае кричал. И был доведенный до абсурда образ мертвого поэта.

О своей смерти Блок сообщал миру давно, с первых строк, с первых слов…

«Готов и смерти покориться младой поэт» (1899)

«и земля да будет мне легка…»

«Уйдем, уйдем от жизни, уйдем от этой грустной жизни…»

Как тяжело ходить среди людей
И притворяться непогибшим.

И корабли «не придут назад»… Похороны Блока

И еще на вечере в «Стойле» было «Слово о дохлом поэте», и если бы не слово «дохлый», и если бы не «бордельная», а «кабацкая», может быть и вечер был не таким «гнусным», но это был бы уже не имажинистский вечер.


Это кабачок «прекрасной дамы» Блока… или кабак, где его вспоминали… (нет, конечно, это не Стойло Пегаса)

В газете «Жизнь искусства» вышла статья Пяста «Кунцкамера» (к сожалению, ко мне она попала в оборванном виде, поэтому вот такая цитата)

«Те, другие «лошади как лошади» из «стойла», были более н(аглые?). Дождались они поэта смерти и на свежей могиле, по лошадиному затопали. Они, видите ли лишены человеческих предрассудков, закатывать так вечер. И звать «Чистосердечно о Блоке. Бордельная мистика». Не человек, не поэт и не мыслитель…»

«Лошади как лошади» — это камень в огород Шершеневича. Точнее это перефраз сборника стихов Шершеневича «Лошадь как лошадь», где он пробует писать стихи в разных жанрах, точнее руководствуясь разными принципами.

Среди участников называют А.Мариенгофа, В.Шершеневича, С.Боброва, И.Аксенова. Они воспоминаний об этом вечере не оставили. Они повзрослели, они «ушли в тень», чтобы уже никогда не возвращаться назад, в шумную, правдивую литературу. Все спрятались в свои раковины. О них нет достойных воспоминаний, их архивы неразобраны, о них молчат, глухой немотой черной дыры, в которую превратилась полная надежд литература авангарда.

Буду дальше искать. Я еще не все газеты и журналы за 1921 год просмотрела. Может, еще что-нибудь найду и надумаю.

мнимый Пушкин

Именно после рецензии Лернера на книгу Маслова «Аврора», которая жестоко пресекла возможность сохранить память о молодом поэте, Тынянов и Томашевский сели писать статью «Мнимый Пушкин». ( недавно о ней писала)


Юрий Тынянов

Скорее всего эта рецензия Лернера сыграла свою роль в том, что произведения Маслова так и не были изданы. В 1923 году вдова Георгия Маслова Елена Тагер-Маслова пыталась издать его собрание сочинений. «В ближайшем будущем я приступаю к изданию литературного наследства моего мужа Георгия Владимировича Маслова. I том, подготовляемый мною к печати, включает лирику, поэму и пьесы, он выйдет в г.Архангельске осенью текущего года», — это объявление появилось на страницах журнала «Печать и революция», но книги так и не вышли.
Так же не вышла статья «Мнимый Пушкин», которая не была жестокой, но была умной, серьезной и аргументированно доказывала, что «пушкинизм» вреден для литературы и ее истории.

А между тем нездоровое любопытство, всегда сопровождающее науку, когда она теряет ощущение цели и обращается в спорт, вызвало уродливое явление «мнимого Пушкина»: Пушкину приписываются произведения, ему не принадлежащие.

К этому времени Н.О.Лернер и ему подобные наполнили собрания сочинений Пушкина стихами и записками, никогда им не писанными.
В 1913 году Лернер приписал Пушкину отрывок из трагедии Кюхельбекера «Мнемозина», которые посчитал красивыми и достойными пушкинского пера. (Тынянов пишет, что заметка с «новым» стихотворением Пушкина была в «знаменательно соседстве со строгою заметкой г.Лернера о псевдопушкиниане».)


Вильгельм Кюхельбекер. Рисунок Пушкина

«И по мысли и по форме эти величавые три стиха достойны Пушкина», — писал Лернер в статье, посвященной этому отрывку. А уже через два года они красовались в ПСС Пушкина, изданном Брокгаузом и Эфроном.

У Тынянова читаем: Стихи, допустим, действительно величавы, но ведь не один Пушкин писал величавые стихи. Эти, например, не только написал, но и напечатал Кюхельбекер. Они напечатаны в «Мнемозине», ч. I, стр. 93-94:

как облака на небе.
Так мысли в нас меняют легкий образ;
Мы любим и чрез час мы ненавидим;
Что славим днесь, заутра проклинаем».

Но Тынянова не напечатали, и Кюхельбекер продолжал красоваться в ПСС Пушкина.

Тынянов приводит тут слова самого А.С., «не можем не сослаться в этом случае на самого Пушкина; в 1825 г. он выговаривал Жуковскому, что тот не печатает своих мелких стихотворений: «Знаешь, что выдет? После твоей смерти все это напечатают с ошибками и с приобщением стихов Кюхельбекера». Пророчество, правда, исполнилось не совсем точно: с приобщением стихов Кюхельбекера напечатаны стихи самого Пушкина, но ведь Пушкин не знал, что г. Лернер будет заниматься им, а не Жуковским», — горько добавляет Тынянов.

>

Юрий Тынянов

Кто знает, сколько еще «мнимого Пушкина» мы можем найти в наших ПСС, стоящих на полках. Сколько в них Кюхельбекера, Жуковского, Баратынского, Дельвига и других «второстепенных авторов», которых отказывались публиковать и делать доступными для историков литературы, чтобы пресечь подобную путаницу. Их Лернер заклеймил стойкими эпитетами «Ленивый и посредственный Дельвиг», «сухой Вяземский», «посредственный поэт Туманский». А если они такие, то и издавать их необязательно. Зато Пушкин молодец и хорошие стихи мог написать только он.

К сожалению, в 1922 году статья так и не была опубликована, и (повторяю) потерялась. Не была она опубликована и в 1924. В комментариях к статье, написанных Е.А.Тоддес читаем:

Дальнейшая история «Мнимого Пушкина» выясняется из трех писем Тынянова к Г.О.Винокуру.
Тынянов сообщал, что читал статью в Опоязе в 1923 г. Здесь же сообщалось, что статья должна появиться в «Печати и революции», и, поскольку «все сроки для тона моей полемики прошли», Тынянов просил адресата проследить за корректурой по авторским указаниям, в частности выбросить «слишком бурлескные места» и «все слишком резкие эпитеты». Из перечисления «бурлескных мест» видно, что текст, посланный в редакцию журнала, отличался от сохранившегося в архиве Тынянова (видимо, подбором «антилернеровских» примеров — так, цитировалась статья Лернера об «окончании» «Юдифи»; в публикуемом тексте этот эпизод только упомянут с обещанием вернуться к нему). В своей мемуарной заметке Винокур вспоминал, что вскоре после их знакомства в мае 1924 г. «нашелся и повод для переписки. Тынянов написал статью «Мнимый Пушкин», в которой очень остроумно, в свойственной ему резковато-ехидной манере, высмеивал пушкинистов старой школы». О своем содействии напечатанию статьи Винокур замечает: «Я ревностно пытался исполнить эту просьбу, хотя до конца довести дело так и не удалось».

Интересно, что Тынянов про мистификацию Боброва написал такого «бурлескного»… Не узнаем теперь. «Текст, предназначавшийся для публикации, остается пока неизвестным». (Е.А.Тоддес)

История одной мистификации. Продолжение

Если вы следили за тем, что я читала и писала в последние недели, то легко вспомните рассказ об одной мистификации. Поэт Сергей Бобров разыграл заслуженного мастера-пушкиноведа Н.Лернера, прислав ему «стихи А.С.Пушкина». Точнее продолжение стихотворения «Юдифь», которое сам Пушкин не закончил. В Ленинке я не нашла той статьи, в которой Лернер хвастается находкой, нашла только рецензию на нее, точнее возражение и заявление о том, что стихи «мнимые» А.Слонимского. А вот сейчас могу похвастаться сама, потому что anile_green прислала мне эту статью, которую нашла в Историчке. Наверное, Лернер сто лет назад так не прыгал, как прыгала я от счастья, что она у меня есть.

Так вот. Это было время пушкинских находок, и попыток разобрать и осмыслить его архив. В 1916 году В.Брюсов дописал за Пушкина «Египетские ночи», но это не было мистификацией. У Брюсова совсем другой характер, и он к себе и к своим стихам относился серьезно. Другое дело — Бобров. Как и Брюсов он дописал то, что не успел Пушкин и добавил к 30-строчному началу поэмы свои 100 (или даже больше, Лернер в статье не все опубликовал, а только отрывки, поэтому посчитать целиком я не смогла). Опять же это было время мистификаций — совсем недавно весь Петербург ломал голову над тем, кто скрывается под именем Черубины де Габриак.

Так вот

Так вот С.Бобров написал пушкинских строк, посвященных Юдифи, в три раза больше, чем сам Пушкин, чем, видимо, и сбил Лернера с пути истинного. Плюс он со знанием дела описал бумагу с водяными знаками 1834 года, почерк и гениально сфальсифицировал пушкинский поиск рифм и слов. Пушкиновед в восхищении.

«Здесь мы встречаем обычнее черты пушкинского первоначального поэтического труда. Одни образы явились сразу во всеоружии словесной мощи, и их выразительность и законченность таковы, что художник, наверное, не отказался бы от них и при последней шлифовке своей работы; другие еще туманны и малоопределены. Мы находим здесь и такую особенность, как «концы стихов» (выражение самого поэта в послании « К моей чернильнице»), т.е. одни только рифмы, без самих стихов».
Газета «Наш век» 4 мая 1918 год. Н.Лернер. «Новооткрытые стихи Пушкина. Окончание «Юдифи»».

Ну к делу, точнее к стихам. Вот Пушкинские (я уж целиком не стала писать, в интернете прочитаете, если интересно)

Когда Владыка Ассирийский
Народы казнию казнил
И Олоферн весь край Азийский
Его деснице покорил,-
(…)
И над тесниной торжествуя,
Как уж на страже, в тишине
Стоит белеясь Ветилуя
В недостижимой вышине.
Сатрап смутился, гнев жестокий
Его объял. Сзывает он
Совет….

А вот Боброва

(Сто)ить белеясь Ветилуя
В недостижимой вышине.
Сатрап смутился. Гнев жестокий
Его объял. Сзывает он
Вождей воинственных племен..
«Что за народ в стране нагорной
Навстречу не выходит мне?
Кто в сей твердыне непокорной?
Кто Царь, кто вождь у них в стране?»

И так далее, и так далее еще 100 строк.
Он же еще, жулик (просто Коровьев во плоти! :)), тему выбрал очень ко времени подходящую. Революция, бунт, девушка-герой. Прям то, что надо весной 1918 года. Маститый пушкиновед просто прыгал от счастья, и не жалел напыщенных слов.

В наше беспримерно печальное безвременье, когда враги топчут нашу несчастную родину, когда подавлено патриотическое чувство, и забыт Бог, — знаменательно звучит этот, донесшийся до нас сквозь ряд неблагоприятных случайностей, загробный голос великого поэта-патриота, который воспел великую народную героиню, — звучит и упреком, и ободрением. Вновь от низин, где мы барахтаемся, поднимает наши взоры excelsior к своей вышине, поэзия Пушкина, белоснежная Ветилуя нашего искусства «Божий дом» русского слова и духа.
Газета «Наш век» 4 мая 1918 год. Н.Лернер. «Новооткрытые стихи Пушкина. Окончание «Юдифи»».

И спасибо anile_green за подарок!