Из фейсбука

Во мне проснулся дедушка. Точнее, прадедушка. Ну, тот который жил на Тверском бульваре и имел портновскую (так кажется) мастерскую в бывшей усадьбе Салтыковых. Мастерская была большая, портновский стол, на котором сидят за работой те, кто шьют, сохранялся в квартире даже когда она стала комуналкой, а второй этаж, где жили подмастерья отдали трем семьям под жилье. Все его дочери, а было их немало, шили себе и обшивали свои семьи. Только тетя Дусечка была портнихой на заказ, остальные зарабатывали другими профессиями. Вот и моя бабушка шила всегда. Звук ножниц, режущих на столе ткань — это звук моего детства. А булавки, рассыпанные по полу, наполняют нежностью мою душу. Уж извините за высокопарные слова. Выкройки, обрезки тканей… Я больше всех переживала, когда отдавали бабушкину ножную машинку. Я обожала ее, но маму она выводила из себя. Помню я часами вытаскивала нитки. которые намотались на шпульку, из-за маминых попыток сшить мне что-нибудь в сложные 80-е, 90-е. Мама лучше вязала, тут она была виртуоз. Сколько себя помню, всегда у меня было что-то сшитое или связанное.

Девчонки росли по-другому. Их бесили кусачие вязанные кофточки, а в шитье не было надобности, потому что рынок наполнился хорошей дешевой одеждой. Новая японская машинка отказывалась шить вообще, а инструкция потерялась уже на следующий год. Мы не шили.

Зато сейчас шить взялась Машка. У нее всегда какие-то идеи из глубин генетики выплывают. Она ходит в кофточках, которые вяжу я, и шьет что-то на старенькой машинке «Чайка», которую выманила у моей старшей сестры.

Вот уже неделю весь дом завален выкройками, булавками и обрезками тканей. Мы едим пельмени и сосиски и шьем юбки. Если уж Машка взялась шить, то одной юбки, конечно, мало. Так как она не смогла выбрать один какой-то материал, то у нас их два. Потом она рыдала, потому что раскроила, да не то. Потом мы бегали за журналами, кальками, нитками, репсовыми лентами (никогда раньше о них не слышала), а закупили молний на целый дивизион. В результате сегодня я дошивала юбку себе (из материала, который испортили), осталось только выбрать длину, и сражалась с карманами на машкиной юбке с запахом. Теперь ее юбка ждет выходных, когда не надо будет готовиться к контрольным и тестам, а можно заняться нормальной женской заботой. А я довязываю кофточку. Эх, куда бы это все надеть… 🙂

Триест. Последний день

Суббота и три последних эпизода.
Произошла ли встреча Стивена и Блума, нашел ли Стивен в Блуме отца, нужен ли был ему отец… Никто не знает ответов на эти вопросы, все спорят. Но Джойсовская школа в Триесте точно нужна, и уже там-то люди точно встречаются, и это настоящий праздник. Джойс писал не для скучных людей, и он писал так, что его нельзя читать в одиночку. Да, он был одинок, хвастался своим изгнанием, называл эгоизм спасительным, но вокруг него всегда были люди: Нора, брат, его друзья, меценаты, покровители. Вокруг него всегда была эта подушка безопасности из людей, которые не смотря на его вздорный характер, не отпускали руки, держали. И теперь он — повод собраться, говорить, пить, петь, жить, читать. В Цюрихе есть клуб, где вот уже шесть лет читают "Поминки по Финигану". Фритц Сенн так и сказал: "Не надо бояться читать Поминки. Лет девять, двенадцать — и вы их прочтете". А уж он знает, что говорит, это он придумал этот клуб.

Здание синагоги в Триесте.

"Так или иначе ты сквозь это идешь…" Как-то так.

А пока гуляешь по Триесту, отвечаешь на вопросы. Почему лестницы? Почему только наверх?

Умерла мадам Синико или покончила с собой?

Почему Блум именно венгерский еврей? Кто был венгерским евреем в Триесте? А он точно жил в Триесте.

Очень много вопросов

Был джойсоведом не выгодно, под Джойса вы никогда не получите грант, вам будут советовать не писать по нему диссертацию… Но вы всегда найдете единомышленников. Они будут устраивать праздники каждое 16 июня. Будут открывать книжные клубы. Будут приезжать в Триест. Будут приезжать в Дублин. И найдутся деньги, и приедут люди. Филологи, юристы, кардиологи, психологи, их жены. И мы будем петь, пить, говорить. Джойс всегда искал преданности, никогда не шел на компромисс, превращал в литературу все, что происходило вокруг него, выписывал из себя своих героев и не жалел родных и друзей. Так он продолжает делать и сейчас, требуя жертв.

А они есть. Все русские переводчики, кто переводил Джойса до 1934 года, все были расстреляны. И сейчас его изучают и переводят вопреки, а не благодаря.

Вечером мы едем в старинный австрийский ресторан на окраине Триеста. В 1865 году его открыли как загородный. Он был типа московского "Яра". Сейчас его обступили двухэтажные домишки, ходит автобус, на нем мы и приехали. За неделю я уже неплохо разбираюсь в городском транспорте. Место нам находится за столом с профессором Рензо Кривелли, его женой, нашего уже знакомого завуча с женой, Фликой и еще двоих джентельменов. Один потом оказывается очень трогательным тенором, он так нежно поет, я опять представляю Саймона Дедала, а потом и Джойса, который состарился, но голос его так же нежен и трогателен. Второй — американский актер — Брюс. Он уже четыре года приезжает сюда на школу, хотя Джойса не читал, да и не собирается. Лешка пол вечера болтает с Брюсом, а Рензо ехидно заявляет: "Да пусть говорят. Они двадцать лет не разговаривали", намекая на отношения Америки и России. До этого Лешка говорил с Рензо о России, о политике. Профессор Кривелли, который сам штаб-квартира Джойса в Триесте и школа, и Блумсдеи, и пьесы в театре о Джойсе — это все он.

Вкуснота в ресторане просто потрясающая. И макарошки они сами лепят, и ветчина просто волшебная.

Домой нас подвезли профессор с женой. Им по пути, так мило. Остальные остались ждать такси.

Так что встреча состоялась. Мы нашли то, что искали, и теперь нас ждет целая неделя в Пиране, которая становится длинным 18 эпизодом — полусонным шепотом нежащейся в постели Молли. Море, тепло, воспоминания, запахи — все вплетается в усталость и удовольствия. Мы перечитываем "Улисса", листаем новые книжки, которые купили в Триесте. Это настоящая любовь, которая одна способна помочь душе и телу познать Бога. Так учит Фома ))




 А между тем в Пиране начинается то же самое: маяк, аптека, церковь, бордель, кладбище… Герти, Молли, Калипсо, Цирцея… Мы познаем город через Улисса, точки расставлены, маршруты проложены, книжка раскрыта на нужной странице.

Триест. Пятница.

Дело близится к концу.
Надо сознаться, что пляж мы нашли в четверг вечером, и смылись туда, прогуляв оперный концерт. Встреча с Герти должна была состояться на закате — это интеллектуальная отмазка, а на самом деле уж очень надоело смотреть на море без возможности залезть в него. Автобус до пляжа останавливался буквально под окнами нашего отеля, и через полчаса мы уже гуляли в сосновом лесочке, которые отделял трассу Триест-Венеция от набережной с лесенками в море. Был шторм.

На роль Герти, соблазнившей Блума на непотребства претендовали гагара, которая соблазняла Лешку на фотосессию, но у него села батарейка в телефоне, странная скульптура плавчихи, которая заплыла в кусты и неуклюже размахивала руками, женщины топ-лесс, лежавшие буквально под ногами на набережной. Но победила трогательная скульптура девушки, снимающей платье на камнях возле катамаранов.

Гагара. Они так ныряют надолго.

Странная пловчиха

А это совершенно нефотогеничная, но очень трогательная скульптура девушки.

От пляжа мы шли пешком, чтобы разведать бегательную трассу, и ног у меня утром не было. Я себя чувствовала как Пиноккио, который заснул и сунул ноги в камин. Поэтому утром Лешка побежал на море с соснами, а я поехала на автобусе и там сидела на лавочке, наблюдая как топ-лесс-бабульку раскладываются на набережной абсолютно спокойного, тихого, ласкового моря. Конечно, ни на какое вечернее мероприятие мы не пошли, а провели целый вечер здесь.

Но в пятницу я, как и положено, нашла роддом и бордель. Лешка дослушивал последние лекции. В субботу по планам был только заключительный круглый стол и праздничный банкет.

Итак, самый муторный эпизод «Улисса» — четырнадцатый. Читать его практически невозможно, это просто маята рожающей женщины, которая описана с помощью других персонажей на примере перерождения языка от истоков к современному звучанию.

Городская больница Триеста
26 июля 1907 года Нора родила там Лусию. Джеймс болел, и заботу о маме и малышке взял на себя брат Станислаус. Странная судьба, он всю жизнь провел в тени брата, пытаясь писать, пытаясь жить, но был прямой противоположностью Джеймсу. Джеймс пил, Стенни не брал в рот ни капли — так выражалось их отношение к отцу. Джеймс принимал его, Станислаус воевал. Он женился очень поздно, в 42, когда война с отцом перешла в войну с братом. Но он всегда был готов помочь, найти работу, одолжить денег, так получилось и сейчас, когда Джеймс был не в состоянии позаботиться о жене и дочке. Это совершенно неправильно и нечестно, что Джеймс не написал ничего о брате, и даже Мориса из «Героя-Стивена» — брата Стивена уже нет в «Портрете…» и в «Улиссе». Но Джойс немыслим, невозможен без брата. Это его второе я, вторая половинка, преданная, любящая, заботливая. Он приехал в через год после Джойса и устроился в ту же школу учителем английского. Только хлопот от него было гораздо меньше.

Отделение для бедных. Нора родила здесь Лучию. Потом Лучия сошла с ума.

Ну и бордель. Главу 15 Джойс писал уже после Первой мировой войны. Он приехал в Триест в 1920 из Парижа, и оказался в квартирке на улице Диез, где кроме него жили Нора, двое их детей, Станислаус, сестра Эйлин с мужем и двумя дочками, кухарка и нянька. Долго так он не выдержал и нашел способ смыться в Париж. Улица Диез за угол и вы на улице Песчерия — узкая Рыбная улочка между набережной и еврейским квартальчиком — улица красных фонарей. Не знаю, горели ли фонари на улице Песчерия, но бордель Цирцеи точно находился здесь.
Я не удивлюсь, что Джойс в бордели не ходил. Он больше по выпивке был специалист, чем по бабам. Женщина у него была одна, и он странным образом так с ней и прожил. Для всех загадка. Она была умна, но то, что он писал не читала и не ценила. Она любила его, его голос, доверяла ему. Жить с пишущим человеком — большое напряжение, жить с алкоголиком — большая забота. Потом она скажет своей приятельнице: «Вы и вообразить себе не умеете, что это было такое — угодить в жизнь этого человека». Она уехала с ним, не будучи его женой или невестой, не зная языка, не имея профессии. Она родила ему двоих детей. Она просто была рядом.

Пока Лешка сидит на последнем семинаре, я провожу время на женском пляже. Он отыскался рядом с университетом почему-то именно в последний день. Знать бы раньше, я пришла бы с купальником, а так могу только посидеть на камушках и посмотреть как возятся в прибое ребятишки. Я уже начинаю прощаться с Триестом, но мечтаю вернуться.

Триест. День пятый. Четверг.

К четвергу у меня складывается четкое убеждение, что мы с Лешкой живем в Улиссе. Только тут я — Блум, а он — Стивен. На роль Молли я никак не могу претендовать по причине своей непоседливости. Лежать дома и ждать мне совсем не приходило в голову, да и кто ко мне такой лежащей придет в незнакомом городе. К четвергу город становится почти как родной, но лежать я все равно отказываюсь, поэтому подобно Леопольду Блуму блуждаю по улицам, лестницам и площадям. Под ногами у меня появляются знаки…

Плохо видно, но тут реально написано "JJ N" Иначе как "Джеймс Джойс и Нора" я это прочитать не могу.

Ног у меня практически нет, подошвы в волдырях, остальное замотано пластырем, маршруты я строю четко вплетая в них кафе, туалеты, забежать домой в душ (жарко и дожди, без душа никак), сплошная физиология…
Лешка же в это время слушает высоко-интеллектуальные лекции, участвует в семинарах, накупил книжек пол чемодана и добывание в супермаркетах хлеба насущного доверил мне. А лекции очень интересные, надо бы его тоже усадить и написать про них. Судебные процессы, связанные с Улиссом, "Джойс, Беккет и выпивка", "Джойс и телепатия"… Семинары по "Улиссу" ведет Фриц Сенн — наверное, он в детстве встретил Джойса и тот произвел на него неизгладимое впечатление. Я не знаю как еще объяснить то, что этот человек, которому сейчас уже лет 90, всю жизнь читает и изучает Джойса, что он знает наизусть Улисса и ведет книжный клуб в Цюрихе, где вот уже шесть лет все читают "Поминки по Финигану". Он приезжает каждый год и вокруг него всегда кружится облачко из студентов, может быть это дает ему сил.

Город красивый, но не итальянский. Я не была в Австрии… Может, он австрийский, но точно сказать я не могу.

Сегодня я иду на почту отправить открытки. Надеюсь, они дойдут до нового года. В скверике рядом с домом я нахожу еще один памятник Джойсу — бюст.

У всех бюстов в этом парке на голове сидят чайки, кроме Джойса, потому что Джойс в рамке. Я прошла почти по всем маршрутам, которые себе наметила и сегодня хочу показать город Лешке. Музей сегодня работает целый день, а не как обычно утром, поэтому после семинара мы пойдем туда, а потом полезем на гору, смотреть дома и лестницы. Недаром сегодня у меня 10 эпизод — Блуждающие скалы — надо ходить по городу. Тем более, что надо где-то разыскать дорогу на пляж. Уже хочется моря. Я усаживаюсь с картой и путеводителем, на море должен ходить автобус.

Пока Лешка на лекции, я лезу на замковую гору посмотреть главный собор. Здесь венчалась сестра Джойса — Еилин. Ее муж — чех — Франтишек, Джойс был у них на свадьбе другом жениха. Интересно, но в какой-то момент и сестра и брат Джойса тоже поселились в Триесте. Станислаус так же работал в языковой школе, и, когда Джеймс уехал в Париж, продолжил занятия с его учениками.

Лешка сказал, что это похоже на Загреб или Сплит.

Кроме 10 эпизода, у нас сегодня 11 эпизод — музыкальный. И по-хорошему нам надо было бы пойти на концерт, который организовала школа, но поливает такой дождь, а мы так устали, а на углу мы присмотрели потрясающее кафе "Сан Марко". И вот только войдя в это кафе мы поняли, где Джойс писал 11 эпизод — здесь! Золото и бронза смотрели на нас со всех сторон. Старое кафе в стиле ар-нуво, 1912 год, оно помнило все и всех. Вот он зал, где пел Саймон Дедал, вот зал, где ел Блум, вот боковая дверь, откуда Блум сбежал, чтобы не встретиться с Бойланом. Мы пьем шампанское и читаем Джойса. Все так, как и должно быть.

Мне даже сложно передать свой восторг по поводу этой кофейни. 11 эпизод начинается

За бронзой золото, головка мисс Кеннеди за головкой мисс Дус, поверх занавески бара, слушали как проносятся вице-королевские копыта, как звенит сталь.

– А это она? – спросила мисс Кеннеди.

Мисс Дус отвечала да, сидит рядом с самим, в жемчужно-сером и eau de Nil.

– Какое изящное сочетание, – сказала мисс Кеннеди.

Мисс Кеннеди печально прогуливалась, выйдя из полосы света и заплетая выбившуюся прядку волос за ушком. Печально прогуливаясь, уж золотом не сияя, она закручивала, заплетала прядку. Печально заплетала она загулявшую золотую прядку за изогнутым ушком.

– Уж кому раздолье, так это им, – печально возразила она.

Вся кофейня — это бронза, золото, звон, книги, музыка. Здесь Джойс сидел с друзьями в 1912, 1913, 1914. Оно не могло не быть в "Улиссе".

Паб и патриотов мы пропускаем. Какие тут могут быть патриоты. Триест — город людей мира, космополитов. Здесь крутится множество языков, земля переходит от страны к стране, кухни сменяют одна другую. Я понимаю, почему Джойс пробыл тут так долго, это был город его мировоззрения, без агрессивного дублинского пивного патриотизма, когда алкоголь заменяет любовь к родине, а мечты о возрождении тонут в виски и бессмысленных речах. Наверное, я несправедлива, просто так написано в 12 эпизоде.

Триест. День четвертый. Среда.

Среда.
Утром встречаем Джона МакКурта в кафе напротив музея, который пытается пить кофе. «Мне бы лучше кока-колы…», — сокрушается он. Он-то сидел до победного, это мы с Лешкой сбежали. На Джоне черная футболка с Блумсдея в Загребе. Есть и такой. Надо бы нам тоже футболок наделать на следующий Блумсдей. Или телогреек… Как повезет.


Кафе рядом с музеем Револьтейя (мы его грешным делом музеем революции прозвали, но Револьтейя — это фамилия дарителя и мецената).

На среду назначена экскурсия по Триесту Джойса с заходом в оперу. Ну какой же Джойс без оперы, ведь даже Нора всегда считала, что пением Джим бы заработал куда больше, чем уроками и романами.

Для себя я намечаю горный маршрут, потому что по плану у меня три следующих эпизода 7, 8, 9. Типография, редакция, прогулка по городу, встреча с первой любовью и библиотека с лекцией о Шекспире.

И все-таки почему Триест? Джойс и Нора приехали из Дублина в Цюрих, потому что агент нашел Джойсу место учителя английского языка в школе Берлитц. В Дублинце Джеймсу не нравилось, рассказы не печатали, денег не было. В Цюрихе место оказалось занято, и их с Норой отправили в Триест. В Триесте место английского учителя тоже не было вакантным, но языковая школа Берлитц имела множество филиалов. Один из них оказался в Пуле, или Поле (сейчас Хорватия). И Джойс отправился туда 31 октября 1904 года учить английскому военно-морских офицеров. Он оставался там до марта 1905 года. В марте был вскрыт шпионский заговор и всех иностранцев выдворили из города. Джойс вернулся в Триест, где к тому времени освободилось место учителя. Поселился рядом со школой, ходил в кафе Стела Полари рядом со школой, и все вроде устроилось. В Поле ему почему-то не понравилось, он преподавал английский, читал «Воскресение» Толстого, что только усугубило ситуацию и добавило в лексикон слово «Сибирь» (в письмах к своей тетке Джойс называл Полу «морской Сибирью») и писал рассказ «Глина» из Дублинцев.

В Триесте его учениками были не офицеры, а интересные богатые люди, которые в конце концов здорово его выручили. Так Роберто Прециозо был редактором газеты «Иль Пикколо» и заказал ему ряд статей про Ирландию (Одна из статей называлась «Ирландия в баре»), писал рекомендации, находил учеников. Итало Свево — писатель и состоятельный еврейский предприниматель, владелец школ, домов и так далее тоже носился с ним как с писаной торбой.


Дом, где находилась и находится редакция газеты «Il Piccolo», стоит целехонек. Правда, на первом этаже макдональс открыли, но он не мешает.

В «Иль Пикколо» Джойс сотрудничал несколько лет. Писал статьи, эссе. Я вспоминаю 7 эпизод, как Стивен приходит в редакцию и рассказывает о двух весталках — двух ирландских тетушках-акушерках, которые приехали в Дублин.

Они желают посмотреть панораму Дублина с вершины колонны Нельсона. У них накоплено три шиллинга десять пенсов в красной жестяной копилке в виде почтового ящика. Они вытряхивают оттуда трехпенсовые монетки и шестипенсовики, а пенсы выуживают, помогая себе лезвием ножа. Они надевают шляпки и воскресные платья, берут с собой зонтики на случай дождя.


Не самая удачная фотка, но просто сложно фоткать незнакомых старушек.

А надо вам сказать, что в Триесте очень редко можно увидеть бабулек, которые гуляют с дедульками, как, например, в Валенсии. Здесь бабульки гуляют с бабульками, а дедульки с собаками. Так вот две бабульки, собравшиеся вдвоем представляют из себя объект всеобщего внимания и тревоги. Они будут стоять в самом неудобном месте тротуара и о чем-то оживленно говорить, перебегать (как они думают) дорогу на красный свет и прочая и прочая. Не думаю, что триестовские бабульки времен Джойса были другие, просто они были моложе.

Так вот я лезу по лестнице на холм, где оказались дорогущие виллы учеников Джойса. Про одну из своих учениц, или про всех сразу Джойс написал рассказ «Джакомо Джойс», не давала ему спокойствия история Казановы, все-таки дух Италии и близость Венеции ощущались в воздухе.

Кто? Бледное лицо в ореоле пахучих мехов. Движения ее застенчивы и нервны. Она смотрит в лорнет.
Да: вздох. Смех. Взлет ресниц.

Паутинный почерк, удлиненные и изящные буквы, надменные и покорные: знатная молодая особа.

Я вздымаюсь на легкой волне ученой речи: Сведенборг, псевдо-Ареопагит, Мигель де Молинос, Иоахим Аббас. Волна откатила. Ее классная подруга, извиваясь змеиным телом, мурлычет на венско-итальянском. Это культура! Длинные ресницы взлетают: жгучее острие иглы в бархате глаз жалит и дрожит.

Очень красивая вилла ученицы Джойса. И главное контраст — квартирки на втором, третьем этаже недорогого доходного дома и такая вот роскошь.

На прототип прекрасной ученицы претендовали две жительницы Триеста. Одна жила в вилле на холме, другая на нашей улице Баттисти. В рассказе он так размечтался, что изменил Норе.

Голос мой тонет в эхе слов, как тонул в отдающихся эхом
холмах полный мудрости и тоски голос Предвенечного, звавшего
Авраама. Она откидывается на подушки: одалиска в роскошном
полумраке. Я растворяюсь в ней: и душа струит, и льет, и
извергает жидкое и обильное семя во влажный теплый податливо
призывный покой ее женственности…

К дому Джойса я спускаюсь по другой лестнице. Лестница Дублинцев. Я начинаю подозревать, что лестницы — это неспроста, что они часть города, смысл города, вены города.


Лестница Дублинцев. Здесь видно табличку с портретом и текстом. Вот такие таблички висят на всех домах, скамейках, мостиках — везде, где когда-то был Джойс. И такие же других цветов — Итало Свево и Умберто Сабо (триестовский поэт, современник Джойса. Вот на каждом объекте его стихов — табличка).

А это та самая лестница Дублинцев

В это время Лешка слушает лекцию о лестницах в Улиссе. Английская филолог проанализировала все подъемы и спуски героев. Так Стивен в Улиссе никогда не спускается по лестнице, этого нет в тексте. Он только поднимается. А женщины могут ходить и вверх и вниз. Когда он мне это пересказывает, я окончательно уверяюсь в том, что Улисс — роман триестовский, и ответы на вопросы нужно искать здесь. Вот так находишься по урокам вверх-вниз и о чем еще в романе писать! Это лестница с замкового холма над туннелем. Под все Триестов еще с 18 века проходит туннель. Раньше по нему трамваи ходили, сейчас машины и автобусы.

Дорога вокруг замка и еще одна лестница, теперь уже опускающая меня рядом с редакцией «Иль пикколо», а рядом вдоль улицы находится дом, где Джойс читал лекцию о Шекспире. Девятый эпизод. Круг замкнулся. Лекция о Шекспире была не в Дублине, она была здесь, целый цикл лекций, который Джойс даже не удосужился записать. Он просто приходил и болтал о Шекспире, сыпя цитатами. Триест, виа Гардичи, дом 28, второй этаж. The Minerva Society.

Я растолковываю Шекспира понятливому Триесту: Гамлет,
вещаю я, который изыскано вежлив со знатными и простолюдинами,
груб только с Полонием. Разуверившийся идеалист, он, возможно,
видит в родителях своей возлюбленной лишь жалкую попытку
природы воспроизвести ее образ…………….
Неужели не замечали?

Дом посередине. Второй этаж.

Это были двенадцать лекций вместо десяти и, судя по газетной статье, освещавшей это событие, зал был полон все двенадцать раз. 1912 год.

Пока искала дом номер 28, который оказался домом 24. Как хорошо, что весь Триест увешан табличками с портретом Джойса, и дома находятся как в компьютерной игре. На улице Кардичи нашелся конструктивистский рынок. Просто К.Мельников на итальянской земле.

Вечером экскурсию отменили из-за урагана. Мы с Лешкой успели добежать до кафе «Стелла Полари», и сидим, попивая коньяк. В этом кафе закончилась дружба Джойса и Пабло Прециозо. Пабло очень понравилась Нора, и пока Джеймс бегал по лестницам на уроки и видел себя в роли Джакомо Ктобытамнибыло, Пабло сидел у Норы и пил чай. Однажды он сказал ей, что «солнце встает ради нее» и даже попробовал поцеловать. Нора сказала Джеймсу, а Джеймс устроил скандал в кафе «Стелла Полари» и довел Пабло до слез. Дружбе конец.


Это еще не сам ураган, и люди под зонтиком на улице делают вид, что ничего не происходит. Надо сказать, что в Триесте к дождю относятся, как в Питере — ну пошел, ну сильный, ну перестанет же, неужели зонтик ради этого доставать.

А за окном льет как из ведра дождь, и даже наш слабенький зонтик не поможет нам добраться до дома.

Триест. День третий. Вторник

«Улисс» — прекрасный способ узнать город. Вы приезжаете в незнакомый город и расставляете ориентиры — маяк, библиотека, аптека, бар, таверна, бордель, но главное в этом списке — дом. Дом, где живет богиня, и куда вам будет вернуться после трудного дня, где ваша Итака. Своими мыслями вы всегда будете возвращаться к дому: уже? нет? пора?
Домой вы будете тащить мыло и продукты, там вы будете завтракать.
Мы просыпаемся на виа Боттисти, в доме 18 на четвертом этаже, за окнами шумит город, и мы идем варить кофе.

Via Battisti. Утро.

Утром Лешка бегал по набережной, и на первую лекцию об особенностях перевода «Портрета художника в юности» на итальянский так и не узнал. Судя по народу, тянущемуся к музею Револьтейя к 10.30, а не к положенным 9.30, об особенностях не узнали многие. Вчерашний торжественный ужин по случаю открытия не прошел зря. На сегодня назначен вечер музыки и песен, так что скучать нам не придется.

Мне обещают грозу, поэтому я планирую прогулку вокруг музея Джойса, куда можно забежать, если начнется гроза, а по дороге запасаюсь красным в клеточку зонтом. После покупки симкарты в телефон у итальянского продавца, ни слова не понимающего на английском, я чувствую себя уверенно и свободно. Уж остальное-то я всегда смогу объяснить.

В руках у меня карта Триеста, и я решительно настроена найти самый известный в Триесте адрес Джойса — дом 4 по улице Браматти. Джойс и Нора жили здесь почти три года, а это для вечных триестовских скитальцев очень много. Там же я уверена, что найду Мистера Блума и его рыжеволосую богиню. Поход к дому на улице Браматти похож на паломничество. От набережной мне приходится совершить настоящее восхождение на крепостную гору. Совсем к крепости я не понимаюсь, она остается слева, но поднимаясь по узкому тротуару улицы Сен Мигель, я представляю себе Нору, которая тащит двоих ребятишек и корзинку с продуктами.

Очень крутой подъем…

Моя милая. В полночь, после концерта, поднимаясь по улице
Сан-Микеле, ласково нашептываю эти слова. Перестань, Джеймси!
Не ты ли, бродя по ночным дублинским улицам, страстно шептал
другое имя?

Конечно, он шептал другое имя. Для него всегда было только одно имя, еще из Ибсена. Нора, Нора…


А вот и дом. Четвертый этаж.


Поднявшись по Сен-Мигеле, невольно запрокидываешь голову: «Еще на четвертый этаж… Пешком…»

Так я себе и представляла дом Молли и Леопольда Блум. Рядом почта, кафе, маленькие лавочки, где можно купить хлеб насущный, почку и так далее. Рядом с домом лестница (тогда я еще смотрю на нее как на просто лестницу, а не на знак, не на символ, не на повод для анализа). Лестница Джойса. Почему бы и нет? Por que no? Привычно перевожу на первый пришедший на ум язык.

Обратно я спускаюсь под начинающим накрапывать дождем, и в музей влетаю уже из под льющейся с неба воды. Ставлю зонтик в подставку. Теперь я начинаю замечать подставки под зонты, они везде, при входе в магазин, аптеку, кафе, музей, их много, а значит дождь в городе — дело обычное и частое. Потом мы уже будем замечать сырые стены домов, которых нет, например, в Валенсии.

Эпизод 5.

Четвертый эпизод плавно переходит в пятый. (Да, я тоже зашла в туалет. В музее кстати он очень неплохой.) Аптека — мыло покупать не стала, зато запаслась пластырем, поскольку вчерашняя прогулка в новых босоножках запомнится моим ножкам надолго.

Аптека… Аптеки редко переезжают. Эти бутылки их зеленые, золотые, не очень сдвинешь.

Такое впечатление, что аптеки Триеста не переезжают никогда. Куда не зайдешь, старые шкафы, склянки, касса с огромными клавишами. Сразу представляешь себе Джойса или Нору. Чем они лечились? От чего?

Церковь мне заменяет музей.

Прохладный запах святых камней влек его. Он поднялся по истертым ступеням, толкнул дверь и тихонько вошел. Что-то тут делается: служба какой-то общины. Жаль, что так пусто. Отличное укромное местечко, где бы пристроиться рядом с приятной девушкой. Кто мой ближний?

Маленький, всего три комнаты, но это настоящий храм Джойса и Итало Свево — писателя, ученика Джойса. Нет, не последователя, Джойс учил его английскому, а Итало Свево познакомил Джойса с Эзрой Паундом, и это знакомство одно из важнейших знакомств в истории литературы. Эзра Паунд убедил Джойса дописать Героя Стивен, и «Герой Стивен» превратился в «Портрет художника в юности», который привлек внимание к Джойсу, и его оценили, похвалили, заметили, и уже не бросали. Другое дело, как воспользовался этим вниманием Джойс, но тогда бы он был не Джойс, и «Улисс» стал продолжением «Портрета», а «Финиган» продолжением «Улисса». Джойс остался верен себе, но не все остались верны Джойсу.

А пока я сижу в теплом, уютном музее на последнем ряду венских стульев и смотрю фильм про Джойса в Триесте. Старые открытки-фотографии города, который принял Джойса, дал ему работу, учеников, растил его детей, кормил их семью. Теплый, дождливый, обычный и полный повседневных забот город. Тогда он был австрийским портом. Джойс работал в школе, ходил по частным урокам, писал статьи в местную газету. В 1907 году у него родился сын.

Список домов Джойса и кружочки на карте Триеста похожи на платье в горошек. Месяц, два месяца, дом, дом по соседству, дом на рыночной площади. Так вот куда идет памятник Джойсу, он идет на бывшую шумную площадь, где торговали рыбой, цветами и фруктами. Рядом с памятником я уже сфотографировалась.

В музее полно афиш Блумсдея. Видно профессор Кривелли очень любит праздники и Джойса. Я с ним познакомлюсь вечером в пабе.
Лешка не запомнил адреса, где всех будут ждать, и поэтому попадаем мы на это мероприятие просто чудом, потому что встречаем группку таких же как мы заблудившихся, но восемь из них не знают, куда идти вообще, а один не знает, где площадь Единства, поэтому идет вместе со всеми. Это настоящая удача, и мы успеваем вовремя пристроится в хвост заходящих в паб одношкольников.

По идее, шестой эпизод — это путь Блума и его приятелей на похороны друга, но на Еврейское кладбище я не добралась. А именно туда ходит Джойс, и там скрыто много ответов на его рассказы из «Дублинцев», и на шестой эпизод. Осталось на следующий раз.

Зато мы в пабе. Здесь очень вкусно, все веселые, а когда выпито достаточно, Джон Маккурт — это как бы наш директор школы, начинает петь. Они все так здорово поют, как в кино про ирландцев. Кто-то наизусть, кто-то по бумажке, кто-то по словам из телефона, но голоса удивительные. С нами за столом сидит Флика — она из Ирландии, занимается семиотикой еды в Улиссе. Потом милая пара из Англии — он завуч, и они так здорово разыгрывают какую-то смешную песенку, потому что он поет и все время смотрит на нее, а она вовремя вставляет слова. И профессор Рензо Кривелли, я только потом понимаю, что это он, когда он подсаживает к нам с Фликой и показывает в своей книге о Триесте Джойса какие-то места, куда надо сходить. Узнав, что мы русские, он спрашивает, будем ли мы петь «Подмосковные вечера» и обещает подпеть, если что. Обманул. Петь не стал, послал жену. Она что-то на итальянском пела, а я оставшийся вечер упрашивала его спеть «Подмосковные…». Он мне на следующий день свою книжку подарил, так я его достала, наверное.


Джон МакКурт. Обычно он появлялся в светлых брюках, синем пиджаке с налокотниками, с портфелем и в шляпе а-ля Блум. Кстати весь Триест ходит в этих шляпах. До сих пор. Так что Джойс опять ничего не придумал, а написал как есть.
Тут он решил расслабиться, чтобы остальные тоже расслабились и начали петь. Хитрец!

А было весело!

Триест. День второй.

Утром мы отправляемся бегать на набережную. Бегает в основном Лешка, а я осматриваю окрестности и прикидываю, как провести следующую неделю. Купаться и загорать тут точно негде, потому что городская набережная полностью принадлежит яхтам и паромам. Город вроде небольшой и обойти его не составит труда, вчера на регистрации Школы всем раздавали карту центра города «Джойс в Триесте», так что приблизительный маршрут у меня есть.


Мачты и маяк

Я решаю жить по «Улиссу», то есть поделить роман по количеству дней и искать все вроде бы как дублинские точки в Триесте. Если в Москве, о которой Джойс даже не думал, это получилось, то в Триесте, где он задумал и частично написал свой роман, это точно все найдется.

Наш отель располагался совсем недалеко от главной Большой площади Триеста, и стоял на узенькой улочке на холме рядом с первой христианской церковью города, и рядом с древнеримской аркой, которая странным образом была вмурована в дом.


Розовый дом за аркой наша гостиница. Дверь посередине — не дверь, а наше окно, а окно в решеточку — туалет))

Первый эпизод

Мартелло-тауэр нашелся сразу. Триестовский маяк Ла латерна был виден с набережной и основательно возвышался над лесом мачт небольших яхт, пришвартованных по всей линии города.

Потом профессор Рензо Кривелли, который занимается Джойсом и это он и придумал эту школу, подтвердил мою догадку — да, Стивен и Маллиган могли жить только на маяке.

Он снова поднялся к парапету и бросил долгий взгляд на залив. Ветерок шевелил белокурую, под светлый дуб, шевелюру.
— Господи! — сказал он негромко. — Как верно названо море у Элджи: седая нежная мать! Сопливо-зеленое море. Яйцещемяцее море. Epi oinopa ponton. Ах, эти греки, Дедал. Надо мне тебя обучить. Ты должен прочесть их в подлиннике. Thalatta! Thalatta! Наша великая и нежная мать.

Это же может быть, любое море. А если строки эти Джойс написал в Триесте, то море тут вполне подходящее для первых эпизодов нашей Одиссеи.

Кстати и пляж нашелся там же неподалеку.

Пока Лешка сидит на лекциях, я наматываю круги по плоской части города, лезть в гору совсем не хочется, тем более, что именно сегодня тот день, когда дождя не обещали, и можно погреться под адриатическим солнышком. Я нахожу памятник Джойсу, школу, где он работал, и несколько домов вокруг школы, где они с Норой снимали квартиру.


Сан Николо, дом 30. 1 марта 1905-24 февраля 1906

Здесь в доме номер 32 по Сан Николо, Джойс вот так же как Стивен сидел перед классом мальчишек. Он устроился учителем английского в школу, и сначала он отработал несколько месяцев в филиале школы в Пуле.

— Сэр, а расскажите нам что-нибудь.
— Ага, сэр, про привидения.


Здание школы. На первом этаже располагалась школа, выше были квартиры учителей. Сейчас там магазин Zara

Первая лешкина лекция — про женщин. «Женское взросление и повседневность». Вечером он пересказывает мне содержание, и получается, что без измен нет взросления.
Вторая лекция — иллюстрация к нашему новому приключению — «Джойс между итальянским и триестино». Многоязычие Джойса. Феноменальная память позволяла Джойсу выучивать и забывать языки намного быстрее, чем обычным людям. За 4 месяца он освоил русский, но кроме Чехова, никого читать не стал, и вскоре мог только здороваться и говорить о погоде. Французский, итальянский, немецкий, латынь… Джойс и Нора были уверены, что освоили триестино, но они просто говорили на смеси своих языков, а Итало Свево с трудом разбирал смысл его писем. Для чтения писем Джойса, вы должны были быть полиглотом или блистательным писателем. Джойсу всегда были нужны особенные читатели, он не писал для широкой публики, даже письма на триестино.

А мы решили переехать из подвала в квартирку, которую Лешка забронировал на букинге. Мы собираем чемоданы, прощаемся с девушкой портье, она испанка, которая учит русский, и пока я ждала Лешку с лекций, мы с ней поболтали на русском, потом на испанском, и если совсем путались — на английском, получилось что-то типа триестино. В квартиру мы идем через весь город, громыхая чемоданами. Идти минут 30, заодно и экскурсия. Неожиданно последние 20 метров оказываются крутым подъемом в гору, на звонки никто не отвечает, таблички на двери тоже нет. Мы усаживаемся в кафе неподалеку, выпить проссеко. Это была прекрасная идея, потому что без проссеко я бы совсем упала духом.

В сданной нам квартире живет Кристьен. Это обаятельнейший молодой человек, который готов часами объяснять нам на итальянском, что для него нет проблем, что мы переночуем, а дальше на нас сыпется поток итальянской информации. Сначала мы думаем, что хозяин он, и он поживет у подруги, потом, что хозяин не он, но он поживет у подруги, потом становится понятно, что и он и подруга не в восторге, потом находится англоговорящая подруга его подруги, которую та прислала, потому что сама может только как Кристьен тараторить на итальянском. И тут выясняется, что квартира уже сдана Кристьену на три года, что у него есть контракт, что Патрисия — легкомысленная особа, которая забыла написать об этом на букинг и удалить квартиру с сайта. Дальше мы не можем отменить заказ, потому что букинг все равно снимает деньги, если отмена по нашей вине, и что без отмены, мы не можем забронировать другую. Кристьен носится по кухне, и пытается поить нас кофе. «Если Вы будете говорить медленно, то Зина Вас поймет. Она испанский знает». Втолковывает Лешка Кристьену на английском, который из всего сказанного понимается только слово «Зина», и то только потому, что Лешка тыкает в меня пальцем. «Зина! Кофе!» — восклицает Кристьен. Кое как его замедляет моя фраза: «No te preocupe», которая по-испански и (на счастье) по-итальянски звучит одинаково. Он пробует не волноваться, а Лешка, легкомысленная Патрисия и англоязычная Софи пытаются дозвониться до букинга и объяснить ситуацию. Наконец, Лешке удается написать письмо, что дает возможность забронировать апартаменты неподалеку.

За это время у меня в голове скопились все слова на всех доступных языках, основную часть которых занимали матерные русские, а остальные играли скорее вспомогательно связующую роль.

Мы пропустили вечернее мероприятие в школе, а так как в Триесте портье расходятся в 17.00, то и около новых апартаментов нас никто не встретил. Но на этот раз все было продумано, и когда мы дозвонились до главного офиса, нам сказали, где найти сейф, потом где найти пароль от сейфа, а потом мы радостно вытянули оттуда ключи от квартиры. Ура.

Я здесь, чтобы прочесть отметы сути вещей… Так или иначе, ты сквозь это идешь. Иду, шажок за шажком. За малый шажок времени сквозь малый шажок пространства. Пять, шесть: это nacheinander.

Заканчивается первый день. Заканчивается третий эпизод «Улисса». Мы ужинаем на улице Баттисти, на четвертом этаже дома, который раньше был Телеграфом. За спиной Телеграфа — Синагога, и завтра мы пойдем на лекции. Главное, не опоздать, потому что идти придется через весь город, а у нас нет зонта.

Он обернулся через плечо, взирая назад. Пронося в воздухе высокие перекладины трех мачт, с парусами, убранными по трем крестам салингов, домой, против течения, безмолвно скользя, безмолвный корабль.

Здравствуйте, я китаец

Обратно мы уезжали вдвоем. Я перепутала время отправления, поэтому пришлось бежать, но мы успели и шли к нашим местам по составу. Восьмой вагон был полон китайцами, ехавшими из Петербурга покорять Москву. Мы уселись за наш столик, напротив спал парень в темных очках. Через пятнадцать минут после отправления на кресло напротив меня плюхнулся молодой человек. «Здравствуйте, я китаец,» — сходу брякнул он и закатился заливистым смехом. Сосед даже проснулся. «Здравствуйте, мы — русские», — заявила я. Отсмеявшись, китаец решил продолжить знакомство, и мы поняли, что скучно нам не будет: «Меня зовут Володя, лучше — Вовочка!» — «Может, уж сразу Владимир Владимирович?» — парировал парень в темных очках. Тут к нам подошла проводница, потому что мы ухохатывались, а громче всех наш новый знакомый китаец. От проводницы мы узнали, что парня в очках зовут Эдуард Максимович, а Вовочка сказал, что у него там целая группа китайцев в восьмом вагоне, и что они никто ни капельки не понимают по-русски, а он вот тут сидит, потому что тут его место, ему тут весело, и рядом его старший брат (это он опешевшего от привалившего счастья Эдуарда Максимовича имел в виду). На этом Вовочка не остановился и, обведя рукой всех нас, сказал: «Это все моя большая семья». Проводница сначала растерялась, потом увидела, что мы просто киснем от смеха, заявила, что надо вести себя потише и ушла. Вовочка решил поиметь каплю совести и сбегал к своим. Вернулся он через пять минут с рюкзаком, сказал, что тут его место и к своим он не пойдет, а когда узнал, что проводницам не надо платить чаевых, пришел в такой неописуемый восторг, что решил больше в восьмой вагон не ходить, а остаться здесь, «в вагоне первого класса со своим старшим братом, со своей дружной семьей». Заснял все это на камеру в телефоне и продолжил нас смешить. В это время Эдик (Эдуард Михайлович решил все-таки быть Эдиком) заснул опять, и Вова немного угомонился, но ненадолго.
Если коротко, то за время путешествия мы узнали, что у него есть дочка, три года. Русских детей он считает куколками и очень красивыми. Сам он приехал в Петербург работать, а семья живет в Китае. Мы и про язык поговорили, и про семью, и про Российскую историю. Китайцам задурили мозг похлеще нашего, и русский язык он учил по фильмам «Ленин в октябре» и «Ленин в 1918 году», был уверен, что во время штурма Зимнего полегло немало народа, «так в китайской книге написано». Под конец нам удалось узнать его китайское имя — Хоа Фын — стань горой. Оказывается, наши русские учительницы, работающие в Китае, советуют своим китайским студентам, которые едут работать в Россию, брать русские имена и щедро раздают наивным китайцам на выбор карточки с именами. Так Хоа Фын стал Володей, а его одногруппники — Дмитрием, Борисом и так далее. Наш Вовочка специально выбрал себе имя ныне здравствующего президента и радуется этому, как ребенок.
Проходящим мимо проводницам он бойко заявлял: «Здравствуйте, я Вовочка, я люблю Россию!» Именно с восклицательным знаком. Россию он и правда, похоже, любит, но считает ее «старшим братом Китая». Уверяет, что все русские веселые. «Будете в Питере, приходите ко мне пить водку,» — заявил он. Эдик подавился чаем и поинтересовался будет ли сам Вовочка пить водку, на что тот ответил очередным взрывом заливистого смеха. Мы так поняли, что пить он не будет, и Эдик допил чай спокойно.
Потом ему предоставился случай стать сенсеем. Оказалось, что милая русская учительница не научила Вовочку слову — кипяток. А кипяток Вове принесла проводница, чтобы он в нем чай заварил. Эдику торжественно вручили синюю тетрадку, в которой он написал печатными буквами слово «кипяток», потом Володя напротив начирикал свои иероглифы. Будет зубрить. Он все слова русские зубрил. И на самом деле неплохо говорит.
«А вы правда русские?» — удивляется Вовочка. «Вот он похож на русского (показывает на Эдика), а вы все какие-то европейские».
«А вы какого роста?» — спрашивает он у парня за соседним столом. «Такой большой.»
«Я Японию не люблю, я Россию люблю». — «А чего так?» — удивляется Эдик. — «Конкуренты твои что ли?» — «Конкуренты… Сложное для меня слово».
«Так хочу Кремль посмотреть, так хочу, но не получится,» — пригорюнился Вовочка. — «Через два часа обратно в Питер ехать. Я у начальника просил, чтобы Кремль посмотреть, но…» дальше последовало хихиканье в кулак и я не поняла, почему вредный начальник лишил Вовочку удовольствия лицезреть Кремль. Хотя тогда же ему пришлось бы ночевку оплачивать, а так он типа курьера — группу отвез, группу привез. «Ничего, в другой раз посмотрите, — успокаиваю я. — А пока можно и на Казанский вокзал посмотреть. Тоже красиво». («Все говорят: Кремль, Кремль. Ото всех я слышал про него, а сам ни разу не видел…» проносятся у меня в голове слова Венечки Ерофеева). Вовочка в это время звонит отцу своего русского друга и договаривается с ним встретится на вокзале. «Будем сидеть водку пить», — смеется он. («О, тщета! О, эфемерность! О, самое бессильное и позорное время в жизни моего народа – время от рассвета до открытия магазинов! Сколько лишних седин оно вплело во всех нас, в бездомных и тоскующих шатенов. Иди, Веничка, иди», — продолжается в голове цитата.)
Напоследок Вовочка фотографируется в обнимку с Эдиком, записывает его номер телефона, берет вотсап у Лешки и снимает меня на камеру со словами: «Вот красивая русская девучка».

Питер

Приехали из Питера. Ксения с Танькой остались до понедельника — смотреть мосты ночью, а мы с Лешкой приехали мерзнуть в Москву. Питер порадовал солнечной погодой. Наверное, старался для Таньки, которая была в Питере в первый раз и сразу такая удача. И солнышко, и факелы на ростральных колонах, и в чижика она попала. Я подозреваю, потому что не загадала желания, а попала бескорыстно. После первого попадания все монетки улетали в воду, и мы уже начали переживать, что сейчас пойдут в ход бумажки. А что? Сложил сто рублей самолетиком и в чижика. Жили мы через Фонтанку от Летнего сада и совсем рядом с Академией художеств им.Штиглица. На день города там устроили вернисаж и дефиле исторических костюмов. Я наконец-то попробовала жареную корюшку — очень вкусно, особенно с салатом из огурцов и сметаны. 

Наверное, только в этот раз я смогла сформулировать, чем так любим Питер. Идешь по улице и смотришь на дома на противоположной стороне, и взгляд не цепляется ни за стеклопакеты, ни за вдруг построенную стекляшку — дом плавно перетекает в другой дом, такой же спокойный, такой же своевременный, а в окнах отражаются другие дома, такие же спокойные и неиспорченные. И от такой прогулки тоже успокаиваешься. Это как на машине времени перелететь в Москву до всех этих Генпланов и реноваций. А если случился перекресток, так и другие улицы видишь совершенно неиспорченными. 

Расстроил только Летний сад, в который я боялась заходить после его реконструкции. И правильно боялась. Ахматова там больше не живет, да и непонятно кто там вообще может быть кроме толп туристов, которые норовят упасть в фонтаны. Все это напоминает толпу в лабиринте из фильма «Трое в лодке не считая собаки».

И пластмассовые статуи смотрят пустыми глазами. Конечно, они не помнят ни молодой Ахматовой, ни молодого Гумилева, я уже молчу про Евгения Онегина. Они даже меня в детстве не помнят. 

Так что приходите в Летний сад, постойте у гранитной вазы, посмотрите на лебедя и бегите назад. Или можно зайти с другой стороны за «лучшую в мире ограду» и посмотрите сквозь нее на Неву. Она помнит и вас, и Ахматову, и Пушкина, а потом выходите обратно на набережную, тот Летний сад навсегда останется в вашей душе, а этот новый пусть немного постареет, покроется патиной, может тогда вернутся в него распуганные реконструкцией тени прошлого.

Марсово поле тоже выглядит по-другому, но по-другому по-другому. Около вечного огня чувствуешь, что стоишь на обломках древнего египетского храма: вокруг гранит, на граните письмена, ели охраняют чей-то покой, но память уже не так свежа, а святыня перестала быть святой. К воинам, жертвам, освободителям, вдохновителям уже не чувствуешь благодарности.    Хочется, чтобы не было этой революции, войны. Экскурсоводы, которые так бойко рассказывали раньше о городе трех революций, о деле Ленина, о свергнутых оковах самодержавия, теперь обходят Марсово поле стороной, оставив его бегунам и владельцам собак. А поле поменялось с Летним садом и теперь отдыхает. На траве загорает молодежь, под сиренью сидят питерские бабушки. Ну и еще новость — броневик, с которого вроде как вещал Ленин, и который так же как и Марсово поле утратил свою сакральность, увезли винеизвесном направлении. А на его место поставили памятник Александру III. 

Стивен и Пер Гюнт

Разговор Стивена с матерью напоминает другой разговор: сын спорит с матерью, они ругаются, но любят друг друга, они близки, они родные: это Пер Гюнт и его мать Осе. Мы видим их сразу, как только начинается пьеса Ибсена. «Пер Гюнт крепко сложенный парень лет двадцати, спускается по тропке. Мать его, Осе, маленькая и сухонькая, спешит за ним. Она сердита и бранит сына». Мать Стивена не бранится, но о их близости мы можем догадаться, потому что именно ей Стивен решается прочитать свой доклад. Ректор и Маккоен получают только рукопись, мать же становится настоящей слушательницей. Как в детстве мать готова считать до десяти пока сын ныряет в ванночке с утятами, так и здесь только мать способна понять своего сына, выслушать то, что возможно не поймет в силу своего образования. Но ее Стивен не боится, не боится встретить непонимание, отвержение, он стоит с ней лицом к лицу.

«Конечно, Стивен, если тебя только не смущает, что я тут глажу…»

И дальше «…когда он закончил, она сказала, что написано очень красиво, но отдельные вещи она не смогла уловить…» Осе более конкретна: «Врешь ты, Пер!»

Не морочь старуху мать,
Все равно ведь не поверю,
Значит, нечего и врать,
Будто задал трепку зверю!
Где же встретил ты оленя?

Вот он тот прекрасный олень – образ красоты, образ художника, творца, эгоиста. Олень – это сам Стивен, или его красивая идея. Образ оленя мы помним из эссе «Портрет художника», у Эльманна: «Джойс должен был знать это высказывание Гете, которое любил цитировать Йетс: «Ирландец всегда выглядит так, как будто стая гончих тащит вниз какого-то благородного оленя».

Разговор Стивена с матерью не повторяет в точности страстный спор Пера с Осе, но какие-то темы совпадают.

На недоверие матери юноши реагируют одинаково. Пер Гюнт добавляет подробностей про оленя:

Тут копыта заскрипели,
Я дыханье затаил
И гляжу — рога ветвятся.
Стал к нему я пробираться
И оленя, право слово,
Увидал в кустах такого,
Что в округе с юных дней
Не видала ты стройней.

Осе

Где уж!

Пер Гюнт

Я курок спустил,
Зверь упал. И, выиграв схватку,
Я — к нему, что было сил,
На него спешу забраться;
За ухо его хватаю,
Нож готовясь негодяю
Ткнуть, не дрогнув, под лопатку, —
Как начнет он заливаться
Да как ринется, проклятый,
Как швырнет меня назад!
Выпал нож, в руке зажатый,
И немедля был подмят
Я оленьими рогами, —
В клещи, стало быть, попал! —
И наверх он поскакал
Сумасшедшими прыжками.

Осе
(невольно)

Господи!

Стивен же на предложение прочитать доклад еще раз «прочел снова и потом дал себе волю, пустившись в длинно изложение своих теорий, приперченное множество грубовато-выразительных примеров, с которыми, он надеялся, до нее лучше дойдет».

Целый ад пустился в пляс!
Право, спятить мы могли бы.

Осе
(едва держась на ногах)

Бог спаси!

(Пер продолжает.)
Здесь пустыня ледяная,
А внизу-то бездна ждет!
И, смятеньем обуяны,
Мы несемся сквозь туманы,
Рассекаем птичьи стайки —
И шарахаются чайки.
Не сдержать никак полета,
Вдруг внизу блеснуло что-то —
Брюхом кверху зверь плывет.
Это наше отраженье
В озере пришло в движенье:
Совершая воспаренье,
Прямо к нам неслись они —
Ведь у нас-то шло паденье!

И так же как Осе, мать Стивена уже согласна и просит продолжения: Осе (чуть не задыхаясь): Пер! Скорее! Не тяни!

Мама же Стивена просит его дать ей почитать Ибсена. Для ирландки это очень смелый поступок. Ибсена почти никто не знает, и читать не хочет. Это видно из слов критиков, которые будут звучать на чтении доклада. Но мать Стивена прочитала не только «Кукольный дом», но и «Привидения», и «Дикую утку».

Обе матери решились «сочетать осторожную материнскую заботливость с проявлением интереса, который не мог быть уличен в притворности и в первую очередь предназначался как комплимент». Это ли не признак хорошей матери?

Как же не свернул ты шею?
Как не покалечил ног?
Голова-то как цела?
Божья воля, разумею,
Сына моего спасла.
А до рваной что одежи,
Где о ней и думать, боже,
В толк-то взяв, что в скачке этой
И пропасть сыночек мог.

Мать Пера провести сложнее:

Ну и мастер же ты врать!
Этаких на свете мало!
Сказкой стал морочить мать!
Да как в девках я жила,
В двадцать лет, ее слыхала —
Это Гудбранда дела,
Не твои!..

А вот для матери Стивена наоборот «было облегчением узнать, что за эксцессами новоявленного культа стоял признанный священный авторитет». Ура Фоме Аквинскому!

Осе
(в сердцах)

Ложь чужую тащат снова,
К ней приладив бахрому,
Чтоб не виден никому
Был скелет вранья былого.
И сыночек норовит
Лжи придать нарядный вид.
Вот ты по каким причинам
О полете плел орлином,
Страхов тут нагородил,
Что уж я была без сил.
Так не сразу и поймешь,
Что твои рассказы — ложь!

Доклад Стивена вовсе не беллетристика, поэтому во лжи его обличать не приходится, хотя и он, как и Пер, говорит о красоте, и «безмерным почетом окружает «прекрасно». Мать это «было удивительно увидеть».

Она, как и Осе вспоминает о своей жизни до замужества: «До того как я вышла замуж за отца, я очень много читала. И я интересовалась всеми новыми пьесами».

Из богатства даже малость
Нам от деда не досталось.
Был у деда — помни, внук! —
Полный золота сундук,
Да отец твой — знай, сынок! —
Тратил деньги, как песок.
Выйти в знать имел в предмете,
Ездил в золотой карете,
Только денежки пропали
Той порой, как пировали, —
Всякий сброд винище хлопал,
А потом — стаканом об пол.

«Видишь ли, Стивен, твой отец не такой, как ты, его эти вещи не интересуют… Он мне рассказывал, как он в молодости пропадал на псовой охоте все время, занимался греблей на Ли.» А из биографии Джойса мы знаем, что его отец уж точно «тратил деньги как песок», так что детям не нашлось средств на приличное образование. Помог случай.

Матери заводят разговор о судьбе сыновей, что он них ждут.

Вот и матери-то хворой
Мог бы все же помогать
В работенке хоть которой, —
И хозяйство сбережешь.
(Продолжая плакать.)
Ох, не стал мне сын опорой!
Ты бездельничать хорош,
На печи лежать любитель
Да еще в золе возиться.
Не сыскать у нас девицы,
Чтобы зря ты не обидел.
Надо мной смеется всякий —
Нет денька, чтоб ты без драки.

«Ему (отцу) хочется, чтобы ты сам себе проложил дорогу, продвинулся бы в жизни. Вот в чем его амбиция».

Пер Гюнт (отходя): Отвяжись!

Стивен: «Меня тошнит частенько от такой жизни, по мне она уродлива и труслива».

Стивен не говорит этого, но думаю, что он так же как Пер Гюнт, хочет успокоить мать.

Хочу я, чтоб
Ты повсюду, дорогая,
Знала от людей почет,
И тебя, поверь, он ждет
От всего родного края.
Лишь немного погоди, —
Будет слава впереди.

Стивен дарит матери Ибсена, как Пер Гюнт дарит ей свои сказки про оленя, про кузнеца… Из «Улисса» мы помним, что мать Стивена умерла, и что он был рядом с ней. У нас еще будет возможность сравнить их прощание, ведь мать Пера тоже умирает у него на руках.