Питер

Приехали из Питера. Ксения с Танькой остались до понедельника — смотреть мосты ночью, а мы с Лешкой приехали мерзнуть в Москву. Питер порадовал солнечной погодой. Наверное, старался для Таньки, которая была в Питере в первый раз и сразу такая удача. И солнышко, и факелы на ростральных колонах, и в чижика она попала. Я подозреваю, потому что не загадала желания, а попала бескорыстно. После первого попадания все монетки улетали в воду, и мы уже начали переживать, что сейчас пойдут в ход бумажки. А что? Сложил сто рублей самолетиком и в чижика. Жили мы через Фонтанку от Летнего сада и совсем рядом с Академией художеств им.Штиглица. На день города там устроили вернисаж и дефиле исторических костюмов. Я наконец-то попробовала жареную корюшку — очень вкусно, особенно с салатом из огурцов и сметаны. 

Наверное, только в этот раз я смогла сформулировать, чем так любим Питер. Идешь по улице и смотришь на дома на противоположной стороне, и взгляд не цепляется ни за стеклопакеты, ни за вдруг построенную стекляшку — дом плавно перетекает в другой дом, такой же спокойный, такой же своевременный, а в окнах отражаются другие дома, такие же спокойные и неиспорченные. И от такой прогулки тоже успокаиваешься. Это как на машине времени перелететь в Москву до всех этих Генпланов и реноваций. А если случился перекресток, так и другие улицы видишь совершенно неиспорченными. 

Расстроил только Летний сад, в который я боялась заходить после его реконструкции. И правильно боялась. Ахматова там больше не живет, да и непонятно кто там вообще может быть кроме толп туристов, которые норовят упасть в фонтаны. Все это напоминает толпу в лабиринте из фильма «Трое в лодке не считая собаки».

И пластмассовые статуи смотрят пустыми глазами. Конечно, они не помнят ни молодой Ахматовой, ни молодого Гумилева, я уже молчу про Евгения Онегина. Они даже меня в детстве не помнят. 

Так что приходите в Летний сад, постойте у гранитной вазы, посмотрите на лебедя и бегите назад. Или можно зайти с другой стороны за «лучшую в мире ограду» и посмотрите сквозь нее на Неву. Она помнит и вас, и Ахматову, и Пушкина, а потом выходите обратно на набережную, тот Летний сад навсегда останется в вашей душе, а этот новый пусть немного постареет, покроется патиной, может тогда вернутся в него распуганные реконструкцией тени прошлого.

Марсово поле тоже выглядит по-другому, но по-другому по-другому. Около вечного огня чувствуешь, что стоишь на обломках древнего египетского храма: вокруг гранит, на граните письмена, ели охраняют чей-то покой, но память уже не так свежа, а святыня перестала быть святой. К воинам, жертвам, освободителям, вдохновителям уже не чувствуешь благодарности.    Хочется, чтобы не было этой революции, войны. Экскурсоводы, которые так бойко рассказывали раньше о городе трех революций, о деле Ленина, о свергнутых оковах самодержавия, теперь обходят Марсово поле стороной, оставив его бегунам и владельцам собак. А поле поменялось с Летним садом и теперь отдыхает. На траве загорает молодежь, под сиренью сидят питерские бабушки. Ну и еще новость — броневик, с которого вроде как вещал Ленин, и который так же как и Марсово поле утратил свою сакральность, увезли винеизвесном направлении. А на его место поставили памятник Александру III. 

Стивен и Пер Гюнт

Разговор Стивена с матерью напоминает другой разговор: сын спорит с матерью, они ругаются, но любят друг друга, они близки, они родные: это Пер Гюнт и его мать Осе. Мы видим их сразу, как только начинается пьеса Ибсена. «Пер Гюнт крепко сложенный парень лет двадцати, спускается по тропке. Мать его, Осе, маленькая и сухонькая, спешит за ним. Она сердита и бранит сына». Мать Стивена не бранится, но о их близости мы можем догадаться, потому что именно ей Стивен решается прочитать свой доклад. Ректор и Маккоен получают только рукопись, мать же становится настоящей слушательницей. Как в детстве мать готова считать до десяти пока сын ныряет в ванночке с утятами, так и здесь только мать способна понять своего сына, выслушать то, что возможно не поймет в силу своего образования. Но ее Стивен не боится, не боится встретить непонимание, отвержение, он стоит с ней лицом к лицу.

«Конечно, Стивен, если тебя только не смущает, что я тут глажу…»

И дальше «…когда он закончил, она сказала, что написано очень красиво, но отдельные вещи она не смогла уловить…» Осе более конкретна: «Врешь ты, Пер!»

Не морочь старуху мать,
Все равно ведь не поверю,
Значит, нечего и врать,
Будто задал трепку зверю!
Где же встретил ты оленя?

Вот он тот прекрасный олень – образ красоты, образ художника, творца, эгоиста. Олень – это сам Стивен, или его красивая идея. Образ оленя мы помним из эссе «Портрет художника», у Эльманна: «Джойс должен был знать это высказывание Гете, которое любил цитировать Йетс: «Ирландец всегда выглядит так, как будто стая гончих тащит вниз какого-то благородного оленя».

Разговор Стивена с матерью не повторяет в точности страстный спор Пера с Осе, но какие-то темы совпадают.

На недоверие матери юноши реагируют одинаково. Пер Гюнт добавляет подробностей про оленя:

Тут копыта заскрипели,
Я дыханье затаил
И гляжу — рога ветвятся.
Стал к нему я пробираться
И оленя, право слово,
Увидал в кустах такого,
Что в округе с юных дней
Не видала ты стройней.

Осе

Где уж!

Пер Гюнт

Я курок спустил,
Зверь упал. И, выиграв схватку,
Я — к нему, что было сил,
На него спешу забраться;
За ухо его хватаю,
Нож готовясь негодяю
Ткнуть, не дрогнув, под лопатку, —
Как начнет он заливаться
Да как ринется, проклятый,
Как швырнет меня назад!
Выпал нож, в руке зажатый,
И немедля был подмят
Я оленьими рогами, —
В клещи, стало быть, попал! —
И наверх он поскакал
Сумасшедшими прыжками.

Осе
(невольно)

Господи!

Стивен же на предложение прочитать доклад еще раз «прочел снова и потом дал себе волю, пустившись в длинно изложение своих теорий, приперченное множество грубовато-выразительных примеров, с которыми, он надеялся, до нее лучше дойдет».

Целый ад пустился в пляс!
Право, спятить мы могли бы.

Осе
(едва держась на ногах)

Бог спаси!

(Пер продолжает.)
Здесь пустыня ледяная,
А внизу-то бездна ждет!
И, смятеньем обуяны,
Мы несемся сквозь туманы,
Рассекаем птичьи стайки —
И шарахаются чайки.
Не сдержать никак полета,
Вдруг внизу блеснуло что-то —
Брюхом кверху зверь плывет.
Это наше отраженье
В озере пришло в движенье:
Совершая воспаренье,
Прямо к нам неслись они —
Ведь у нас-то шло паденье!

И так же как Осе, мать Стивена уже согласна и просит продолжения: Осе (чуть не задыхаясь): Пер! Скорее! Не тяни!

Мама же Стивена просит его дать ей почитать Ибсена. Для ирландки это очень смелый поступок. Ибсена почти никто не знает, и читать не хочет. Это видно из слов критиков, которые будут звучать на чтении доклада. Но мать Стивена прочитала не только «Кукольный дом», но и «Привидения», и «Дикую утку».

Обе матери решились «сочетать осторожную материнскую заботливость с проявлением интереса, который не мог быть уличен в притворности и в первую очередь предназначался как комплимент». Это ли не признак хорошей матери?

Как же не свернул ты шею?
Как не покалечил ног?
Голова-то как цела?
Божья воля, разумею,
Сына моего спасла.
А до рваной что одежи,
Где о ней и думать, боже,
В толк-то взяв, что в скачке этой
И пропасть сыночек мог.

Мать Пера провести сложнее:

Ну и мастер же ты врать!
Этаких на свете мало!
Сказкой стал морочить мать!
Да как в девках я жила,
В двадцать лет, ее слыхала —
Это Гудбранда дела,
Не твои!..

А вот для матери Стивена наоборот «было облегчением узнать, что за эксцессами новоявленного культа стоял признанный священный авторитет». Ура Фоме Аквинскому!

Осе
(в сердцах)

Ложь чужую тащат снова,
К ней приладив бахрому,
Чтоб не виден никому
Был скелет вранья былого.
И сыночек норовит
Лжи придать нарядный вид.
Вот ты по каким причинам
О полете плел орлином,
Страхов тут нагородил,
Что уж я была без сил.
Так не сразу и поймешь,
Что твои рассказы — ложь!

Доклад Стивена вовсе не беллетристика, поэтому во лжи его обличать не приходится, хотя и он, как и Пер, говорит о красоте, и «безмерным почетом окружает «прекрасно». Мать это «было удивительно увидеть».

Она, как и Осе вспоминает о своей жизни до замужества: «До того как я вышла замуж за отца, я очень много читала. И я интересовалась всеми новыми пьесами».

Из богатства даже малость
Нам от деда не досталось.
Был у деда — помни, внук! —
Полный золота сундук,
Да отец твой — знай, сынок! —
Тратил деньги, как песок.
Выйти в знать имел в предмете,
Ездил в золотой карете,
Только денежки пропали
Той порой, как пировали, —
Всякий сброд винище хлопал,
А потом — стаканом об пол.

«Видишь ли, Стивен, твой отец не такой, как ты, его эти вещи не интересуют… Он мне рассказывал, как он в молодости пропадал на псовой охоте все время, занимался греблей на Ли.» А из биографии Джойса мы знаем, что его отец уж точно «тратил деньги как песок», так что детям не нашлось средств на приличное образование. Помог случай.

Матери заводят разговор о судьбе сыновей, что он них ждут.

Вот и матери-то хворой
Мог бы все же помогать
В работенке хоть которой, —
И хозяйство сбережешь.
(Продолжая плакать.)
Ох, не стал мне сын опорой!
Ты бездельничать хорош,
На печи лежать любитель
Да еще в золе возиться.
Не сыскать у нас девицы,
Чтобы зря ты не обидел.
Надо мной смеется всякий —
Нет денька, чтоб ты без драки.

«Ему (отцу) хочется, чтобы ты сам себе проложил дорогу, продвинулся бы в жизни. Вот в чем его амбиция».

Пер Гюнт (отходя): Отвяжись!

Стивен: «Меня тошнит частенько от такой жизни, по мне она уродлива и труслива».

Стивен не говорит этого, но думаю, что он так же как Пер Гюнт, хочет успокоить мать.

Хочу я, чтоб
Ты повсюду, дорогая,
Знала от людей почет,
И тебя, поверь, он ждет
От всего родного края.
Лишь немного погоди, —
Будет слава впереди.

Стивен дарит матери Ибсена, как Пер Гюнт дарит ей свои сказки про оленя, про кузнеца… Из «Улисса» мы помним, что мать Стивена умерла, и что он был рядом с ней. У нас еще будет возможность сравнить их прощание, ведь мать Пера тоже умирает у него на руках.

Через перевал

После осознания себя Мартой с мешком сухого пороха в руках идти стало легче. Психологически, в остальном дорога пошла резко вверх, задул ветер, сгустились тучи и хотелось есть. На ветру есть было неприятно, поэтому мы пошли вперед, огибая верхушку горы, над головой свистел ветер, а на встречу показались два человека. Это были милые старички, дедушка шел со скандинавскими палками, женщина шла немного впереди. Мы разговорились. Оказалось, они прекрасно говорят по-английски, поэтому попрактиковать тему «Погода в Испании» мне случая не представилось. Оказалось, что они доехали куда-то на машине (машину мы не видели) и теперь гуляют, скоро поедут обратно. Мы заявили, что идем в Сегорбе. Через полчаса Лешкин телефон замерз и выключился, это было неприятно, потому что дорога шла в три разные стороны, а карта осталась в телефоне.

Ну одну дорогу мы исключили, потому что она шла к источнику воды, значит, тупиковая, а выбрали которая казалась основной-главной. Спустя какое-то время телефон отогрелся, а когда появился интернет, я еще и на свой телефон скачала маршрут. Через какое-то время оказалось, что дорога имеет разметку, и если сверятся с появляющимися время от времени белой и красной полоской на скале, то можно было предположить, что это путь через перевал. Ветер утих, внизу было красивое ущелье. Тут мы стали вспоминать Хеменгуэя, которого надо было бы почитать перед тем, как лезть в горы. «… видно было, как черной полосой вьется по ущелью дорога. Она шла берегом реки, а в дальнем конце ущелья виднелась лесопилка и белеющий на солнце водоскат у плотины», — мы слышали реку, внизу в ущелье стоял какой-то домик.

Можно было только фантазировать, что это: сарай, чья-то усадьба. Чуть дальше мы увидели прекрасный ухоженный сад олив и миндальных деревьев, красивый дом около дороги. Мы были на большой высоте и с трудом представляли, как сюда добирались люди, как приводили продукты, есть ли тут электричество. Вокруг нас росли прекрасные сосны и земля была усыпала мягкой хвоей. «Хорошо бы, это был перевал и не надо было бы больше подниматься», — сказал Лешка, и после зигзага дорога опять пошла наверх. Земля стала красная, даже лиловая, сосны сменились каким-то сказочных лесом из черных перекрученных деревьев. То ли это были дикие оливы, то ли что. Я подняла с земли шишку, она сейчас лежит рядом со мной на полке. Трофейная. Мы шли вдоль обрыва, а по соседнему склону вилась дорога: «Хорошо бы не наша», — подумали мы. Скоро колдовской лес кончился, опять начались сосны, и мы вышли к источнику. Сразу было понятно, что мы перевалили через гору. Погода была ясная, солнечная, совсем другая, чем в Бетере. Мы шли мимо зоны отдыха со столиками и стоянками для автомобилей. Кстати сказать, за все это время мы не видели ни единой пластиковой бутылки, ни бумажки, ни окурка. Людей мы тоже немного видели, но всегда читалось присутствие заботливых рук — убрано, обрезано, вычищено.

Как же я прыгала под знаком: до Сегорбе 13,8 км. Мне казалось, что это прям рукой подать, что осталось совсем чуть-чуть, что мы успеем до заката, а главное — что мы не заблудились. На земле были нарисованы перечеркнутые красная и белая полоса — перевал закончился. Мы шли вдоль ущелья с шумной речкой, и Лешка рассказывал как ходил в поход в Крым, когда еще учился в школе, как надо разжигать костры, чтобы никто не видел, и как они с подругой спускались на рюкзаках вниз по сыпухе. Скоро лес уступил место садам. Оливы, цветущий миндаль, все ухожено, подстрижено, камнями выложены террасы. Мы придумываем истории про хозяев садов, как они за ними ухаживают, как следят из поколения в поколение за террасами, землей деревьями. Домиков на участках нет, хозяева приезжают сюда на машинах из Сегорбе и других городов вокруг. Иногда попадаются заброшенные сады, это грустно.

Потом мы вышли из заповедника на асфальт. Тут садов стало еще больше, а около дороги росла огромная олива — 1550 года. На табличке было написано «La Morruda». Переводится, как сильная, коренастая и толстогубая. Похожа, не поспоришь.

Время от времени нас обгоняли машины, что вселяло надежду, если что доехать. Но уезжать из садов не хотелось, пока не начало темнеть.

Уже в лучах заходящего солнца мы фотографировали озеро, которое заполняло огромную чашу, окруженную холмами.

На поднятую руку тут же остановилась машина с добрейшим сеньором Хисусом. Он ехал домой из своего садика, скорее всего мы его видели, когда шли и обсуждали поколения владельцев оливковых рощ. Тут пригодился мой испанский, потому что старшее поколение небольших городов не говорит на английском. Нас довезли до нужного города, до туристического центра, чтобы мы узнали про автобусы, гостиницы и так далее. Тут мы узнали, что через два часа идет скорый поезд до Валенсии. До вокзала было рукой подать, и хорошо было бы погулять еще и по городу, но тут мои ножки сказали: «Нет». Больше никаких горок, лесенок и дорожек — и мы пошли на вокзал, где два часа просидели в баре, поедая остатки копаронес с колбасками, сардины и таращась в телевизор — там шел какой-то сериал. Билетная касса не работала, но нам пообещали, что билеты можно купить в поезде.

Даже не помню, что мне снилось в ту ночь.

Макарена

Макарена — это наша с Ксенией игра. Мы наблюдаем, как Испания соблазняет Лешку, открывая ему свои сокровища. Так Макарена из романа А.Переса-Реверте «Кожа для барабана» вовлекала отца Куарта в тайны Севильи, в свои семейные секреты, ну и дальше надо просто читать. Прекрасная испанская герцогиня с медовыми глазами, перед которыми никто не мог устоять, смелая, гордая, решительная. Она спасала свою Севилью, свою историю и каким-то чудесным образом умудрялась носить зажигалку за бретелькой лифчика. И хотя Лешке в романе больше нравится троица злодеев, Макарена — это сама Испания.

Я так долго уговаривала Лешку съездить в Испанию, что уже отчаялась в результате. Потом мы поехали вместе с Ксенией, вдвоем. И я влюбилась. Бенидорм успокаивал, кормил, грел, Валенсия манила старыми соборами, беговыми дорожками, морем. Мы все фотографировали и посылали Лешке. Лешка согласился, и тут за дело взялась Макарена.

Наверное, сначала был Прадо. Глаза королей на портретах Веласкеса завораживали посильнее медового взгляда нашей герцогини. Мы часами бродили по галерее, нашли Босха, Гойю, пробежали мимо Эль Греко и Рубенса, и снова возвращались и возвращались к Веласкесу.
Казалось в Мадриде было все, что нужно — Прадо, прекрасный парк Ретиро, где можно побегать, ресторанчики, плацо де Майор. По утрам я слушала Вивальди, а вечером мы пили вино на балконе отеля.

Но нас ждала Валенсия. И тут уж устоять было невозможно. Такого уникального парка как Турия еще нужно поискать. Тут и спортивные дорожки, и велосипеды, и красивые мосты, перекинувшиеся через бывшее русло реки. Мы даже не ходили в музеи, нам хватало города. В последний день спустились в археологический и бродили в старом римском городе, а у нас над головой плескалась вода или это было время, сквозь которое виднелась современная Валенсия. Хотя кто сказал, что современная, я видела только небо и старый собор.

Жили мы в мансарде на маленькой площади святого Болта. А в субботу попали на парад в день Святого Винсента. Все красавицы города несли букеты к церкви Св.Винсента, которая оказалась на соседней улице. Картины Веласкеса ожили и прошли под грохот духовых оркестров через весь город.

Конечно, мы вернулись. Этой же осенью мы опять были в Валенсии. Осень была теплая, и мы открыли для себя море. Мы валялись на пляже на купленном там же огромном платке, сидели в кафе и бродили по набережной.

Мы даже устроили себе поход и в конце 18 километра нас ждал совершенно незапланированный заповедник в русле еще одной речки. Валенсия — место не туристическое и найти что-то уникальное можно только случайно, ни в каких путеводителях этого не будет.

После удачной вылазки между городами, мы мечтали о горах. Об этом отдельный рассказ. А хитрая Макарена придумывает все новые и новые способы не отпускать нас. Конечно, с салютом она перестаралась. Лешку салютами не заманить, это я люблю городские праздники, Лешка предпочитает только те, которые устраивает сам и без салюта. Хотя, оглядываясь назад, я думаю, что Макарена таким образом выгоняла нас из Валенсии. Ну сколько можно сидеть на одном месте, есть еще Аликанте, Торревьеха, горы и Мадрид.

И это мы еще до самой Севильи не доехали. А сундучок прабабушки Макарены хранит в себе множество сокровищ. Книжные Мадрида, святые на полотнах Эль Греко, память о Гражданской войне. Мы решили перечитать Хеменгуэя, а я еще вспомнила «Испанский дневник» Кольцова.

Мы разберемся. А Макарена нам поможет. Она и Ксении помогает. Правда, Ксень?

Испанский дневник, второй завтрак

«Сегодня не день сырого пороха», — я стою перед витриной с обломками старого испанского фрегата. В первый мадридский день ноги сами вынесли нас к морскому музею, и хотя на улице стоял теплый вечер и хотелось погреться, мимо пройти мы не смогли. «Hoy no dia de mojar la polvora», я смогла перевести это сама, — «Так вот что тогда было! просто был не день сырого пороха!»

28 февраля мы проснулись в Валенсии с одной и той же мыслью: «Пора!» До этого мы два дня слонялись по городу, ругались из-за ерунды и явно теряли время. Люфтганза украла у нас один Валенскийский вечер и целый день отдыха, мы не встретились с Ксенией, проспали несколько часов во Франкфурте, и были разочарованы. «Пора!» — было про поход. Поход планировался давно, еще с осени. Осенью мы обследовали пригороды Валенсии и катались на электричке в разные маленькие городишки, переходили из одного в другой и мечтали о горах. Потом была книжка с маршрутами на испанском, купленная в магазине карт и атласов, а потом нашелся сайт с туристическими тропами. Я выбирала маршруты, искала их в гугле. Один был просто идеальный — 39 км через горный заповедник из уже знакомой Бетеры в какую-то Сегорбе, где был идеальный вечерний автобус, довозящий нас прямо до отеля. Остальные маршруты были хорошие, можно было бродить по горам, подходить к монастырю, на фотографиях люди шли мимо прекрасного пруда, бодрые и веселые. По дороге были стоянки для автомобилистов и даже пивнушка. Конечно, большую часть пути нужно было пройти без дозаправки, потому что следующая пивнушка была уже в Сегорбе. Я решила, что идти будет не сложно, ведь Лешка пробегает 42 км за три с половиной часа, а тут поменьше и пешком.

Вот до тех гор прям рукой подать

Первой ошибкой было выспаться. Мы выспались, позавтракали, все обсудили и вышли из дома только часов в 10 утра, чем сократили свой световой день часа на два-три. Потом оказалось, что электричку нужно ждать минут 20, и мы расположились в маленькой кафешке с круассаном и кофе. Чем не второй завтрак. Это был уже пригород, станция Семинария. Оказалось, что это огромный институт для юношей и девушек, которые и ехали с нами в вагоне, расположившись на полу.

В Бетере мы запаслись водой, шоколадками и булками, и пошли по направлению к горам. Потом оказалось, что до горного заповедника было восемь километров, и шли мы вдоль проселочной дороги. Вполне можно было подъехать на такси, кабы знать, но мы ведь пешеходы, и тогда мы был не шли вдоль военной базы, что определило всю нашу поездку. Пока тянулась база, легкомысленно огороженная обычной колючей проволокой, мы рассуждали о партизанах, о способах перелезания через проволоку, и даже разработали совершенно ненужный в нашей ситуации план проникновения куда-либо за колючую проволоку.

Парк начался неожиданно и сразу отвлек нас от военных мыслей. Мы шли мимо сосен, встречали пасущихся лошадей, фотографировали дикие нарциссы и уворачивались от велосипедистов. План был простой: два часа идем, потом привал с шоколадками. Пивная оказалась закрыта на зимний период, а то бы мы там еще зависли на час.

Через часа два нормальный асфальт кончился и велосипедисты не мешали. По обеим сторонам дороги росли деревья, уже не похожие на сосны, и нарциссов не было. Тут меня стали посещать мысли о шоколадках и закрытой пивной. Я вспомнила «Властелина колец» и вопрос Пипина: «Интересно, а он знает, что такое ланч? а полдник? А ужин?» Как и в фильме, мой Арагорн не стал заморачиваться об обеде, а просто выдал мне шоколадку. Потом начались виноградники, земля стала оранжевая, и мы вошли в кипарисовую аллею. Это была дорога к монастырю. Справа вдалеке стояла маленькая, разрушенная церковь, которая так и манила Лешку подойти. Но трезво рассчитав свои силы и расстояние до церкви, мы удержались. Огромный монастырь стоял в стороне от дороги, и пройти к нему было нельзя. Уж не знаю, почему на сайтах фотографии показывали, как люди ходят по аллейкам, но на воротах висел недвусмысленный плакат: «вы не можете зайти, уважайте наше уединение». «Это потому что монастырь женский», — сказал Лешка, «В мужские всегда можно заходить». Мы сфотографировали издалека собор, виноградники и пошли к акведуку, который перекинулся через дорогу гигантскими арками. Везде были системы сбора и слива воды, стоит колоссального труда ухаживать за виноградниками и мандариновыми садами на такой высоте. Монастырь был XIII века, и мы стали размышлять о Фоме Аквинском и о путешествиях на осликах между монастырями.

Церковь вдалеке

Тсссссс

Акведук

После монастыря асфальт закончился окончательно и нас окружили горы. Стало влажно, внизу в расщелине шумела речка, зелень стала насыщенной, дорога стала забирать наверх, а слева выросла гора со множеством пещер. Возможно, я зря отказалась идти туда. Тогда бы мы полазали по пещерам и вернулись в Бетеру, потому что уже бы стемнело… Но мы отложили пещеры до следующего раза и начали карабкаться наверх к перевалу. Справа вниз спускалась дорога к странной большой вилле. Уж не знаю, что там и что там. Можно ли туда подъехать на машине, и нужно ли.

Вилла

Остановившись наверху, мы оглянулись назад. Между горами светилось море и Испания. Красиво, пасмурно, ветрено. И тут я поняла, что прошли мы всего четверть, и что впереди совершенно неизвестные 30 км гор. «Ну и почему я не остановилась на прекрасном маршруте на 15 км до монастыря и обратно?» — подумалось мне. А потом, вот оно: «Они подложили сырой порох, Карл!» — закричала во мне такая несчастная, такая преданная Марта. Ведь где-то в глубине души я всегда знала, что от монастыря мы обратно не повернем, если на дороге не будет огромного шлагбаума с нарядом внутренних войск. А шлагбаума не было, значит мы все равно пошли бы, только в неизвестность, а так мы идем в Сегорбе, ну и что, что Сегорбе это за 30 км. Идем же и тропинка в телефонном навигаторе есть, и шоколадки и вода. Просто сегодня «не день сырого пороха».

Вон оттуда пришли

Продолжение будет.

Испанский дневник, первое

Парижская выставка 1937 года. Напротив павильона Нацисткой Германии с раскинувшим крылья орлом высится серп и молот в руках мускулистых советских рабочего и колхозницы. Империи грозят друг другу, а рядом в павильоне Испании на одной из стен висит картина Пабло Пикассо.

Республиканское правительство попросило его, и он откликнулся. Восемнадцать квадратных метров боли — «Герника». 1937. Россия, Германия и Италия пробуют свои силы на испанской земле. Гражданская война началась в Испании в 1936. Обнищавшая, задыхающаяся от неумной власти аристократии и церкви, Испания выбрала республиканское правительство, которое не справилось ни с нищетой, ни с бедами. Черная Испания и ее король ушли, церковь была отделена от государства и не могла уже влиять на положение в стране, но свет не победил. И тогда военные решили взять власть в свои руки. На стороне республики сражались советские романтики или прагматики, «чтоб землю в Гренаде» ну, а там уж как получится. На стороне Франко выступала Германская авиация и 40 000 итальянских солдат и офицеров. Гибли люди, рушились дома, горели рощи. Все это мы видели с Лешкой, когда шли через перевал Порта Коели — разрушенные церкви, брошенные виллы, заросшие оливковые сады.

В 1936 году днем, 26 апреля самолеты Люфтвафе сбросили сорок тонн бомб на город Басков — Гернику. В Гернике были военные заводы, стратегический мост и солдаты республиканской армии, и логично предположить, что удар должен был уничтожить только их, но к вечеру город превратился в руины, а местные жители обезумели от горя и страха.

«Герника» висит в музее Королевы Софии. К ней долго идешь по каменным коридорам бывшего госпиталя, огромные окна, внутренний дворик, тянутся палаты, в которых уже нет больных, только картины — Сальвадор Дали, еще понятный, читаемый, светлый. Пикассо. Черная Испания Гутьерреса Солана. Начинает подступать тревога. Женщины в белых платьях уступают место хронике Гражданской войны, плакатам, смуглым лицам солдат, женщинам, тянущим за руку детей в безопасное место. А потом мы наткнулись на искаженное слезами женское лицо — ужасное, уродливое. Я не помнила его на картине, которую видела в репродукции, но оно точно было из Герники, для «Гернике».

После эскизов сама картина выглядит бережной. Как будто Пикассо решил убрал страсть и ужас, а оставил только горе. Черное и белое — растерзанная лошадь, бык, почему-то узнаваемое из фильма Медема лицо мужчины, плачущая женщина не так уродлива. И хочется скрыться от страшного света электрической лампочки в черном уголке этой картины, чтобы не видеть страданий. Почему-то именно в Испании всегда знаешь, что с небес упал именно ангел света…

На весенней выставке в Париже картину не заметили.


павильон Испании, 1937

Корбюзье писал, что«„Герника“ видела в основном спины посетителей». Пикассо как та Кассандра прокричал в пустоту. Европа не поверила, не захотела заметить. Слишком красив был орел, слишком страшны рабочий и колхозница. Один город в Испании ничего не значил. А через несколько лет вся Европа превратилась в Гернику. И мир рассыпался на фрагменты. Реальность перестала быть целой, только фрагменты, выхваченные из света и тьмы. Любая целостность врала и была просто пропагандой. И только спустя много лет смогла появится линия.

Я не знаю, что думал о Гернике Франко. Картина долгие годы хранилась в Америке, но Испания во Второй мировой войне не участвовала. Франко послал на войну только «Голубую дивизию» — 18 693 человек, избавившись от особо рьяных вояк. Всего испанцев, прошедших через дивизию было около 40 тысяч человек. А Гитлеру точнее его послу Дикхофу, Франко сказал, что «такая осторожная политика отвечает не только интересам Испании, но и интересам Германии. Нейтральная Испания, поставляющая Германии вольфрам и другие продукты, в настоящее время нужнее Германии, чем вовлечённая в войну». И может быть, он и не пустил Вальтера Бельямина, но евреев Испания прятала, и приют солдатам давала всем.

А мы решили разобраться во всем этом. На этот раз Испания решила показать нам не только сокровища Веласкеса и Гойи, но и начала объяснять что-то про совсем недалекое прошлое. Да и на Франко мы взглянули по-другому.

Курочка Ряба на старый лад

Добралась до Шкловского. Я хотела почитать, как сделан Дон Кихот, но он в книге «Теория прозы» начинается только на странице 90, а по дороге я, конечно, зачиталась всем остальным и уже не могла оторваться. И нашла сказку про Курочку Рябу, которая всегда вызывала во мне бурю недоготования своей бессмысленностью. Что за бил-не разбил, что за курочка, которая взялась яйца нести золотые. А вот тут совсем другая версия, и смысл другой. Почему для нас советская цензура выбрала именно про золотые яйца?

Курка-рабушка

Быв сабе дедка, была сабе бабка. Была у них курка-рабушка; панясла яец повян коробец. Дед бив, бив – не разбив: баба била, била – не разбила. Мышка бегла, хвостиком мотнула и разбила… Дед плача, баба плача, курочка кудакча, вороты скрипять, трески летять, собаки брешать, гуси кричать, люди гомонять, иде вовк: «Дедка, чаго вы плачетя?» – «Як же нам не плакать, жили сабе мы з бабкой, была у нас курка-рабушка, нанясла яец повян коробец. Я бив, бив – не разбив, баба била, била – не разбила, мышка бегла, хвостиком мотнула и разбила… Дед плача. Курочка кудакча, вороты скрипять, трески летять, собаки брешать, гуси кричать, люди гомонять». И вовк завыв. Иде мядьведь: «Чаво ты, вовче, выешь?» – «Як же мне ня выть: быв себе дедка, была сабе бабка; была у них курка-рабушка, нанясла яец повян коробец. Дед бив, бив – не разбив, баба била, била – не разбила, мышка бегла, хвостиком мотнула и разбила… Дед плача, курочка кудакча, вороты скрипять, трески летять, собаки брешать, гуси кричать, люди гомонять, и я, вовк, выю…» И мядьведь заров. Иде лось: «Чаво ты, мядьведь, равешь?» – «А як жа мне не ровть: быв сабе дедка. была сабе бабка, была у них курка-рабушка, нанясла яец повян коробец. Дед бив, бив – не разбив, баба била, била – не разбила, мышка бегла, хвостиком мотнула и разбила. Дед плача, баба плача, курочка кудакча, вороты скрипять, трески летять, собаки брешать, гуси кричать, люди гомонять, вовк завыв, – и я, мядьведь, варов». И лось роги поскидав…»
Далее идет спрос поповой челядки, разбивающей с горя ведра, потом дьяка, разрывающего книги, наконец, поп сжигает с горя церковь…

Шерлок, опять Шерлок

Пока не забыла. Вот, что я еще заметила в сериале Шерлок. Помните, когда впервые появляется Редберд? В Собаке Баскервилей. Недавно начала пересматривать, а там собака, которую встречает мальчик, бегущий с болота. И тут начинается путаница. Собака Баскервилей в сериале — это не реальная собака, это то, чем мальчик замещает воспоминание об утраченном отце. Это ключик к тайне Шерлока. Так же как и Гарри, Шерлок замещает потерянного человека — собакой, возможно, не без помощи Майкрофта, который долгие годы скрывает эту тайну, и не дает прорваться боли, не дает превратить это в преследующий кошмар. Редберд — «собака Баскервилей» для Шерлока Холмса.
И второе — игра. В каждой третьей серии Мориарти придумывает для Шерлока игру, чтобы не скучать самому и не дать скучать Шерлоку. В первом сезоне все заканчивается в бассейне, где чуть не взрывается Ватсон, во втором сезоне Мориарти опять устраивает квест, и они доигрываются до смерти, а весь третий сезон Шерлок скучает по Мориарти, но там им не дает скучать Мери, и Шерлок встречается с Мориарти только в коме. Третья серия без игры с Мориарти заканчивается словами — «скучали по мне?» — да, конечно, скучали. И вот подарок — мы опять видим игру Шерлока и Мориарти, пусть Мориарти — это только картинка в телевизоре, а играет Эвер. Эвер прекрасно справляется, и мы не разочарованы — придумали они это вместе с Мориарти, причем за пять минут. Шерлок оказывается правд, Мориарти не мог уйти и не оставить ему игры, он и оставил.