Здравствуйте, я китаец

Обратно мы уезжали вдвоем. Я перепутала время отправления, поэтому пришлось бежать, но мы успели и шли к нашим местам по составу. Восьмой вагон был полон китайцами, ехавшими из Петербурга покорять Москву. Мы уселись за наш столик, напротив спал парень в темных очках. Через пятнадцать минут после отправления на кресло напротив меня плюхнулся молодой человек. «Здравствуйте, я китаец,» — сходу брякнул он и закатился заливистым смехом. Сосед даже проснулся. «Здравствуйте, мы — русские», — заявила я. Отсмеявшись, китаец решил продолжить знакомство, и мы поняли, что скучно нам не будет: «Меня зовут Володя, лучше — Вовочка!» — «Может, уж сразу Владимир Владимирович?» — парировал парень в темных очках. Тут к нам подошла проводница, потому что мы ухохатывались, а громче всех наш новый знакомый китаец. От проводницы мы узнали, что парня в очках зовут Эдуард Максимович, а Вовочка сказал, что у него там целая группа китайцев в восьмом вагоне, и что они никто ни капельки не понимают по-русски, а он вот тут сидит, потому что тут его место, ему тут весело, и рядом его старший брат (это он опешевшего от привалившего счастья Эдуарда Максимовича имел в виду). На этом Вовочка не остановился и, обведя рукой всех нас, сказал: «Это все моя большая семья». Проводница сначала растерялась, потом увидела, что мы просто киснем от смеха, заявила, что надо вести себя потише и ушла. Вовочка решил поиметь каплю совести и сбегал к своим. Вернулся он через пять минут с рюкзаком, сказал, что тут его место и к своим он не пойдет, а когда узнал, что проводницам не надо платить чаевых, пришел в такой неописуемый восторг, что решил больше в восьмой вагон не ходить, а остаться здесь, «в вагоне первого класса со своим старшим братом, со своей дружной семьей». Заснял все это на камеру в телефоне и продолжил нас смешить. В это время Эдик (Эдуард Михайлович решил все-таки быть Эдиком) заснул опять, и Вова немного угомонился, но ненадолго.
Если коротко, то за время путешествия мы узнали, что у него есть дочка, три года. Русских детей он считает куколками и очень красивыми. Сам он приехал в Петербург работать, а семья живет в Китае. Мы и про язык поговорили, и про семью, и про Российскую историю. Китайцам задурили мозг похлеще нашего, и русский язык он учил по фильмам «Ленин в октябре» и «Ленин в 1918 году», был уверен, что во время штурма Зимнего полегло немало народа, «так в китайской книге написано». Под конец нам удалось узнать его китайское имя — Хоа Фын — стань горой. Оказывается, наши русские учительницы, работающие в Китае, советуют своим китайским студентам, которые едут работать в Россию, брать русские имена и щедро раздают наивным китайцам на выбор карточки с именами. Так Хоа Фын стал Володей, а его одногруппники — Дмитрием, Борисом и так далее. Наш Вовочка специально выбрал себе имя ныне здравствующего президента и радуется этому, как ребенок.
Проходящим мимо проводницам он бойко заявлял: «Здравствуйте, я Вовочка, я люблю Россию!» Именно с восклицательным знаком. Россию он и правда, похоже, любит, но считает ее «старшим братом Китая». Уверяет, что все русские веселые. «Будете в Питере, приходите ко мне пить водку,» — заявил он. Эдик подавился чаем и поинтересовался будет ли сам Вовочка пить водку, на что тот ответил очередным взрывом заливистого смеха. Мы так поняли, что пить он не будет, и Эдик допил чай спокойно.
Потом ему предоставился случай стать сенсеем. Оказалось, что милая русская учительница не научила Вовочку слову — кипяток. А кипяток Вове принесла проводница, чтобы он в нем чай заварил. Эдику торжественно вручили синюю тетрадку, в которой он написал печатными буквами слово «кипяток», потом Володя напротив начирикал свои иероглифы. Будет зубрить. Он все слова русские зубрил. И на самом деле неплохо говорит.
«А вы правда русские?» — удивляется Вовочка. «Вот он похож на русского (показывает на Эдика), а вы все какие-то европейские».
«А вы какого роста?» — спрашивает он у парня за соседним столом. «Такой большой.»
«Я Японию не люблю, я Россию люблю». — «А чего так?» — удивляется Эдик. — «Конкуренты твои что ли?» — «Конкуренты… Сложное для меня слово».
«Так хочу Кремль посмотреть, так хочу, но не получится,» — пригорюнился Вовочка. — «Через два часа обратно в Питер ехать. Я у начальника просил, чтобы Кремль посмотреть, но…» дальше последовало хихиканье в кулак и я не поняла, почему вредный начальник лишил Вовочку удовольствия лицезреть Кремль. Хотя тогда же ему пришлось бы ночевку оплачивать, а так он типа курьера — группу отвез, группу привез. «Ничего, в другой раз посмотрите, — успокаиваю я. — А пока можно и на Казанский вокзал посмотреть. Тоже красиво». («Все говорят: Кремль, Кремль. Ото всех я слышал про него, а сам ни разу не видел…» проносятся у меня в голове слова Венечки Ерофеева). Вовочка в это время звонит отцу своего русского друга и договаривается с ним встретится на вокзале. «Будем сидеть водку пить», — смеется он. («О, тщета! О, эфемерность! О, самое бессильное и позорное время в жизни моего народа – время от рассвета до открытия магазинов! Сколько лишних седин оно вплело во всех нас, в бездомных и тоскующих шатенов. Иди, Веничка, иди», — продолжается в голове цитата.)
Напоследок Вовочка фотографируется в обнимку с Эдиком, записывает его номер телефона, берет вотсап у Лешки и снимает меня на камеру со словами: «Вот красивая русская девучка».

Питер

Приехали из Питера. Ксения с Танькой остались до понедельника — смотреть мосты ночью, а мы с Лешкой приехали мерзнуть в Москву. Питер порадовал солнечной погодой. Наверное, старался для Таньки, которая была в Питере в первый раз и сразу такая удача. И солнышко, и факелы на ростральных колонах, и в чижика она попала. Я подозреваю, потому что не загадала желания, а попала бескорыстно. После первого попадания все монетки улетали в воду, и мы уже начали переживать, что сейчас пойдут в ход бумажки. А что? Сложил сто рублей самолетиком и в чижика. Жили мы через Фонтанку от Летнего сада и совсем рядом с Академией художеств им.Штиглица. На день города там устроили вернисаж и дефиле исторических костюмов. Я наконец-то попробовала жареную корюшку — очень вкусно, особенно с салатом из огурцов и сметаны. 

Наверное, только в этот раз я смогла сформулировать, чем так любим Питер. Идешь по улице и смотришь на дома на противоположной стороне, и взгляд не цепляется ни за стеклопакеты, ни за вдруг построенную стекляшку — дом плавно перетекает в другой дом, такой же спокойный, такой же своевременный, а в окнах отражаются другие дома, такие же спокойные и неиспорченные. И от такой прогулки тоже успокаиваешься. Это как на машине времени перелететь в Москву до всех этих Генпланов и реноваций. А если случился перекресток, так и другие улицы видишь совершенно неиспорченными. 

Расстроил только Летний сад, в который я боялась заходить после его реконструкции. И правильно боялась. Ахматова там больше не живет, да и непонятно кто там вообще может быть кроме толп туристов, которые норовят упасть в фонтаны. Все это напоминает толпу в лабиринте из фильма «Трое в лодке не считая собаки».

И пластмассовые статуи смотрят пустыми глазами. Конечно, они не помнят ни молодой Ахматовой, ни молодого Гумилева, я уже молчу про Евгения Онегина. Они даже меня в детстве не помнят. 

Так что приходите в Летний сад, постойте у гранитной вазы, посмотрите на лебедя и бегите назад. Или можно зайти с другой стороны за «лучшую в мире ограду» и посмотрите сквозь нее на Неву. Она помнит и вас, и Ахматову, и Пушкина, а потом выходите обратно на набережную, тот Летний сад навсегда останется в вашей душе, а этот новый пусть немного постареет, покроется патиной, может тогда вернутся в него распуганные реконструкцией тени прошлого.

Марсово поле тоже выглядит по-другому, но по-другому по-другому. Около вечного огня чувствуешь, что стоишь на обломках древнего египетского храма: вокруг гранит, на граните письмена, ели охраняют чей-то покой, но память уже не так свежа, а святыня перестала быть святой. К воинам, жертвам, освободителям, вдохновителям уже не чувствуешь благодарности.    Хочется, чтобы не было этой революции, войны. Экскурсоводы, которые так бойко рассказывали раньше о городе трех революций, о деле Ленина, о свергнутых оковах самодержавия, теперь обходят Марсово поле стороной, оставив его бегунам и владельцам собак. А поле поменялось с Летним садом и теперь отдыхает. На траве загорает молодежь, под сиренью сидят питерские бабушки. Ну и еще новость — броневик, с которого вроде как вещал Ленин, и который так же как и Марсово поле утратил свою сакральность, увезли винеизвесном направлении. А на его место поставили памятник Александру III. 

Стивен и Пер Гюнт

Разговор Стивена с матерью напоминает другой разговор: сын спорит с матерью, они ругаются, но любят друг друга, они близки, они родные: это Пер Гюнт и его мать Осе. Мы видим их сразу, как только начинается пьеса Ибсена. «Пер Гюнт крепко сложенный парень лет двадцати, спускается по тропке. Мать его, Осе, маленькая и сухонькая, спешит за ним. Она сердита и бранит сына». Мать Стивена не бранится, но о их близости мы можем догадаться, потому что именно ей Стивен решается прочитать свой доклад. Ректор и Маккоен получают только рукопись, мать же становится настоящей слушательницей. Как в детстве мать готова считать до десяти пока сын ныряет в ванночке с утятами, так и здесь только мать способна понять своего сына, выслушать то, что возможно не поймет в силу своего образования. Но ее Стивен не боится, не боится встретить непонимание, отвержение, он стоит с ней лицом к лицу.

«Конечно, Стивен, если тебя только не смущает, что я тут глажу…»

И дальше «…когда он закончил, она сказала, что написано очень красиво, но отдельные вещи она не смогла уловить…» Осе более конкретна: «Врешь ты, Пер!»

Не морочь старуху мать,
Все равно ведь не поверю,
Значит, нечего и врать,
Будто задал трепку зверю!
Где же встретил ты оленя?

Вот он тот прекрасный олень – образ красоты, образ художника, творца, эгоиста. Олень – это сам Стивен, или его красивая идея. Образ оленя мы помним из эссе «Портрет художника», у Эльманна: «Джойс должен был знать это высказывание Гете, которое любил цитировать Йетс: «Ирландец всегда выглядит так, как будто стая гончих тащит вниз какого-то благородного оленя».

Разговор Стивена с матерью не повторяет в точности страстный спор Пера с Осе, но какие-то темы совпадают.

На недоверие матери юноши реагируют одинаково. Пер Гюнт добавляет подробностей про оленя:

Тут копыта заскрипели,
Я дыханье затаил
И гляжу — рога ветвятся.
Стал к нему я пробираться
И оленя, право слово,
Увидал в кустах такого,
Что в округе с юных дней
Не видала ты стройней.

Осе

Где уж!

Пер Гюнт

Я курок спустил,
Зверь упал. И, выиграв схватку,
Я — к нему, что было сил,
На него спешу забраться;
За ухо его хватаю,
Нож готовясь негодяю
Ткнуть, не дрогнув, под лопатку, —
Как начнет он заливаться
Да как ринется, проклятый,
Как швырнет меня назад!
Выпал нож, в руке зажатый,
И немедля был подмят
Я оленьими рогами, —
В клещи, стало быть, попал! —
И наверх он поскакал
Сумасшедшими прыжками.

Осе
(невольно)

Господи!

Стивен же на предложение прочитать доклад еще раз «прочел снова и потом дал себе волю, пустившись в длинно изложение своих теорий, приперченное множество грубовато-выразительных примеров, с которыми, он надеялся, до нее лучше дойдет».

Целый ад пустился в пляс!
Право, спятить мы могли бы.

Осе
(едва держась на ногах)

Бог спаси!

(Пер продолжает.)
Здесь пустыня ледяная,
А внизу-то бездна ждет!
И, смятеньем обуяны,
Мы несемся сквозь туманы,
Рассекаем птичьи стайки —
И шарахаются чайки.
Не сдержать никак полета,
Вдруг внизу блеснуло что-то —
Брюхом кверху зверь плывет.
Это наше отраженье
В озере пришло в движенье:
Совершая воспаренье,
Прямо к нам неслись они —
Ведь у нас-то шло паденье!

И так же как Осе, мать Стивена уже согласна и просит продолжения: Осе (чуть не задыхаясь): Пер! Скорее! Не тяни!

Мама же Стивена просит его дать ей почитать Ибсена. Для ирландки это очень смелый поступок. Ибсена почти никто не знает, и читать не хочет. Это видно из слов критиков, которые будут звучать на чтении доклада. Но мать Стивена прочитала не только «Кукольный дом», но и «Привидения», и «Дикую утку».

Обе матери решились «сочетать осторожную материнскую заботливость с проявлением интереса, который не мог быть уличен в притворности и в первую очередь предназначался как комплимент». Это ли не признак хорошей матери?

Как же не свернул ты шею?
Как не покалечил ног?
Голова-то как цела?
Божья воля, разумею,
Сына моего спасла.
А до рваной что одежи,
Где о ней и думать, боже,
В толк-то взяв, что в скачке этой
И пропасть сыночек мог.

Мать Пера провести сложнее:

Ну и мастер же ты врать!
Этаких на свете мало!
Сказкой стал морочить мать!
Да как в девках я жила,
В двадцать лет, ее слыхала —
Это Гудбранда дела,
Не твои!..

А вот для матери Стивена наоборот «было облегчением узнать, что за эксцессами новоявленного культа стоял признанный священный авторитет». Ура Фоме Аквинскому!

Осе
(в сердцах)

Ложь чужую тащат снова,
К ней приладив бахрому,
Чтоб не виден никому
Был скелет вранья былого.
И сыночек норовит
Лжи придать нарядный вид.
Вот ты по каким причинам
О полете плел орлином,
Страхов тут нагородил,
Что уж я была без сил.
Так не сразу и поймешь,
Что твои рассказы — ложь!

Доклад Стивена вовсе не беллетристика, поэтому во лжи его обличать не приходится, хотя и он, как и Пер, говорит о красоте, и «безмерным почетом окружает «прекрасно». Мать это «было удивительно увидеть».

Она, как и Осе вспоминает о своей жизни до замужества: «До того как я вышла замуж за отца, я очень много читала. И я интересовалась всеми новыми пьесами».

Из богатства даже малость
Нам от деда не досталось.
Был у деда — помни, внук! —
Полный золота сундук,
Да отец твой — знай, сынок! —
Тратил деньги, как песок.
Выйти в знать имел в предмете,
Ездил в золотой карете,
Только денежки пропали
Той порой, как пировали, —
Всякий сброд винище хлопал,
А потом — стаканом об пол.

«Видишь ли, Стивен, твой отец не такой, как ты, его эти вещи не интересуют… Он мне рассказывал, как он в молодости пропадал на псовой охоте все время, занимался греблей на Ли.» А из биографии Джойса мы знаем, что его отец уж точно «тратил деньги как песок», так что детям не нашлось средств на приличное образование. Помог случай.

Матери заводят разговор о судьбе сыновей, что он них ждут.

Вот и матери-то хворой
Мог бы все же помогать
В работенке хоть которой, —
И хозяйство сбережешь.
(Продолжая плакать.)
Ох, не стал мне сын опорой!
Ты бездельничать хорош,
На печи лежать любитель
Да еще в золе возиться.
Не сыскать у нас девицы,
Чтобы зря ты не обидел.
Надо мной смеется всякий —
Нет денька, чтоб ты без драки.

«Ему (отцу) хочется, чтобы ты сам себе проложил дорогу, продвинулся бы в жизни. Вот в чем его амбиция».

Пер Гюнт (отходя): Отвяжись!

Стивен: «Меня тошнит частенько от такой жизни, по мне она уродлива и труслива».

Стивен не говорит этого, но думаю, что он так же как Пер Гюнт, хочет успокоить мать.

Хочу я, чтоб
Ты повсюду, дорогая,
Знала от людей почет,
И тебя, поверь, он ждет
От всего родного края.
Лишь немного погоди, —
Будет слава впереди.

Стивен дарит матери Ибсена, как Пер Гюнт дарит ей свои сказки про оленя, про кузнеца… Из «Улисса» мы помним, что мать Стивена умерла, и что он был рядом с ней. У нас еще будет возможность сравнить их прощание, ведь мать Пера тоже умирает у него на руках.