Испанский дневник, первое

Парижская выставка 1937 года. Напротив павильона Нацисткой Германии с раскинувшим крылья орлом высится серп и молот в руках мускулистых советских рабочего и колхозницы. Империи грозят друг другу, а рядом в павильоне Испании на одной из стен висит картина Пабло Пикассо.

Республиканское правительство попросило его, и он откликнулся. Восемнадцать квадратных метров боли — «Герника». 1937. Россия, Германия и Италия пробуют свои силы на испанской земле. Гражданская война началась в Испании в 1936. Обнищавшая, задыхающаяся от неумной власти аристократии и церкви, Испания выбрала республиканское правительство, которое не справилось ни с нищетой, ни с бедами. Черная Испания и ее король ушли, церковь была отделена от государства и не могла уже влиять на положение в стране, но свет не победил. И тогда военные решили взять власть в свои руки. На стороне республики сражались советские романтики или прагматики, «чтоб землю в Гренаде» ну, а там уж как получится. На стороне Франко выступала Германская авиация и 40 000 итальянских солдат и офицеров. Гибли люди, рушились дома, горели рощи. Все это мы видели с Лешкой, когда шли через перевал Порта Коели — разрушенные церкви, брошенные виллы, заросшие оливковые сады.

В 1936 году днем, 26 апреля самолеты Люфтвафе сбросили сорок тонн бомб на город Басков — Гернику. В Гернике были военные заводы, стратегический мост и солдаты республиканской армии, и логично предположить, что удар должен был уничтожить только их, но к вечеру город превратился в руины, а местные жители обезумели от горя и страха.

«Герника» висит в музее Королевы Софии. К ней долго идешь по каменным коридорам бывшего госпиталя, огромные окна, внутренний дворик, тянутся палаты, в которых уже нет больных, только картины — Сальвадор Дали, еще понятный, читаемый, светлый. Пикассо. Черная Испания Гутьерреса Солана. Начинает подступать тревога. Женщины в белых платьях уступают место хронике Гражданской войны, плакатам, смуглым лицам солдат, женщинам, тянущим за руку детей в безопасное место. А потом мы наткнулись на искаженное слезами женское лицо — ужасное, уродливое. Я не помнила его на картине, которую видела в репродукции, но оно точно было из Герники, для «Гернике».

После эскизов сама картина выглядит бережной. Как будто Пикассо решил убрал страсть и ужас, а оставил только горе. Черное и белое — растерзанная лошадь, бык, почему-то узнаваемое из фильма Медема лицо мужчины, плачущая женщина не так уродлива. И хочется скрыться от страшного света электрической лампочки в черном уголке этой картины, чтобы не видеть страданий. Почему-то именно в Испании всегда знаешь, что с небес упал именно ангел света…

На весенней выставке в Париже картину не заметили.


павильон Испании, 1937

Корбюзье писал, что«„Герника“ видела в основном спины посетителей». Пикассо как та Кассандра прокричал в пустоту. Европа не поверила, не захотела заметить. Слишком красив был орел, слишком страшны рабочий и колхозница. Один город в Испании ничего не значил. А через несколько лет вся Европа превратилась в Гернику. И мир рассыпался на фрагменты. Реальность перестала быть целой, только фрагменты, выхваченные из света и тьмы. Любая целостность врала и была просто пропагандой. И только спустя много лет смогла появится линия.

Я не знаю, что думал о Гернике Франко. Картина долгие годы хранилась в Америке, но Испания во Второй мировой войне не участвовала. Франко послал на войну только «Голубую дивизию» — 18 693 человек, избавившись от особо рьяных вояк. Всего испанцев, прошедших через дивизию было около 40 тысяч человек. А Гитлеру точнее его послу Дикхофу, Франко сказал, что «такая осторожная политика отвечает не только интересам Испании, но и интересам Германии. Нейтральная Испания, поставляющая Германии вольфрам и другие продукты, в настоящее время нужнее Германии, чем вовлечённая в войну». И может быть, он и не пустил Вальтера Бельямина, но евреев Испания прятала, и приют солдатам давала всем.

А мы решили разобраться во всем этом. На этот раз Испания решила показать нам не только сокровища Веласкеса и Гойи, но и начала объяснять что-то про совсем недалекое прошлое. Да и на Франко мы взглянули по-другому.