Мадрид

Леха, наверное, скучает по Испании больше, чем я. Приятно, когда тебя называют кабальеро. При чем в самом обыденном смысле. Не то, что это устаревшее слово, к которому прибегают с иронией. Нет. Мы приходим сдать в багаж в камеру хранения на вокзале, и Лешка проходит мимо рамок, не снимая куртки. Дальше ему вслед летит фраза «Кабальеро! И трам-пам-пам, типа оставьте Вашу шпагу, плащ и шпоры на ленте конвеера». Я уже увидела, как мы выходим из здания вокзала и нас ожидает экипаж, с запряженными вороными жеребцами.
А еще Испания бегает. В парках, на улицах, на бульварах. В воскресенье мы вышли позавтракать и обнаружили по нашей улице Веласкеса бежит марафон. Пришлось плестись до улицы Гойи, потому что к кафе напротив было не перейти.

Утром мы ходили на рынок Растро. Знаменитый мадридский блошиный рынок, описанный во многих испанских книгах, а главное, у нашего любимого А.Переса-Реверте.

Под насмешливым взглядом Сесара Хулия выбрала себе деревянную расписную тарелку, украшенную грубовато намалеванным, пожелтевшим от времени сельским пейзажем: телега, запряженная волами, на окаймленной деревьями дороге.

— Но ты же не собираешься покупать это, дражайшая моя, — чуть ли не по слогам выговорил антиквар, тщательно модулируя неодобрительную интонацию. — Это недостойно тебя… Что? Ты даже не торгуешься?

Хулия открыла висевшую на плече сумочку и достала кошелек, не обращая внимания на протесты Сесара.

— Не понимаю, что тебе не нравится, — сказала она, пока ей заворачивали покупку в страницы какого-то иллюстрированного журнала. — В любом случае, ты мог бы сделать красивый жест и подарить ее мне… Когда я была маленькой, ты покупал мне все, что мне хотелось.

— Когда ты была маленькой, я слишком баловал тебя. А кроме того, я не собираюсь платить за столь вульгарные вещи.

— Ты просто стал скупердяем. С возрастом.

— Умолкни, змея. — Поля шляпы закрыли лицо антиквара, когда он наклонил голову, чтобы закурить, у витрины магазинчика, где были выставлены пыльные куклы разных эпох. — Ни слова больше, или я вычеркну тебя из моего завещания.

У нас разыгралась примерно та же сценка, но мы ушли ни с чем. Был обед и хотелось есть, и мы еще не наигрались в прошлогодние покупки из Афинского Тисеума. За несколько дней жизни в квартале блошиного рынка учишься находить среди гор барахла стоящие вещи. С наскока такого не получается. Старые вещи суеты не терпят.

Зато теперь у меня есть любимая улица — улица Толедо, которая вытекает из квадрата площади Майор и спускается вниз в Латинский квартал, звенящий детскими голосами, с маленькими кафешками и разноцветными домиками. Улица, на которой самые изящные балконы, и которая похожа на множество таких же улиц, и все же отличается от них.

Второй день в Прадо подарил нам Гойю. Маха, и правда, чудесная. Очень испанская. Лешка обнаруживает, что она написана в том же году, когда его прапрадед или дальше закончил семинарию и получил нашу фамилию. Маленькая женщина лежит, закинув руки за голову и смотрит на художника. Ее не назовешь счастливой, взгляд умный и печальный, и она позирует художнику, потому что захотела.

До поезда в Валенсию остается час и мы гуляем по Ботаническому саду.

Мадрид без картинок

Не из одной поездки нельзя вернуться не изменившимся. Каждый раз мы что-то приобретаем, что-то теряем. Теряем в основном иллюзии, находим реальную жизнь. Мы приезжаем в город в надежде, что к нашему приезду местные жители приготовились и дадут нам представление о своем житье-бытье, а они в это время просто живут, и им забыли сообщить, что мы приехали специально на них посмотреть. Они не собираются показывать нам представление, но согласны, что мы поживем рядом. Конечно, это случается еще и по тому, что мы обычно отказываемся от обзорных двухэтажных автобусов и в музее заходим по необходимости и нехотя, на японских туристов можно посмотреть и дома на Красной площади, а кроме них больше ничего и не увидишь, это как в муравейнике пытаться разглядеть особенности кладки еловых иголок.
Мадрид встретил нас шумом и сутолокой. Как и все столицы, Мадрид спешит. От Москвы его отличает только классическая музыка, которая звучит везде. В переходах метро, на маленьких площадях, из окон кафе и таверн. Вы не услышите бардов или попсу, это будет ария или что-то из Вивальди.
На английском город почти не говорит, все книги на испанском, все вывески, в кафе и баре вам готовы двадцать раз повторить названия блюд и объяснить, что это, но в колонке меню, где вы ожидаете увидеть привычные английские названия продуктов, будут написаны те же испанские слова, только немного в измененном виде. Благо, что такое паэлья понимают все и на всех языках она одинаково вкусная.
Оказалось, что жаркое из телячьего желудка тоже очень сытное и здоровое блюдо. Правда, мужское. Я всячески за паэлью, круассаны, и хамон! (jamon он или там ham)
Ожидаемой огромной очереди в Прадо не оказалось, поэтому мы пошли туда и бродили среди знакомых с детства картин, просто уточняя их размеры и оттенки. Дюрер, Босх, Брейгель, Веласкес. Все, прочитанное у Элиаса в «Процессе цивилизации» оживало перед глазами: сборщики налогов в красных шапках, парадные портреты Филиппов и Карлов. Гениальная кисть Веласкеса донесла до нас те чувства, которые Элиас описывает на страницах своих исследований. Внимательные, цепкие глаза придворных интриганов, улавливающие любое изменение при дворе, ничего внутри, пустота, но полная сосредоточенность на окружающем. Маленькая инфанта, девочка, родившаяся в роскоши и интригах, девочка, которая одета в прекрасное платье, но лишена ласк материнских рук. Была ли у нее кормилица, которая нежно любила ее, или она росла одинокой. Глаза привыкли замечать все, руки не создали ничего.
В залах полно детей, и родители, бабушки и учителя с удовольствием останавливаются у любимых картин, рассказывая что-то.
Парочка родителей со страстью рассказывают мальчишке и девчонке о смертных грехах, изображенных Босхом на круглом столике. Мальчишка потихоньку смывается, а девочка, зажатая между папой и мамой с круглыми от ужаса глазами продолжает разглядывать картинки и слушать, как родители в оба уха втирают ей страшных шепотом страшные истории.
Мы полны живописью, и бежим на улицу по галерее Рубенса и Тинторетто.