Баальбек, Бунины, мы. 1907, 2015

Вера Николаевна и Иван Алексеевич добрались до Баальбека. Где раньше был вокзал, сказать сложно. Город с тех пор сильно вырос и разлился по равнине Бекаа: много домишек, много частных вилл с виноградниками и полями кукурузы.
Бунин написал рассказ «Храм Солнца», в котором так же как Вера Николаевна проделал путь от Бейрута до Баальбека. Интересно, что тогда и речи не шло о римских храмах. Не было храма Юпитера, не было храма Бахуса, были Большой и Малый храмы Солнца или Ваала. Может, так оно и правильнее. Вино в долине Бекаа делали еще задолго до римлян, собственно там его и начали делать, и виноградные лозы на Малом Храме говорят только о том, что Бог Вина, как бы он там не назывался, здесь тоже был.

Итак,

Текст из воспоминаний В.Н.Буниной-Муромцевой «Берегами памяти»

«Баальбек — развалины огромного храма, вернее храмов, самых древних и самых огромных из всех когда-либо созданных рукой человеческой.
Как показывает само название, они были посвящены Ваалу, богу Солнца.
За Баальбеком — пустыня, хотя земля и плодородна.
От огромного города, который на своем веку перетерпел так много и от людей и от стихии, осталось маленькое селение, а от храма — шесть исполинских колонн, которые мы по пути с вокзала в город неожиданно увидали над развалинами, вокруг которых зеленели сады.

Вдруг загремел гром. «Успеем ли добраться до отеля сухими?» — подумали мы.
Успели. Но тотчас же начался ураган с грозой и градом.
В нашей комнате балкон. После грозы мы долго не можем оторвать глаз от этих знаменитых шести колонн, которые так легко возносятся в небо, уже ясное и спокойное.
— Однако, нужно, пока еще не поздно, пойти туда, — говорит Ян.

Мы долго бродим среди этих циклопических развалин, с каким-то недоумением взираем на колонны, которые вблизи кажутся еще более исполинскими.
Подробно описывать храмы Баальбека я не буду, — слишком это трудно и сложно. Скажу одно: все время среди этих развалин я испытывала изумление и восхищение, и легенда о титанах уже не казалась мне легендой.

Мы оставались среди руин до самого заката, то есть до того времени, когда вход в них запирают. Неужели боятся, что их раскрадут?
Ян, отвоевывая лишние полчаса у нетерпеливо ожидавшего сторожа, ждавшего нашего ухода, взбирается к подножию колонн, и мы долго не можем дозваться его.

За обедом мы делимся впечатлениями. Ян восхищается тем, что он видел у колонн: сочетанием бледно-голубого неба с этими оранжево-красноватыми «поднебесными стволами», безбрежной зеленой долиной, простирающейся за ними до хребтов, тишиной, нарушаемой лишь шумом воды…

После обеда Давид Соломонович доставил нам большое удовольствие — он играл Бетховена, и играл очень хорошо. Он уже несколько лет перед этим посвятил себя Бетховену, читал о нем лекции, играл только его. Он очень любил говорить о нем, чувствовалось, что он живет им.
Вышли пройтись, полумесяц высоко стоял над развалинами и лил на них свой волшебный свет. На окраине селения мы остановились. Тут Ян неожиданно стал читать стихи. Он читал (все восточные свои стихотворения) как-то особенно, я никогда раньше, да, пожалуй, и потом не слыхала такого его чтения. Кажется, никогда в жизни не волновали меня стихи так, как в эту месячную ночь.

В стихотворении о Стамбуле Шор возмутился «кобелями», нашел это слово недостойным поэзии.
Возник короткий, дружеский спор. Ян доказывал, что нет слов поэтических и прозаических, что все зависит не от самого слова, а от сочетания его с другими, от темы. И кстати рассказал, как раз он застал Бальмонта, что-то вписывающего своим четким почерком в книжечку. Он спросил, не стихи ли он пишет? Бальмонт ответил, что он записывает «сладостные слова»: пустыня, лебедь, лилейность и так далее. Но Шору Бальмонт, по-видимому, был ближе…
Я еще была в постели, когда Ян убежал еще раз взглянуть до отъезда на Храм Солнца.
Я воспользовалась свободной минутой и написала письмо брату Мите, это был день его рождения. Сохранилось ли это письмо или погибло за эти ужасные годы?

По железной веточке мы направляемся опять к Райяку, где пересядем на поезд, идущий в Дамаск.
Вагон пуст, и мы стоим, каждый у своего окна, стараясь крепко запечатлеть в себе все эти развалины, колонны, так хорошо, по-утреннему, освещенные солнцем, в честь которого они и были воздвигнуты. Потом, когда они скрылись, мы смотрим на мирную долину, на полосатые гряды Ливанских и Антиливанских гор.
В Райяке приходится ждать поезда довольно долго, но почему-то даже и это весело.
За завтраком на вокзале мое внимание привлекают два француза. Один — очень красивый блондин. Оба отлично одеты. Кто они? Куда едут?
Дамасский поезд идет сначала по той же долине, над которой царствует Гермон.
Поезда здесь не спешат. В вагоне мы опять с туземцами. Есть и белые чалмы, и красные фески, и закутанные женщины».

Я думаю, Вера Николаевна не обиделась за наши иллюстрации. Скорее всего, они остановились в том же отеле, и провели прекрасную ночь, болтая, слушая музыку и стрекот цикад.

Возможно, она даже смотрелась в зеркальные створки того же шкафа…

А это ссылка на рассказ Бунина «Храм Солнца» я уж не стану его иллюстрировать, он прекрасен, и наполнен переживаниями, открытиями, любовью.

http://iknigi.net/avtor-ivan-bunin/29115-hram-solnca-ivan-bunin/read/page-1.html

И лешкина фотка — закат

Ливан, Бунины, 1907

10 апреля 1907 года И.А.Бунин написал у себя в дневнике: «Отъезд с В(ерой) в Палестину». Вера Николаевна Бунина-Муромцева более многословна: «И вот наступил день 10 апреля 1907 года, день, когда я резко изменила свою жизнь: из оседлой превратила ее в кочевую чуть ли не на целых двадцать лет», — напишет она потом в своих воспоминаниях «Беседы с памятью». Отрывки из дневников и воспоминаний выйдут в 1980-х сборником «Устами Буниных». И странным образом в этом сборнике не будет воспоминаний о Ливане, ни о Бейруте, ни о Баальбеке, который произвел огромное впечатление на Бунина и стал предметом его рассказов и стихов.
«Беседы с памятью» никогда не издавались отдельной книгой, поэтому я раздобыла журнал «Грани», где в 1960 г. они были полностью опубликованы. Итак, Ливан для Буниных.

Это было их «свадебное» путешествие. Свадьбы не было, а путешествие было. Путешествие, о котором можно только мечтать. Греция, Египет, Палестина, пароходом, поездом, в фаэтоне. Вера Николаевна все подробно описала, Иван Алексеевич превратил впечатления я литературу.
23 апреля в Иерусалиме Бунины строят планы дальнейшего путешествия:

«Выбираем морской путь до Бейрута, а оттуда на Баальбек, Дамаск, Генисаретское озеро, Тивериаду, Назарет, Кайфу, Порт-Саид, Каир и Александрию, из Александрии же прямо в Одессу, из Одессы в Москву, а на лето в деревню».

Прекрасный план.

«Бейрут смотрит на север, а потому море у его ног печальное. Город сирийский, восточный, без всяких памятников. Европейцы, главным образом французы, — чиновники или занимаются торговлей. Сирийцы — народ красивый. Богатые живут в довольстве, но, вероятно, очень скучно.

Мы ездили по городу, выезжали за заставу: там много садов, вилл, увитых глициниями и другими цветами. За обедом пили густое палестинское красное вино.
Вечером мы распрощались со стариком Шором, прощанье было сердечное, — он очень доброжелательно относился к нам. Мы так с ним больше и не встретились. Вероятно, он уже умер. Ведь в то время ему было лет семьдесят. Мы о нем сохранили самые лучшие воспоминания как о человеке добром, мудром и религиозном.
Ян меня очень напугал: проснувшись, стал жаловаться на сердце, уверял, что умирает, ему казалось, что у него жар.
— Что делать, — говорил он печально и со страхом в глазах, — придется сейчас вместо вокзала ехать на пароход, благо он еще здесь, а то заедем Бог знает куда, и что ты станешь делать, если я расхвораюсь.

— Да ты мерил температуру? Померяй, если жар, то что же делать, как ни грустно, сядем на пароход, — сказала я.
— Хорошо, только ты все-таки попробуй мне лоб.
Пробую, — странно: сначала кажется горячий, а потом нормальный…
Через 15 минут смотрю на градусник — 35,8. Как впоследствии выяснилось, Ян всегда чувствовал себя плохо, когда ему приходилось жить у самого моря.
Половина седьмого мы сели на извозчика и отправились на вокзал.
Дорога между Бейрутом и Баальбеком красива и разнообразна: сначала море, сплошные сады, виллы в цветах, затем мы поднимаемся по змеевидной дороге, которая на некотором расстоянии делается зубчатой. Я впервые еду по железной дороге в горах и поражена великолепием открывающихся картин. Едем мы в третьем классе, — на востоке мы ездим всегда днем в третьем классе, — здесь обычно можно увидеть что-либо интересное из туземной жизни, всмотришься в лица, в нравы. Но я больше смотрю в окно. Чем выше взбирается наш поезд, тем становится все прохладнее. Море то скрывается, то снова показывается и с каждым разом делается все просторнее и безбрежнее, так же, как и небо, а Бейрут опускается все глубже и кажется все мельче и мельче.»

Бейрут, 1902 год

Нам везет меньше, мы можем передвигаться только на такси, а названия городов выспрашивать в того же таксиста, который не всегда понимает, что от него хотят.

«После Софара море пропало, мы уже в глубинах Ливана, и перед нами радостно сверкает над горной цепью какая-то новая снежная гора, вся как бы в серебряных галунах.
Перевал мы делаем около 11 часов утра. Тут уж настоящая горная свежесть, хотя высота и небольшая, всего 5000 футов над уровнем моря.
Ян чувствует себя совсем здоровым, очень весел, радуется, что не поддался утренней слабости.
После перевала — большой туннель. За ним огромная долина, на которой много распаханной земли. Теперь мы находимся между Ливаном и Антиливаном».

Туннель, наверное, разрушили в ходе войны, как собственно и всю железную дорогу. Случайно в одном из селений нам повезло увидеть старую железно-дорожную станцию и то, если бы Билл не обратил наше внимание, мы бы приняли ее за обычный дом, даже сфотографировать не успели.

«Красивый туземец, указывая рукой в окно, говорит:
— Джебель-Шейх!
Ян вскрикивает:
— Да, это Гермон! Как же это я забыл? А снег на нем как талес. Не правда ли, Давид Соломонович?
— Да, похоже, — подтверждает Шор.
— Что такое «талес»? — спрашиваю я.
— «Талес», — объясняет Шор, — это полосатый плат, которым евреи покрывают голову во время молитвы.
В Райяке пересадка на Баальбек».

Если едешь на машине, то Райяк остается в стороне. Сейчас там военный аэропорт, а поворот на Дамасское шоссе раньше, в Чтауре.

«Почва тут красноватая, в редких посевах.
— Недаром, — говорит Ян, — существуют легенды, что рай был именно здесь, — вот и та самая глина, из которой Бог вылепил Адама…
Слева закрывает горизонт цепь Ливана, испещренная белыми лентами снега, а справа возвышается Антиливан.
— Вот откуда, — говорит Ян, который все время, не отрываясь, смотрит в окно, — вот откуда все эти полосатые хламиды, талесы, полосатые мраморы в мечетях! Все отсюда!»

В другой раз рассказ Веры Николаевны с моими фотографиями ))

Ливанский дневник

5 октября

Если у вас есть балкон в Хамре, вам уже больше ничего не надо и спешить особо некуда. Можно выйти в ближайший магазинчик за лепешками и купить там дюжину яиц, а заодно пообщаться с хозяйским попугаем, который говорит на прекрасном английском. Если захочется джема или сок, то можно добежать до супермаркета на рю 56, там же на углу можно купить горячую пиццу, а потом опять вернуться на теплый балкон и пить чай в креслах.

Однако мы-таки обшарили все местные книжные, зашли к Аяду в букинист на рю Жанны дАрк, прошлись по набережной и нашли прекрасный скверик на Эмиль Эддех стрит. В Бейруте зелени почти нет, и каждая клумба или чахлый пятачок с выжженной травой и пальмой посередине обозначены на карте как оазис с живительной тенью. Но сквер на Эмиль Эддех – это особый случай. Это совсем небольшой квадрат, засаженный на французский манер эвкалиптами и еще каким-то очень приятными деревьями, подстриженными огромными шапками. Посередине сквера большой круглый пруд. Сквер огорожен, он исторический и, наверное, сохранился еще с французских времен. Там полно детей, конкурсы, велодорожка по периметру и выставка с фотографиями при входе. Я чувствую себя Алисой, которая наконец пришла в «Тот прекрасный садик», но без злой червовой королевы.

В Бейруте ни в коем случае нельзя срезать углы и сокращать дорогу. Этого город не любит. Стоит вам поторопиться, и он обязательно преградит дорогу многоуровневым хайвеем или нагромождением заборчиков, строек и пустырей, а то просто выставит ряд отелей без возможности перейти на соседнюю улицу, и тогда вы рискуете целый час обходить все эти преграды.
Зато, если вы движетесь, не торопясь, и просто приглядываете кафе, чтобы приземлиться и выпить наперсток чудовищно крепкого ливанского кофе, город готов показать вам свои сокровища. Откуда ни возьмись появляются старые виллы позапрошлого века с резными балконами и парижскими ставнями, на перекрестках возникают новомодные церкви и мечети в стиле авангард.

Конечно, вернуть старый Бейрут, который видели Бунин и Твен уже нельзя, нет и города 1960-х с трамваями и кинотеатрами. Его можно увидеть только на старых фотографиях.

Вечером в номер к нам приносят бутылку вина. Мы сами не нашли, где можно купить спиртное. Вино густое, терпкое. Встать после бокала тяжело. Мы пьем его на балконе, заедая козьим сыром и лепешками. Теплый вечер полон арабских звуков: цикады, сигналы машин, пение, вырывающиеся из открытых окон авто, уличный гул южного города, когда вечером нет нужды уходить домой в тепло.

6 октября

Особенность ливанского пляжа состоит в том, что доступ к воде получает только максимально одетая женщина. Девчонки скачут в волнах в джинсах и футболках, дамы постарше одеты в туники или платья с длинными рукавами. Я в трикотажном платье-майке по колено длинной – самая раздетая женщина на протяжении трех километров. Кабинок для переодевания здесь тоже нет, поэтому максимум на что я могу рассчитывать, это зайти в воду по колено. Вода соленая, густая и очень теплая, кажется, что ты заходишь в тарелку с супом.
Ну а Лешка здесь – единственный плавающий мужчина. Остальной народ просто купается и дальше прибоя никого не видно. Мальчишки бегают друг за другом, мужчины постарше прыгают на волнах, редко кто проплывает саженьками метров пять.

Главное же удовольствие, конечно, кальян. Ароматом кальяна пропитан соленый, теплый, морской воздух. Сидя здесь, думаешь, что это самая счастливая часть средиземноморского побережья, самая довольная. Хотя вокруг моря столько прекрасных стран, умеющих отдыхать.
На пляже развеивается еще один миф о мужчинах и женщинах Ливана. Здесь скорее мужчины ухаживают за своими дамами. Мамам, женам и дочерям достаточно просто прийти и встать около столика. Мужчина расставит кресла, сходит за кальяном, все разведет, достанет еду, всех усадит и еще несколько раз проверит, все ли в порядке.

В последний день, сидя в шезлонге уже на закате, я понимаю, что никто из местных не знает, что можно фотографироваться с солнышком на ладошке. Все с удивлением смотрят на то, как я позирую, вытянув руки, а Лешка пытается поймать картинку. Им и так хорошо, с солнышком на небе.