Парк

Когда-то в Бейруте был лес. Бейрут изначально был очень зеленым городом, сады окружали виллы, на площадях обязательно росли пальмы, были разбиты клумбы, вдоль набережной шла аллея. Сейчас от всей этой растительности остались отдельные деревья. Вдруг около нового дома стоит старая-престарая олива, за оградой разрушающейся виллы вьется плющ, растут пальмы. На окраине за Национальным музеем и ипподромом был лес. Сейчас эта территория называется Парк, и даже сам парк есть. Он за высокой оградой и его окружают солдаты.
Впервые мы видим парк, когда едем на такси в Баальбек. Сначала Хашид нам показывает роскошную виллу — дом консула Франции. «Французы от нас ушли, оставили нам мандатную систему и вот этот участок земли в несколько гектар тоже оставили за собой. Это лучшая вилла в городе и сад там большой и красивый», — рассказывает Хашид.

Конечно, вход туда закрыт. Это территория Франции. Рядом за высокой оградой зеленеет территория ипподрома. Мы туда не дошли, там тоже красиво, устраиваются ярмарки. А вот напротив — Парк. Это место у меня значится в списке «Хочу сходить» вместе с Ашрафией и Национальным музеем. «Парк закрыт для посещения», — продолжает свою экскурсию Хашид, даже не подозревая, что ставит крест на моих планах. — «Здесь раньше был лес. Ну лес не лес, а такой густой парк, но здесь бандиты обосновались в войну. И когда еврейская армия бомбила Бейрут, она весь этот лес под чистую уничтожила. Теперь его восстанавливают, посадили деревьев, но пока не вырастут, никого не пускают. В парке, действительно пусто, но деревья уже высокие, давно, наверное, посадили».

В парке мы оказываемся случайно, даже не надеясь. Нас туда отводит Марина. В один из дней они созваниваются в Лешкой и договариваются встретиться около Музея. Я в этот день собираюсь в музей Сурсок. Это частный музей, он открыт только утром. Старинная вилла в стиле мавританского модерна приспособлена для хранения коллекции современного искусства семьи Сурсок.

Добравшись до Сурсока, мы узнаем, что музей был закрыт несколько лет, и вот сегодня в пять его открывают, но сейчас вход закрыт. До встречи с Мариной еще часа два и мы слоняемся по старому Восточному Парижу — лестницы, дома на холме, закрытые дворики с фонтанами и цветами. Все замечательно пока не звонит Марина, которая ждет нас на ступеньках Национального музея, потому что Сурсок в Бейруте не любят и Музеем не называют. Нам еще портье утром говорил, что мы зря туда идем. Они даже не знали, что он закрыт был, никто не заметил. Мы несемся к Национальному музею. Внутрь идти уже некогда, он скоро закроется, в другой раз. «Я лучше вас с парк отведу», — говорит Марина. — «Я там каждое утро бегаю». На наши недоуменные взгляды она отвечает, что в парк пускают по пропуску, который можно получить в военной администрации. Дают его работникам французского посольства, врачам и инженерам. Марина — врач и может бегать по утрам в тени эвкалиптов и оливок. «Надо пользоваться тем, что местных не пускают, и они там с кальянами под каждым кустом не сидят», — заявляет Марина, как прекрасная представительница колонизаторов. Оказывается, местным вход закрыт, и бейрутцы даже устраивали демонстрацию «Парк только для блондинов» — накупили себе белокурых париков и пикетировали вход, но пока безрезультатно. Парк пустой, мы встречаем только бегунов. Марина всех знает — этот из посольства Франции, этот врач…
Оказывается, в 80-х тут и правда обосновались военные образования. Свекровь Марины — акушерка приходила сюда делать уколы пенициллина раненному военачальнику. Ее проводили под конвоем каждый день. Уж не знаю, почему ее. Может, знакомая была…
Парк небольшой, в Москве его бы назвали сквер или просто зона отдыха. Здесь есть несколько старых эвкалиптов и я набираю веточек. Марина сказала, что их можно заваривать от кашля.
Парк граничит с шиитским районом Бейрута. Туристов туда не пускают. Это зона закрытая. Конечно, не прогонят, не департируют, но мягко скажут, что не надо сюда ходить. Там часты провокации, взрывы. И даже не поймешь кто кого зачем взорвал. Сейчас район готовится к Ашуре. Точнее тогда он готовился. Это время поминовения Хусейна — внука пророка Мухамеда, дни самобичевания. На стенах черные транспаранты.
Ашура — по-арабски десять. Десятый день месяца Мухаррама — по Корану, это день сотворение Небес, Земли, ангелов, первого человека — Адама. В этот день Ковчег Ноя причалил к суше после долгих странствий по водам всемирного потопа, а пророк Муса со своими последователями спасся от войск египетского фараона, преследовавших его до вод Красного моря, родился пророк Ибрахим, а пророк Иса вознесся на небеса.
В этот день от рук врагов погиб Хусейн.
Наверное, для нас выглядит дико, но для шиитов этот день самобичевания, день крови, день скорби.
Ашура началась 23 октября, сейчас там пост.
В шиитском район мы оказываемся в Биллом, который вез нас из Батруна и заблудился. В результате мы минут сорок колесим, лавируя между бочек и черных палаток. Билл открывает окно и громко кричит адрес который нам нужен, а из соседних машин машут руками, куда нам ехать. В конце концов мы останавливаемся около поста полиции и, перегородив улицу, выспрашиваем дорогу, в это время вся улица нам сигналит, и услышать что-либо проблематично. Мы, наконец, вырываемся. Сначала Билл кричит, что узнает какой-то дом, а потом я вижу ипподром — через десять минут мы уже стоим у подъезда дома Фреи.

История одной площади, история Ливана

Решила написать про площадь Мучеников. Она, наверное, самая показательная в том смысле, что вот он старый город, вот новый, вот война. Больно смотреть на эти фотографии, сложно представить Бейрут, который потеряли ливанцы. И очень легко себе представить мужество и любовь к жизни, которая есть в этих людях.

На самом деле мы оказались на этой площади, когда пытались из Даунтауна пробраться в Ашрафию, и я даже не поняла, что это площадь. Из узкой улочки ты внезапно попадаешь на пустырь с мчащимися машинами, посередине какой-то покореженный памятник, знакомый по всем фотографиям Бейрута, но понять, как попасть к памятнику невозможно.

Чувствуешь, что вернулся в Москву, куда-нибудь на Лубянку или площадь Маяковского. Машины, машины, стройка, развязка, памятник где-то в клубах автомобильного дыма.

В другой вечер мы все-таки пробуем добраться до скульптуры, и внезапно оказываемся у огромного раскопа со сводами римского (наверное) дворца. Но огромный пустырь связывается у меня в голове с площадью Мучеников с трудом и не с первого раза.

Сначала я нашла старую фотографию в одной из книг по истории Бейрута, а потом нашла историю площади в блоге. На старых фотографиях площадь небольшая и очень уютная.

Площадь Мучеников — прямоугольное пространство в центре города Бейрут. История площади — это история Ливана, насыщенная и драматичная. Площадь всегда оказывалась в центре событий.

Площадь претерпела много изменений и сменила много имен. Сахат аль-Бурдж, Площадь Сanons, площадь Мучеников (Place des Martyrs). Площадь Бурдж напоминает о Бурдж-аль-Kachaf, Аль-Kachaf — это Башня, которая простояла здесь до 1874.
Уж не знаю, что они имели в виду под Канон — Правильная площадь или на французский манер что-то про пушки и орудия… Площадь Мучеников — это в память ливанских националистов, которые были повешены здесь во время Первой мировой войны, 6 мая 1916 года. Тогда Ливан находился под гнетом Османской империи, и вспыхнуло восстание против турок.
На открытке 1923 года площадь именуется, как площадь Мучеников. Однако старое название Canons присутствует и на открытках 1950-х. Хотя это обычное дело для арабских стран.

1890. Такой площадь видели Бунин и Марк Твен.

1930. Нынешнего памятника еще нет, зато прекрасный бассейн и монумент.


1942. Монумент — христианская и мусульманская женщины держатся за руки. Монумент убрали в 1950-х, когда устанавливали новый памятник. Через 20 лет началась гражданская война между христианами и мусульманами, а граница между Восточным и Западным Бейрутом прошла как раз по тому месту, где стоял памятник.

Ливан долгое время принадлежал Франции. Бейрут считали тогда Восточным Парижем, а ведь Ливан «Восточной Швейцарией».

В 1975 году началась гражданская война.
«Площадь Мучеников всегда была в центре города: географически, физически, социально и политически. В 1970-х годах социальная ткань города распалась, Площадь получила свою долю ненависти, пуль и смерти. Зеленая линия разделила Бейрут восточный и западный, на христианский и мусульманский. Линия прошла через площадь Мучеников». Это была нейтральная территория.

В июне 1982 года – в ответ на покушение на израильского посла в Лондоне израильская армия десятки дней бомбила Бейрут. В википедии это называется «были проведены массированные бомбардировки по позициям ООП в Ливане». Но, начав искать правдивые подробности, просто тонешь в мнениях, распрях, обвинениях. Это была благополучная маленькая страна — Банк Восточного региона, европейский курорт, сердце Леванта.


1982

Площадь и кварталы вокруг нее превратились в пустырь.


2003

Сейчас площадь обустраивается. На ней построили новую, огромную мечеть, строят отели. А самое интересное — вскрыли проезжую часть и обнаружили там римский дворец.

Раньше на этом месте была парковка.


1969 год

Ну и, конечно, это наша Манежка. Как что не так, народ заполоняет площадь целиком — флаги, плакаты, выступления. Вот выберут президента и застроит он это место в спешном порядке и пальмами все засадит.

Старые фото Бейрута http://levantium.com/2013/04/07/very-rare-pictures-of-beirut/

Грустно читать последнюю строчку этого сайта: «From 1975 time stopped……… and memories weren’t needed anymore»

На самом деле воспоминания нужны всегда.

Фото и информация еще и отсюда http://spatiallyjustenvironmentsbeirut.blogspot.ru/2011/08/martyr-square.html

Баальбек, Бунины, мы. 1907, 2015

Вера Николаевна и Иван Алексеевич добрались до Баальбека. Где раньше был вокзал, сказать сложно. Город с тех пор сильно вырос и разлился по равнине Бекаа: много домишек, много частных вилл с виноградниками и полями кукурузы.
Бунин написал рассказ «Храм Солнца», в котором так же как Вера Николаевна проделал путь от Бейрута до Баальбека. Интересно, что тогда и речи не шло о римских храмах. Не было храма Юпитера, не было храма Бахуса, были Большой и Малый храмы Солнца или Ваала. Может, так оно и правильнее. Вино в долине Бекаа делали еще задолго до римлян, собственно там его и начали делать, и виноградные лозы на Малом Храме говорят только о том, что Бог Вина, как бы он там не назывался, здесь тоже был.

Итак,

Текст из воспоминаний В.Н.Буниной-Муромцевой «Берегами памяти»

«Баальбек — развалины огромного храма, вернее храмов, самых древних и самых огромных из всех когда-либо созданных рукой человеческой.
Как показывает само название, они были посвящены Ваалу, богу Солнца.
За Баальбеком — пустыня, хотя земля и плодородна.
От огромного города, который на своем веку перетерпел так много и от людей и от стихии, осталось маленькое селение, а от храма — шесть исполинских колонн, которые мы по пути с вокзала в город неожиданно увидали над развалинами, вокруг которых зеленели сады.

Вдруг загремел гром. «Успеем ли добраться до отеля сухими?» — подумали мы.
Успели. Но тотчас же начался ураган с грозой и градом.
В нашей комнате балкон. После грозы мы долго не можем оторвать глаз от этих знаменитых шести колонн, которые так легко возносятся в небо, уже ясное и спокойное.
— Однако, нужно, пока еще не поздно, пойти туда, — говорит Ян.

Мы долго бродим среди этих циклопических развалин, с каким-то недоумением взираем на колонны, которые вблизи кажутся еще более исполинскими.
Подробно описывать храмы Баальбека я не буду, — слишком это трудно и сложно. Скажу одно: все время среди этих развалин я испытывала изумление и восхищение, и легенда о титанах уже не казалась мне легендой.

Мы оставались среди руин до самого заката, то есть до того времени, когда вход в них запирают. Неужели боятся, что их раскрадут?
Ян, отвоевывая лишние полчаса у нетерпеливо ожидавшего сторожа, ждавшего нашего ухода, взбирается к подножию колонн, и мы долго не можем дозваться его.

За обедом мы делимся впечатлениями. Ян восхищается тем, что он видел у колонн: сочетанием бледно-голубого неба с этими оранжево-красноватыми «поднебесными стволами», безбрежной зеленой долиной, простирающейся за ними до хребтов, тишиной, нарушаемой лишь шумом воды…

После обеда Давид Соломонович доставил нам большое удовольствие — он играл Бетховена, и играл очень хорошо. Он уже несколько лет перед этим посвятил себя Бетховену, читал о нем лекции, играл только его. Он очень любил говорить о нем, чувствовалось, что он живет им.
Вышли пройтись, полумесяц высоко стоял над развалинами и лил на них свой волшебный свет. На окраине селения мы остановились. Тут Ян неожиданно стал читать стихи. Он читал (все восточные свои стихотворения) как-то особенно, я никогда раньше, да, пожалуй, и потом не слыхала такого его чтения. Кажется, никогда в жизни не волновали меня стихи так, как в эту месячную ночь.

В стихотворении о Стамбуле Шор возмутился «кобелями», нашел это слово недостойным поэзии.
Возник короткий, дружеский спор. Ян доказывал, что нет слов поэтических и прозаических, что все зависит не от самого слова, а от сочетания его с другими, от темы. И кстати рассказал, как раз он застал Бальмонта, что-то вписывающего своим четким почерком в книжечку. Он спросил, не стихи ли он пишет? Бальмонт ответил, что он записывает «сладостные слова»: пустыня, лебедь, лилейность и так далее. Но Шору Бальмонт, по-видимому, был ближе…
Я еще была в постели, когда Ян убежал еще раз взглянуть до отъезда на Храм Солнца.
Я воспользовалась свободной минутой и написала письмо брату Мите, это был день его рождения. Сохранилось ли это письмо или погибло за эти ужасные годы?

По железной веточке мы направляемся опять к Райяку, где пересядем на поезд, идущий в Дамаск.
Вагон пуст, и мы стоим, каждый у своего окна, стараясь крепко запечатлеть в себе все эти развалины, колонны, так хорошо, по-утреннему, освещенные солнцем, в честь которого они и были воздвигнуты. Потом, когда они скрылись, мы смотрим на мирную долину, на полосатые гряды Ливанских и Антиливанских гор.
В Райяке приходится ждать поезда довольно долго, но почему-то даже и это весело.
За завтраком на вокзале мое внимание привлекают два француза. Один — очень красивый блондин. Оба отлично одеты. Кто они? Куда едут?
Дамасский поезд идет сначала по той же долине, над которой царствует Гермон.
Поезда здесь не спешат. В вагоне мы опять с туземцами. Есть и белые чалмы, и красные фески, и закутанные женщины».

Я думаю, Вера Николаевна не обиделась за наши иллюстрации. Скорее всего, они остановились в том же отеле, и провели прекрасную ночь, болтая, слушая музыку и стрекот цикад.

Возможно, она даже смотрелась в зеркальные створки того же шкафа…

А это ссылка на рассказ Бунина «Храм Солнца» я уж не стану его иллюстрировать, он прекрасен, и наполнен переживаниями, открытиями, любовью.

http://iknigi.net/avtor-ivan-bunin/29115-hram-solnca-ivan-bunin/read/page-1.html

И лешкина фотка — закат

Ливан, Бунины, 1907

10 апреля 1907 года И.А.Бунин написал у себя в дневнике: «Отъезд с В(ерой) в Палестину». Вера Николаевна Бунина-Муромцева более многословна: «И вот наступил день 10 апреля 1907 года, день, когда я резко изменила свою жизнь: из оседлой превратила ее в кочевую чуть ли не на целых двадцать лет», — напишет она потом в своих воспоминаниях «Беседы с памятью». Отрывки из дневников и воспоминаний выйдут в 1980-х сборником «Устами Буниных». И странным образом в этом сборнике не будет воспоминаний о Ливане, ни о Бейруте, ни о Баальбеке, который произвел огромное впечатление на Бунина и стал предметом его рассказов и стихов.
«Беседы с памятью» никогда не издавались отдельной книгой, поэтому я раздобыла журнал «Грани», где в 1960 г. они были полностью опубликованы. Итак, Ливан для Буниных.

Это было их «свадебное» путешествие. Свадьбы не было, а путешествие было. Путешествие, о котором можно только мечтать. Греция, Египет, Палестина, пароходом, поездом, в фаэтоне. Вера Николаевна все подробно описала, Иван Алексеевич превратил впечатления я литературу.
23 апреля в Иерусалиме Бунины строят планы дальнейшего путешествия:

«Выбираем морской путь до Бейрута, а оттуда на Баальбек, Дамаск, Генисаретское озеро, Тивериаду, Назарет, Кайфу, Порт-Саид, Каир и Александрию, из Александрии же прямо в Одессу, из Одессы в Москву, а на лето в деревню».

Прекрасный план.

«Бейрут смотрит на север, а потому море у его ног печальное. Город сирийский, восточный, без всяких памятников. Европейцы, главным образом французы, — чиновники или занимаются торговлей. Сирийцы — народ красивый. Богатые живут в довольстве, но, вероятно, очень скучно.

Мы ездили по городу, выезжали за заставу: там много садов, вилл, увитых глициниями и другими цветами. За обедом пили густое палестинское красное вино.
Вечером мы распрощались со стариком Шором, прощанье было сердечное, — он очень доброжелательно относился к нам. Мы так с ним больше и не встретились. Вероятно, он уже умер. Ведь в то время ему было лет семьдесят. Мы о нем сохранили самые лучшие воспоминания как о человеке добром, мудром и религиозном.
Ян меня очень напугал: проснувшись, стал жаловаться на сердце, уверял, что умирает, ему казалось, что у него жар.
— Что делать, — говорил он печально и со страхом в глазах, — придется сейчас вместо вокзала ехать на пароход, благо он еще здесь, а то заедем Бог знает куда, и что ты станешь делать, если я расхвораюсь.

— Да ты мерил температуру? Померяй, если жар, то что же делать, как ни грустно, сядем на пароход, — сказала я.
— Хорошо, только ты все-таки попробуй мне лоб.
Пробую, — странно: сначала кажется горячий, а потом нормальный…
Через 15 минут смотрю на градусник — 35,8. Как впоследствии выяснилось, Ян всегда чувствовал себя плохо, когда ему приходилось жить у самого моря.
Половина седьмого мы сели на извозчика и отправились на вокзал.
Дорога между Бейрутом и Баальбеком красива и разнообразна: сначала море, сплошные сады, виллы в цветах, затем мы поднимаемся по змеевидной дороге, которая на некотором расстоянии делается зубчатой. Я впервые еду по железной дороге в горах и поражена великолепием открывающихся картин. Едем мы в третьем классе, — на востоке мы ездим всегда днем в третьем классе, — здесь обычно можно увидеть что-либо интересное из туземной жизни, всмотришься в лица, в нравы. Но я больше смотрю в окно. Чем выше взбирается наш поезд, тем становится все прохладнее. Море то скрывается, то снова показывается и с каждым разом делается все просторнее и безбрежнее, так же, как и небо, а Бейрут опускается все глубже и кажется все мельче и мельче.»

Бейрут, 1902 год

Нам везет меньше, мы можем передвигаться только на такси, а названия городов выспрашивать в того же таксиста, который не всегда понимает, что от него хотят.

«После Софара море пропало, мы уже в глубинах Ливана, и перед нами радостно сверкает над горной цепью какая-то новая снежная гора, вся как бы в серебряных галунах.
Перевал мы делаем около 11 часов утра. Тут уж настоящая горная свежесть, хотя высота и небольшая, всего 5000 футов над уровнем моря.
Ян чувствует себя совсем здоровым, очень весел, радуется, что не поддался утренней слабости.
После перевала — большой туннель. За ним огромная долина, на которой много распаханной земли. Теперь мы находимся между Ливаном и Антиливаном».

Туннель, наверное, разрушили в ходе войны, как собственно и всю железную дорогу. Случайно в одном из селений нам повезло увидеть старую железно-дорожную станцию и то, если бы Билл не обратил наше внимание, мы бы приняли ее за обычный дом, даже сфотографировать не успели.

«Красивый туземец, указывая рукой в окно, говорит:
— Джебель-Шейх!
Ян вскрикивает:
— Да, это Гермон! Как же это я забыл? А снег на нем как талес. Не правда ли, Давид Соломонович?
— Да, похоже, — подтверждает Шор.
— Что такое «талес»? — спрашиваю я.
— «Талес», — объясняет Шор, — это полосатый плат, которым евреи покрывают голову во время молитвы.
В Райяке пересадка на Баальбек».

Если едешь на машине, то Райяк остается в стороне. Сейчас там военный аэропорт, а поворот на Дамасское шоссе раньше, в Чтауре.

«Почва тут красноватая, в редких посевах.
— Недаром, — говорит Ян, — существуют легенды, что рай был именно здесь, — вот и та самая глина, из которой Бог вылепил Адама…
Слева закрывает горизонт цепь Ливана, испещренная белыми лентами снега, а справа возвышается Антиливан.
— Вот откуда, — говорит Ян, который все время, не отрываясь, смотрит в окно, — вот откуда все эти полосатые хламиды, талесы, полосатые мраморы в мечетях! Все отсюда!»

В другой раз рассказ Веры Николаевны с моими фотографиями ))

Ливанский дневник

5 октября

Если у вас есть балкон в Хамре, вам уже больше ничего не надо и спешить особо некуда. Можно выйти в ближайший магазинчик за лепешками и купить там дюжину яиц, а заодно пообщаться с хозяйским попугаем, который говорит на прекрасном английском. Если захочется джема или сок, то можно добежать до супермаркета на рю 56, там же на углу можно купить горячую пиццу, а потом опять вернуться на теплый балкон и пить чай в креслах.

Однако мы-таки обшарили все местные книжные, зашли к Аяду в букинист на рю Жанны дАрк, прошлись по набережной и нашли прекрасный скверик на Эмиль Эддех стрит. В Бейруте зелени почти нет, и каждая клумба или чахлый пятачок с выжженной травой и пальмой посередине обозначены на карте как оазис с живительной тенью. Но сквер на Эмиль Эддех – это особый случай. Это совсем небольшой квадрат, засаженный на французский манер эвкалиптами и еще каким-то очень приятными деревьями, подстриженными огромными шапками. Посередине сквера большой круглый пруд. Сквер огорожен, он исторический и, наверное, сохранился еще с французских времен. Там полно детей, конкурсы, велодорожка по периметру и выставка с фотографиями при входе. Я чувствую себя Алисой, которая наконец пришла в «Тот прекрасный садик», но без злой червовой королевы.

В Бейруте ни в коем случае нельзя срезать углы и сокращать дорогу. Этого город не любит. Стоит вам поторопиться, и он обязательно преградит дорогу многоуровневым хайвеем или нагромождением заборчиков, строек и пустырей, а то просто выставит ряд отелей без возможности перейти на соседнюю улицу, и тогда вы рискуете целый час обходить все эти преграды.
Зато, если вы движетесь, не торопясь, и просто приглядываете кафе, чтобы приземлиться и выпить наперсток чудовищно крепкого ливанского кофе, город готов показать вам свои сокровища. Откуда ни возьмись появляются старые виллы позапрошлого века с резными балконами и парижскими ставнями, на перекрестках возникают новомодные церкви и мечети в стиле авангард.

Конечно, вернуть старый Бейрут, который видели Бунин и Твен уже нельзя, нет и города 1960-х с трамваями и кинотеатрами. Его можно увидеть только на старых фотографиях.

Вечером в номер к нам приносят бутылку вина. Мы сами не нашли, где можно купить спиртное. Вино густое, терпкое. Встать после бокала тяжело. Мы пьем его на балконе, заедая козьим сыром и лепешками. Теплый вечер полон арабских звуков: цикады, сигналы машин, пение, вырывающиеся из открытых окон авто, уличный гул южного города, когда вечером нет нужды уходить домой в тепло.

6 октября

Особенность ливанского пляжа состоит в том, что доступ к воде получает только максимально одетая женщина. Девчонки скачут в волнах в джинсах и футболках, дамы постарше одеты в туники или платья с длинными рукавами. Я в трикотажном платье-майке по колено длинной – самая раздетая женщина на протяжении трех километров. Кабинок для переодевания здесь тоже нет, поэтому максимум на что я могу рассчитывать, это зайти в воду по колено. Вода соленая, густая и очень теплая, кажется, что ты заходишь в тарелку с супом.
Ну а Лешка здесь – единственный плавающий мужчина. Остальной народ просто купается и дальше прибоя никого не видно. Мальчишки бегают друг за другом, мужчины постарше прыгают на волнах, редко кто проплывает саженьками метров пять.

Главное же удовольствие, конечно, кальян. Ароматом кальяна пропитан соленый, теплый, морской воздух. Сидя здесь, думаешь, что это самая счастливая часть средиземноморского побережья, самая довольная. Хотя вокруг моря столько прекрасных стран, умеющих отдыхать.
На пляже развеивается еще один миф о мужчинах и женщинах Ливана. Здесь скорее мужчины ухаживают за своими дамами. Мамам, женам и дочерям достаточно просто прийти и встать около столика. Мужчина расставит кресла, сходит за кальяном, все разведет, достанет еду, всех усадит и еще несколько раз проверит, все ли в порядке.

В последний день, сидя в шезлонге уже на закате, я понимаю, что никто из местных не знает, что можно фотографироваться с солнышком на ладошке. Все с удивлением смотрят на то, как я позирую, вытянув руки, а Лешка пытается поймать картинку. Им и так хорошо, с солнышком на небе.

Бейрут

Писать о Бейруте так же как о Москве не получится никогда. По двум простым причинам. Бейруту в отличие от Москвы около 4000 тыс.лет, а во-вторых, потому что от старого, а уж тем более древнего Бейрута мало что осталось, и то что осталось тает на глазах со стремительной скоростью.

На улицах Бейрута сложно представить экскурсионный автобус. Там и обычных автобусов-то нет, а по узеньким улочкам не проедет ни один «Экарус», а по скоростным трассам нет смысла и ехать. Здесь не ходят группки японцев с неизбежными фотоаппаратами и камерами. Здесь просто живут люди, и самое ценное в Бейруте – его повседневность, которую можно сфотографировать даже на айфон и увезти с собой, чтобы, глядя на теплый уголок Хамры или Ашрафии, греться у себя дома.

Много-много потерял Бейрут в войну 1975-1980-х. Исчез Даунтаун – теперь это вновь воссозданный центр города с часовой башней, отелями и кафешками, но похож он на ГУМ под открытым небом. Бомбы пощадили мечети и церкви, но жилые дома, старый рынок, паутина улочек между Баб Идрис и морем пропали навсегда, вместе с атмосферой Старого города. Я стою около памятника Мученикам посреди скоростной автодороги, машины летят, не замечая светофоров, вокруг пустырь, трасса, строительство очередных безликих многоэтажек. Я вспоминаю фотографию в книге про Старый Бейрут, с уютной площадью, окруженной желтыми двух-трехэтажными домами. Памятник, еще целый, не изрешетченный пулями стоит посреди зеленой площади. Если пойти от него в сторону порта, придешь на старый рынок – там овощи, фрукты, безделушки у антикваров. Сейчас рынок хорошо просматривается от памятника – это каменные руины со стрельчатыми окнами.

Но у Бейрута есть Хамра, и есть Ашрафия – два района, хранящие память о городе, и продолжающие жить, пить кофе, шуметь автомобильными сиренами и дышать воздухом, наполненным запахом кальянов, пряных цветов и автомобильных выхлопов (из песни слова не выкинешь).

Хамра переводится как Красный или Красная. У нас есть Красная площадь, у Бейрута – Красная улица. Это район около Американского Университета 1866 года постройки. Территория Университета занимает несколько гектаров вдоль побережья и выглядит этаким Оксфордом за высокой оградой. Улица Клементины, тянущаяся вдоль Университета – это собрание магазинчиков и кафе для студентов, и дальше в Хамру еще можно увидеть зазывающие плакатики: «Студентам скидка 30%». От Климентины идут улицы Омара Абу Азиза и Жанны дАрк. Мы обычно, так уж сложилось, живем где-то между этими улицами. Это самое уютное место в Бейруте. Другие две главные улицы, идущие параллельно Климентине – Хамра и Принца Эмиля. Тут полно кафе, магазинчиков, церквей, мечетей, и главное – салонов красоты, в основном мужских, где можно побриться опасной бритвой – и это будет самое неизгладимое впечатление от пребывания в Бейруте. Стоит это удовольствие на наши деньги – 350 рублей, а по времени занимает минут 10.

Недалеко от Хамры в переулке расположено кафе, которому скоро будет сто лет. С 1935 года оно принадлежит одной семье, и там, по словам Билла, лучший кофе в Бейруте, его еще можно и с собой купить. Это своего рода Жан-Жак, и свободные места там только ранним утром, когда студенты учатся. В остальное время столики заняты компашками с ноутбуками, тетрадками и учебниками.

Остальные переулки и улочки значатся по номерам и заблудиться в них не представляет особого труда, потому что особой логики в номерах не наблюдается и все они почему-то варьируются от 30-ти до 70-ти. Где переулок 1 или, скажем, 10 найти не получится никогда.
Этих переулках прячется отель, где снимали сцену из «Карамели». Комнату в этом почасовом отеле снимает главная героиня, чтобы устроить там день рождения своему возлюбленному. Возлюбленный не приходит, и вечер заканчивается опять в кругу подружек.
Когда Билл нам его показал, мы вспомнили, что сидели напротив в кафе буквально дня два назад. Мы как раз искали, где бы ранним утром выпить кофе и забрели сюда. Нас встретил официант, сварил Лешке кофе, вынес мне целую коробку чая «Твайнингс» на выбор – от ливанского кофе у меня вырубаются все жизненно-важные системы организма, начиная от вкусовых рецепторов и кончая опорно-двигательным аппаратом. Так вот «Твайнингс» — это очень круто, потому что обычно в кафе вам наливают Липтон, и даже не спрашивают, какой в это время суток Вы предпочитаете. Когда же Лешка пошел расплачиваться, ему сказали: «Извини, парень, мы не работаем. Это был подарок. Добро пожаловать в Ливан». Вот так.
Я тут же вспомнила, как мы утром пытались позавтракать в Довиле, и никтошеньки нас не пускал, и только в одном кафе, мы выпросили кофе. Уж о том, чтобы нам его подарить, никакой речи не шло.

Так вот отель мы не признали, потому что в фильме нет его вида с улицы, только внутри.

Другой район Бейрута – Ашрафия. Он находится по другую сторону Даунтауна, на холме и поэтому отличается от Хамры. Это христианская часть Бейрута, более богатая, и лучше сохранившаяся в войну. В отличие от Хамры, где старый город можно восстановить по отдельным домикам, здесь сохранились улицы и квартальчики. Крутые лестницы ведут вверх на параллельные улицы, или в тупиковые дворики, засаженные цветущими деревьями. За калитками слышны фонтаны. В этот раз мы обошли только прибрежную часть Ашрафии. Вглубь пройти времени не было, но Фрея сказала, что Ашрафия, которую помнит она, тоже исчезает. Она становится коммерческим районом, с сетевыми кафе и безликими домами – история нашего Арбата. Каждый раз я мечтаю туда попасть, и каждый раз что-то нам мешает, не хватает времени, не хочется тратить деньги на дорогой отель – а отели в Ашрафии дороже, чем в Хамре.

Ну про Парк и набережную в следующий раз.

ливанская еда

Любите ли вы еду, как любят ее в Ливане. Сказать, что здесь культ еды, домашней еды, это не сказать ничего. Ливанцы любят поесть, и они гурманы. Особенно они любят поесть у мамы. Ужин в родительском доме – это пять вечеров в неделю как обычное дело. Каждая девушка, которая выходит за ливанца, должна быть готова выучиться делать хумус, долму, кофту, всякие пирожки и сладости и производить их в промышленных масштабах к праздникам и посиделкам.
На самом деле есть там можно везде, в любой забегаловке. Конечно, странно это слышать от человека, который загибался от пищевой инфекции, но это было не отравление. Просто надо постоянно мыть руки, а мы об этом забыли, когда гоняли на машине в Батун. Ну и пиво с соленым арахисом – это просто оскорбление ливанской кухни, за что мы и поплатились.
Впервые ливанскую кухню мы попробовали в Москве, когда после какой-то выставки зашли компанией в ресторанчик «Симбад Мореход» на Никитском. После этого вечера у нас в семье еще долго существовало выражение: «Пойти поесть странной еды». В ресторанчике нам принесли огромное блюдо с разными закусками и подливками. Как я сейчас понимаю, хумус там был точно и не одного вида.
Этот подвиг мы повторили в этом году в Бейруте.

Новые знакомые пригласили нас в ресторан. Это семейная пара врачей, она русская, он – друз. Если бы мы знали, что пойдем в какой-то специально гурманский ресторан, мы бы накануне не налопались шаурмы в знакомом Барбаре, но что поделать. Марина предупреждала, что в Ливане умение готовить важно, но чтобы вот так. На пробу мы заказали почти все холодные закуски из меню и тут началось. Марина и ее муж, по очереди пробовали все закуски, сравнивали с тем, что уже ели раньше, что в ту или иную клала мама Гасана. «Ну неплохо, неплохо», — смаковала хумус Марина. – «Только я делаю по-другому. Зина, обязательно купи тахинную пасту, я пришлю тебе рецепт настоящего хумуса». «Ну вот это могло быть и лучше», — говорит она, пробуя пасту из запеченных и чего-то-там-еще с чем-то в чем-то баклажанов. Потом мы должны попробовать вегетарианскую долму, которая как-то по-особенному завернута, дальше следуют трубочки с сыром, и мы должны участвовать в разговоре о сыре, о том, где эти трубочки лучше печь на гриле или все-таки в духовке. Трубочки сменяются салатиком из одуванчиков, и это нам еще не повезло, что кактусы уже отцвели или не зацвели… вобщем не успели мы на кактусы. Лешка пытается выяснять политическую обстановку, говорить о литературе и поездке в Баальбек. «Ах, да! Баальбек! Надеюсь, вы попробовали там пирожки с мясом. Их делают только в Баальбеке!» На наше счастье, мы попробовали, но совершенно без должного пиитета. В Саиду надо ехать есть рыбу, в Триполи (тогда мы еще собирались в Триполи) тоже делают пирожки, но уже не с мясом, а тоже с рыбой и еще где-то у меня записано, как оно называется, и, конечно, сладости. «Я не ем сладкое», — кощунственно заявляет Лешка. «Это абсолютно неважно», — парируют наши знакомые.

На следующий день мы едем по городу на такси. Толстый добродушный дядька, определив с первого взгляда, что мы туристы, всю дорогу перечисляет блюда национальной кухни, смачно целуя пальцы и так аппетитно причмокивает, что из такси мы вылезаем совершенно голодные. Он был и в Италии, и в Германии, и во Франции, но разве там такое солнце, разве там можно так вкусненько поесть! На каждое названное блюдо мы должны кивать и радоваться вместе с ним, что нам довелось попробовать это чудо.

На пляж народ приезжает с огромными холодильниками и тут же начинает есть и курить кальян. У входа продаются булки-калачи, нанизанные на палки, очень аппетитные. Хлеб там вообще отдельная история – и булочки, и самодельные лепешки, и пирожки, и питы. Даже сам Ливан назван в честь простокваши. Банки с этой простоквашей стоят рядом с йогуртом. Просто ливанцы или финикийцы, смотря на снежные шапки гор, ни о чем кроме маминой простокваши и не подумали.

В результате половина моего чемодана набита едой (другую половину как всегда занимают Лешкины книжки, которых он накупил). Я везу оливковое масло, которое зеленее греческого и испанского. Я везу лепешки, без которых уже не знаю, как есть, и даже пачку соли. Ее хватит надолго, зато все мои блюда будут с щепоткой Ливана, и, конечно, халву. Тахинную пасту я покупать не стала, потому что объелась этого хумуса по самые уши. Они даже шаурму с хумусом делают! Теперь, когда появится молодой чеснок, я еще собираюсь сделать чесночную пасту, надо только рецепт не потерять.

темные ночи Баальбека

В Баальбеке мы живем в потрясающей старой гостинице. 147 лет она стоит напротив Ваало-римских развалин. Старая мебель, ставни, ключи, оконные задвижки, камин в гостиной и каменные артефакты с раскопок. Думаю, их просто прихватили с развалин храма, когда ЮНЕСКО и не думало их защищать. Да его и не было еще.

Мы уже облазили всю гостиницу. В ней четыре номера и гостиная с камином и балконом, есть внутренний садик со столиками и огромный холл внизу. Живем здесь мы одни. Правда номеров с двуспальной кроватью всего один, и он закрыт на ремонт – потолок протек. Это особенность мусульманских гостиниц – кровати широкие, но раздельные.

Нагулявшись по городу, мы заходим в маленький винный магазинчик на площади. Вино местное, из Ксары – это старое винодельческое шато. У деда, который заправляет магазинчиком, находится бутылка 2012 года, а еще ящик вина 1977 года. Мы с трудом удерживаемся, чтобы не купить хотя бы одну бутылку. Откладываем до завтра.

Пока я переодеваюсь к ужину, который Лешка решил устроить на балконе, он знакомится с молодым портье, и когда я прихожу, то Язад, так зовут нашего хозяина, уже притаскивает свою бутылку вина: «От лично от меня, не от отеля. Давайте пойдем во внутренний дворик, там потише». Оказывается, Лешка угостил его бокалом вина пока меня не было. Мы распиваем по бокалу, любуясь на закат, а потом отправляемся во дворик. Язад угощает нас орехами: «Вино надо пить с орехами». Колоть их нечем, но это не беда. Язад притаскивает к столику гранитную колоду с развалин и колет на ней орехи молотком. Спасибо, что не на голове у Аполлона, который примостился здесь же в углу.

Полночи мы болтаем на смеси арабского и плохого английского. Я сижу со своим разговорником, Язад со своим, он учит английский.

Мы долго не можем заснуть, лежим и слушаем музыку из «Карамели», за ставнями тепло, ночь. Я хотела посмотреть, как солнце встает над руинами, но проспала. Пойду смотреть завтра. Днем в отель заселяется еще одна пара. Наверное, англичане. Парень ужасно рыжий, и не здоровается. Женщина много приветливее. Мы знакомимся вечером, когда Язад разжигает камин. Мы собираемся допить вино и погреться. К нам присоединяются новые соседи, они в восторге от камина, и у них есть виски, точнее осталось немного виски на дне, но это неважно. «Я – Фрея, я ливанка, а это – Билл, он американец», — говорит женщина. Мы болтаем про Бейрут, потом лазаем по отелю и смотрим все номера. Фрея – подруга владелицы гостиницы, и она живет здесь по нескольку дней в неделю, и ведет уроки английского для сирийских беженок. Уроки проходят внизу в столовой. Билл – ее приятель, они приехали на машине, и завтра собираются обратно, могут нас захватить. Мы в раздумьях, не остаться ли еще.

Разговор заходит о местных. Оказывается, в субботу тут была перестрелка. Точнее два метких выстрела. Владелец ювелирного магазинчика, который собирался припарковаться около дверей и погрузить в машину выручку, поругался из-за места на парковке с каким-то водителем, который почему-то тоже облюбовал это место. Если честно, там вообще парковаться нельзя, потому что дорога в одну полосу и только для проезда. Может, из-за этого сыр-бор и разгорелся. Один сказал: «Ты знаешь, кто мой отец?!» — другой сказал: «А ты знаешь, кто мой отец?!» А потом они вытащили пистолеты и поубивали друг друга. Вот такое Колорадо. Еще они задели сотрудника ювелирного магазина, который вовремя не спрятался. У одного из стрелявших осталось трое детей и жена.
Фрея, которая нам это рассказывает, сомневается, что кто-то из ее учениц придет на занятия, сегодня вечером никого не отпустили. Может, девушки придут с утра.

Язад накрывает для нас ужин. В Ливане есть интересная закуска к мясу – чеснок. Причем, когда его видишь, то думаешь, что это сметана с чесноком, но оказывается, что это просто чеснок с маслом. Совершенно белоснежная сметанка – чеснок перетирают в блендере, добавляя немного растительного масла (только не оливкового, тогда сметана будет зеленой). Надо будет летом попробовать.

Когда кончаются виски и вино, мы идем спать. И я честно засыпаю.

Просыпаюсь я часа в четыре. Конечно, хочется сказать, что проснулась я от звенящей тишины за окном, но дело было не в этом. Я брожу по комнате, и думаю не сходить ли на балкон встретить рассвет и тут вижу, что Лешка не спит. «Мы сегодня поедем, или еще на денек останемся?» — спрашиваю я. «Думаю, сегодня всех иностранцев попросят уехать», — отвечает Лешка. «Ночью была перестрелка, очень серьезная, даже гранаты бросали. Думаю, что всех нас эвакуируют или придется выбираться самим». «Ну да, конечно», — проносится у меня в голове. – «Опять за свое. Достали уже пугать меня Баальбеком и хизбаллой». Я долго не верю, что такое может быть. Ну, то, что я ничего не слышала, это неважно. И дело не в том, что я храпела, а просто номер у нас расположен далеко от улицы, и я вполне могла и не услышать ничего. Собственно, я и не услышала. А главное – я об этом не жалею. Но на улице, действительно, неправдоподобно тихо. Нет машин, нет сигналов. Легкое движение начинается часам к семи, о любовании на восход с балкона не может быть и речи.

За завтраком выясняются подробности. После похорон, молодые люди с обеих сторон устроили в городе перестрелку. Бросали гранаты в магазин и в дом отца одного из погибших, стреляли из автоматов и пулеметов, визжали тормозами и прочее, и прочее. Думаю, больница города завалена прострелянными гражданами, а морг переполнен трупами. «Да, не волнуйтесь. Все это ерунда. Просто два придурка убили друг друга, а теперь семьи разбираются. Никто не пострадал. Случайно в какую-то женщину попали, но совершенно случайно», — говорит нам администратор. «Идите завтракать. Мы женщину пригласили, она вам сейчас хлеба местного напечет». Мы плетемся в столовую. Там и правда сидит женщина и так она здорово управляется со всем этим хлебом, и такая у нее жаровня. У Лешки фотки есть. Хлеб очень вкусный, и, если бы не перестрелка, это был бы лучший завтрак в моей жизни.

Вскоре в столовой появляется Билл. Он в шоке, не спал. Ночью он силком вытаскивал с балкона двух итальянок-археологов, которые приехали накануне, и услышав выстрели понеслись на балкон вместе со своими стаканами смотреть, что происходит. «Типичный средиземноморский характер», — заявляет Фрея. Она только проснулась и выглядит лучше нас всех, у нее сейчас урок. «Если стреляют, надо бежать туда и смотреть, что происходит. Я тоже не спала, но вылезать на балкон – это, конечно, глупость».
После завтрака мы еще немного гуляем по городу, видим дыру от гранаты в роллер-ставне ювелирного магазина, и находим россыпь гильз на пустыре около храмовых развалин. Гильзы большие, от автомата. И как они умудрились не в кого не попасть.
Мы вспоминаем, что вечером перед ужином ходили смотреть на «самый большой камень в мире». Это один из загадочных гигантских камней, на которых стоит храм Юпитера. Несколько таких же нашли невдалеке. Мы пробирались к нему по какому-то пустырю за бензоколонкой. Не пойти ли нам посмотреть на него при свете дня.


А потом – в Бейрут.

ПС. «А если нам повезет, нас еще и подстрелят», — эту фразу Тома Сойера мы не раз повторяли, собираясь в Баальбек. Вот не надо было этого делать…