День рождения Бродского. Заметки.

Итак, сегодня есть прекрасный повод для… праздника — день рождения Бродского. В прошлом году мы были в этот день в Питере, и отмечали его в гостинице на Невском. Сегодня будем отмечать дома в Москве. Начнем сейчас. Мой любимый романс на стихи Бродского.

Недавно посмотрели документальный фильм о Сьюзан Зонтаг. Просмотр был обязателен под чутким Лешкиным присмотром. Так вот там нет ничего про Бродского. Как так?
Между тем сын Зонтаг — Дэвид Рифф, который так же редактор ее дневников, в предисловии к 60-70 годам писал, что отношения Зонтаг и Бродского были «единственные за всю ее жизнь сентиментальные отношения с равным». В 1977 году они вместе были на Биеналле в Венеции. Есть их фотка на балконе, есть Венецианские строфы Бродского, посвященные Зонтаг, есть цитата из дневника Зонтаг:
«Иосиф: «Цензура полезна для писателей. По трем причинам. Во-первых, она объединяет всю нацию в сообщество читателей. Во-вторых, она выстраивает перед писателем стену, барьер, который нужно преодолеть. В-третьих, она усиливает метафорические свойства языка (чем жестче цензура, тем более эзоповым должен становиться язык)».

И еще:
«Иосиф: «Затем я осознал, что я есть. Я — человек, воспринявший понятие индивидуальности буквально». Вновь эта онегинская черта в нем.»
«Всякий политический язык ведет к отчуждению. Политический язык, как таковой, — враг. (позиция Иосифа)»

У.Оден был для Бродского всем — учителем, другом, вторым Я. Бродский жил у него, когда только выехал из России. Оден «взял его под свое крыло». Понимали они друг друга плохо, Оден не знал русского, а Бродский плохо знал английский. Оден, однако, был автором предисловия первой книги стихов Бродского, и ценил молодого поэта. Разница в возрасте тоже была большая, да еще Оден был гей, что для Бродского было шокирующе. Несмотря на это Бродский воспринимал себя как второго Одена, был им, жил им, следовал ему. Что Бродскому не удалось, это проживать дни так же как Оден. О распорядке для великого англичанина Бродский писал своему другу в письме:
Первый martini dry [сухой мартини — коктейль из джина и вермута] W.Н. Auden выпивает в 7.30 утра, после чего разбирает почту и читает газету, заливая это дело смесью sherry [хереса] и scotch’a [шотландского виски]. Потом имеет место breakfast [завтрак], неважно из чего состоящий, но обрамленный местным — pink and white [розовым и белым] (не помню очередности) сухим. Потом он приступает к работе, и — наверно потому, что пишет шариковой ручкой — на столе вместо чернильницы красуется убывающая по мере творческого процесса bottle [бутылка] или can (банка) Guinnes’a, т. е. черного Irish [ирландского] пива. Потом наступает ланч ≈ 1 часа дня. В зависимости от меню, он декорируется тем или иным петушиным хвостом (I mean cocktail [я имею в виду коктейль]). После ланча — творческий сон, и это, по-моему, единственное сухое время суток. Проснувшись, он меняет вкус во рту с помощью 2-го martini dry и приступает к работе (introductions, essays, verses, letters and so on [предисловия, эссе, стихотворения, письма и т. д.]), прихлебывая все время scotch со льдом из запотевшего фужера. Или бренди. К обеду, который здесь происходит в 7—8 вечера, он уже совершенно хорош, и тут уж идет, как правило, какое-нибудь пожилое chateau d’… [«шато де…», то есть хорошее французское вино]. Спать он отправляется — железно в 9 вечера.

про любовь

Не могу назвать себя фанаткой Платонова. В школе с трудом одолела «Чевенгур», потом не дочитала «Котлован». Не помню в каком из них был трогательный персонаж, который искал могилу Розы Люксембург. Честно говоря, я пообещала себе, что больше ни за что, никогда Платонова читать не буду. Разрешила себе эту мелочь. Но так уж вышло, что все обещания, которые я даю себе, я обычно нарушаю. Само так выходит, и поэтому недавно начала читать «Счастливая Москва». Один хороший человек в разговоре упомянул, захотелось. Купила — читаю.
Теперь цитата из размышлений героя, он такой же трогательный как тот из «Чевенгура», только сейчас хирург. И думает он о девушке, которая ему понравилась:
«И все равно Честнова не будет ему верна, и не может она никогда променять весь шум жизни на шепот одного человека».
И тут я поняла, что люблю по-настоящему. И что я нашла формулу любви, и что есть он тот эталон, по которому надо выходить замуж. И что прав, прав, прав был Паустовский, когда, подойдя к заиндевелому окну Литинститута, сказал студентам, показывая на Платонова: «Хотите увидеть гения? Вот он. Стоит курит на крыльце».

(no subject)

Вчера совершенно случайно открыли для себя кусочек Сирии в Москве. На МКАДе на перекрестке с Алтуфьевским шоссе открылась классная шаурмятница. Она привлекла наше внимание еще по дороге на дачу, потому что ее символом была макдонольдсовская буква М, перевернутая вверх ногами. Получалась смешная Ш или W. А вчера мы поздно возвращались домой с дачи и просвистели мимо всех общепитов. И тут вспомнили про «Сирийскую шаурму». Маленькая стекляшка рядом с шиномонтажем и сход-развалом, три столика, а внутри тепло и по-арабски уютно. Я всегда удивлялась и в Египте и в Ливане, как может быть просто и уютно даже в самом жутком и на первый взгляд ужасном, грязном и неуютном месте. Наверное, это доступно только арабам. Там работает сириец, мы не успели познакомиться, но, думаю, теперь будем туда заезжать и познакомимся. Он уехал из Сирии 4 года назад, приятное лицо, добрая улыбка. Мы рассказали, что были в Ливане в прошлом году. «там тоже красиво», — сказал он нам. Скучает. Конечно, скучает, тут холодно и некрасиво. Какая уж может быть Сирия на МКАДе. Но вокруг него немножко Сирии и было вкусно, а я выпросила себе лепешку без начинки, по которой уже год скучаю. И где он в Москве взял ливанскую лепешку?