Награжден доской почета

Все мы ходили по Арбату — банально. Ну да ходили, а некоторые даже на троллейбусе еще успели поездить. Большинство из нас читали «Дети Арбата», я не дочитала, мне так стало невыносимо жалко Сашу, что я бросила. Я рада, что он не бросил, а дожил, дописал и даже удостоился доски на своем доме. Только вот доска висит не совсем на месте, на мой взгляд. Вот идем мы по Арбату, видим этот высокий доходный дом, большие окна смотрят на красивую улицу. Думается, вот как кучеряво жил писатель, смотрел в окошко, видел красивый домик напротив, выходил, наверное, на балкончик между эркерами покурить. Плиточка такая белая, все как в романе.

Самый большой дом на Арбате – между Никольским и Денежным переулками, теперь они называются Плотников переулок и улица Веснина. Три восьмиэтажных корпуса тесно стоят один за другим, фасад первого выложен белой глазурованной плиткой. Висят таблички: «Ажурная строчка», «Отучение от заикания», «Венерические и мочеполовые болезни»…
Саша Панкратов вышел из дома и повернул налево – к Смоленской площади.

А ведь было не так. А.Рыбаков жил во втором строении этого распрекрасного дома. В том строении, которое небольшими окнами упирается в окна такого же первого строения, только во дворе, и в окна третьего строения, которое против всех антитуберкулезных норм стоит сразу за вторым строением. В том строении, которое тут же получило имя муравейник, или казарма. Дом 53, строение 2, квартира 87.

И он не прямо из подъезда вышел, а из «низкого арочного проезда, обитого по углам листовым железом», из «глубокого темного двора».

Три восьмиэтажных корпуса тесно стоят один за другим, низкие арочные проезды соединяют два глубоких темных двора, прикрытых квадратами серого московского неба. В квартиры первого корпуса, просторные и солнечные (фасад выходит на Арбат и ничем не загораживается), после революции вселили рабочих, военных, «уплотнив» старых хозяев, шикарные раньше апартаменты оказались коммунальными. Наоборот, небольшие квартиры второго и третьего корпуса, тесные и темные, остались у прежних жильцов. В этом доме на втором этаже второго корпуса в квартире номер 87 я прожил до ареста, до ноября тридцать третьего года. В пятьдесят девятом году там умерла моя мать. Дом моего детства, моей юности

Вот я уже и место нашла для доски.

Интересно, что живя вот в таких условиях, Рыбаков занимался французским. Мать сдавать кровать в детской какой-то француженке, она помогала по хозяйству и доставала детей французскими глаголами. Потом приходила другая француженка — жена красного командира с самым интересным происхождением. И рояль у них там тоже стоял. Сестра Рыбакова училась в Гнесинке. Но все это здесь во втором корпусе муравейника.

А вот на главном здании нужно повесить стрелку, что кто к Рыбакову, сюда пожалте. А вот кто хочет посмотреть в окна П.С.Когана — замечательного ученого, литературоведа, умницы-разумницы, блестящего лектора, профессора МГУ и друга Блока, тому можно смотреть на окна главного корпуса. Тут он и жил в очень недурственной квартире, тут к нему Блок приезжал, и в 1920, когда был молодец, и в 1921, когда он пришел с вечера в Доме Печати, и даже в окно на Арбат смотреть ему не хотелось, сидел и говорил: «А ведь я и правда, мертвец…»
Павел Коган жил здесь с женой Надеждой Нолле, которая оставила воспоминания о Блоке, она тоже была литератор. Кажется, Когана не уплотнили, когда всех буржуев из первого корпуса уплотняли. Жил-поживал, читал лекции в Кафе Поэтов «Домино», в Брюсовском литературном институте, в Доме Печати. А теперь про него забыли.