дом Хомякова

Никогда не замечала, пока носом не уперлась.
Вот это дом Хомякова в 1980-х

А это они его «воссоздали» типа «как было».

Чё, правда, воссоздали? У меня прям сомнения, откуда там колонада взялась, и неужели его так перестроили… Там же часть дома сгорела, на месте которой «Статистическое управление» Калугиной стоит. И на старой фотографии оно как раз асимметричное, а тут симметрия полная по фасаду. Странно…
Хотя чертеж по Петровке приложен сегодняшний.

А был ли мальчик…

Я все про свое. Надо бы ссылки дать, но лучше по тегу. Итак, гнусный вечер в «Стойле Пегаса», посвященный памяти недавно умершего Блока.

«Вестник литературы», литератор, критик, публицист Львов-Рогачевский, писатель Евгений Шварц, поэт Вл.Пяст, близкий друг Блока пишут об ужасном кощунстве под названием «Б…ная мистика». Рогачевский еще добавляет «развязного философа».
Мы знаем статью С.Боброва о Блоке, где действительно идет речь о мистике, о мертвечине ну и т.п.
Фамилий никто не называет. Боброва только что назвала я.

Теперь. Все современные источники биографий Есенина в один голос поют о «Слове о дохлом поэте», (даже финны!) (и я с ними до недавнего времени). Вот только что села статью писать и вдруг волосы дыбом встали.

Об участниках вечера и названии главного доклада мы узнаем только из воспоминаний Д.А.Самсонова: «На другой день после смерти в клубе поэтов «Домино» на Тверской 18, московская богема собралась «почтить» память Блока. Выступали Шершеневич, Мариенгоф, Бобров и Аксенов. Поименованная четверка назвала тему своего выступления «Слово о дохлом поэте» и кощунственно обливала помоями трагически погибшего поэта…»

А теперь давайте разбираться. Три уважаемых литератора, близких к Есенину, Шершеневичу, Мариенгофу, Боброву и Аксенову, пусть и не согласных с ними не упоминают названия «Слово о дохлом поэте». У всех троих название вечера и место проведения совпадает, так же как и в статье «Вестник литературы». Фамилии пишет Самсонов, тут же путает место проведения, не упоминает названия вечера – «Бордельная мистика», а пишет о «Слове о дохлом поэте».
Кто такой Самсонов? В отличие от Львова-Рогачевского, Шварца и Пяста, которые есть в любой энциклопедии, найти Самсонова стоило огромного труда. Оказывается, это автор статьи «Воспоминания о Есенине», напечатанной в Саратовских «Известиях» в январе 1926 года, сразу после смерти поэта. Настоящее имя Самсонова – Дальний, имя – Степан. Он поэт из города Петровск Саратовской области, приезжал в Москву в сентябре 1921 г. к Есенину просить стихи для сборника. Сборник не вышел.
Итак, на вечере его не было. Никого из людей он хорошо не знал, все по наслышке. Образования, скорее всего немного. Дальше идет его слезный рассказ, как он бегал к Есенину в лавку и спрашивал «Ах, как же так! Вы теперь с ними порвете?» Есенин сказал, ну конечно, и дружил с ними еще два года. Тут еще надо засомневаться вот в чем. Есенин владел частью Стойла, и за деньгами очень следил, и за программой тоже. И чтоб он не знал про этот вечер? Прям за спиной у него организовались и отмочили да? Сомневаюсь…
Так что вот что я вам скажу. Большой вопрос, было ли вообще это «Слово о дохлом поэте» или это саратовский свободный перевод «бордельной мистики». Так то.

upd Ну или еще такая версия (Лешкина). Что маститые и вписанные в тусовку литераторы решили замолчать этот факт, и повозмущались, конечно, но фамилий писать не стали, и про «дохлого поэта» замолчали. А молоденький провинциал, оказавшийся в Москве, все записал и опубликовал. Почему он про «бордель» только забыл…

еще один взгляд в прошлое

Еще один адрес, и еще один дом, который не любит фотографироваться. Путинковский переулок, дом 4. Похоже, что это последний дом перед Страстным бульваром. Это вид с другой стороны, но дом квадратный, и вроде как поход со всех сторон. Осталось только сообразить, где здесь в 1923 году была квартира 21 и тогда мы смогли бы посмотреть в окно Сергея Боброва. Интересный поэт (помните я писала, как он подделал Пушкина и все пушкинисты поверили?), пушкиновед, литературовед, литературный критик, к которому несли на отзыв книги стихов и прозы. Его статьи печатал журнал Полонского «Печать и революция», и наконец создатель группы поэтов «Центрифуга» — учитель Н.Асеева и Б.Пастернака. Он напечатал в «Красной нови» резкую статью о Блоке, которая не лишена была правды, злой, безжалостной. И он же защищал его в Доме Печати, и его же называют участников вечера в «Стойле Пегаса» и одним из авторов «Слова о дохлом поэте», памяти Блока.

Его забыли как поэта, он отошел от литературы и критики, но у него оставались математика и статистика. В 1920—1930-е годы он работал в Центральном статистическом управлении, а после ссылки (не избежал) писал детские книги .

Б.Пастернак вспоминал об одном вечере в 1914 году. Тогда еще Шершеневич и Маяковский ходили вместе и были футуристами.

«в новаторской группе «Центрифуга», в состав которой я вскоре попал, я узнал (это было в 1914 году, весной), что Шершеневич, Большаков и Маяковский наши враги и с ними предстоит нешуточное объясненье. Перспектива ссоры с человеком, уже однажды поразившим меня и привлекавшим издали все более и более, нисколько меня не удивила. В этом и состояла вся оригинальность новаторства. Нарожденье «Центрифуги» сопровождалось всю зиму нескончаемыми скандалами. Всю зиму я только и знал, что играл в групповую дисциплину, только и делал, что жертвовал ей вкусом и совестью. Я приготовился снова предать что угодно, когда придется. Но на этот раз я переоценил свои силы».

Да, похоже «Центрифуга» была не менее скандальная, чем потом имажинисты.

«Был жаркий день конца мая и мы уже сидели в кондитерской на Арбате (думаю, не найдем кондитерскую, это же Арбат, там их было много…), когда с улицы шумно и молодо вошли трое названных, сдали шляпы швейцару и, не умеряя звучности разговора, только что заглушавшегося трамваями и ломовиками, с непринужденным достоинством направились к нам. У них были красивые голоса. Позднейшая декламационная линия поэзии пошла отсюда. Они были одеты элегантно, мы — неряшливо. Позиция противника была во всех отношениях превосходной.


Арбат 1912-1915. Шли они точно где-то здесь.

Пока Бобров препирался с Шершеневичем,- а суть дела заключалась в том, что они нас однажды задели, мы ответили еще грубее и всему этому надо было положить конец,- я не отрываясь наблюдал Маяковского. Кажется, так близко я тогда его видел впервые».

Пока Пастернак любовался Маяковским и влюблялся в него.

Вдруг переговоры кончились. Враги, которых мы должны были уничтожить, ушли непопранными. Скорее условия выработанной мировой были унизительны для нас.

И Шершеневич, и Бобров были мастера споров. Это были два очень образованных человека, владевших словом. Однако, Шершеневич был в этом деле большой профессионал. Сейчас, к сожалению, почти не осталось стенограмм диспутов, в которых он участвовал, но вспоминают, что переспорить его было очень сложно. Время Шершеневича прошло, когда на его аргументы из зала понеслось: «Контрреволюция!», «Вы против пролетариата!» Против таких глупых и необоснованных обвинений ни у кого не было аргументов, и можно было сколько угодно твердить: «Товарищи, очень легко изобразить стадо, попробуйте изобразить людей». Но это было стадо, готовое к закланию. Полемика уходила не только из политики. Знаменитые слова Троцкого про две партии «одна у власти, другая — в тюрьме» стала применима к литературе. Литература была не нужна, нужна была пропаганда.

А пока был 1914 год. и в воспоминаниях Пастернака

…на улице потемнело. Стало накрапывать. В отсутствие врагов кондитерская томительно опустела. Обозначились мухи, недоеденные пирожные, ослепленные горячим молоком стаканы. Но гроза не состоялась. В панель, скрученную мелким лиловым горошком, сладко ударило солнце. Это был май четырнадцатого года. Превратности истории были так близко. Но кто о них думал? Аляповатый город горел финифтью и фольгой, как в «Золотом петушке». Блестела лаковая зелень тополей. Краски были в последний раз той ядовитой травянистости, с которой они вскоре навсегда расстались. Я был без ума от Маяковского и уже скучал по нем. Надо ли прибавлять, что я предал совсем не тех, кого хотел.

Пожар пошел ей много к украшенью

Давно искала описание Москвы 1812 года. Так чтобы совсем-совсем погрузиться, чтобы слова нужные на нужных местах. Нашла у В.Шкловского, хотя его там не было. Вот что значит писатель.

Прошел грозный 1812 год; сгорела деревянная Москва, обуглились в ее садах деревья. Высокие, украшенные изразцами церкви закопченными стояли среди пустырей.


Москва после пожара 1812 года. Вид на обгоревший Пашков дом.
И. ДЖЕМС

Кремль и со взорванными стенами, и с полуразрушенными башнями возвышался над городом. Рядом с колокольней Ивана Великого рухнула пристройка; колокольня как будто еще выросла – задымленная, лишенная креста. На широкой черной площади, около полуразрушенных кремлевских стен, среди гари пестрел куполами храм Василия Блаженного.


Поджигатели
И.М. ЛЬВОВ

Но заново строили университет, крыли железом барские дома, восстанавливали башни Кремля, собирали бумаги, разбросанные взрывом Арсенала.
Москва строилась.
Из далеких походов через Триумфальные ворота возвращались войска.


Возвращение в Кремль из Петровского дворца
Василий ВЕРЕЩАГИН

Снова зацветали опаленные, местами засохшие, сады, вокруг них строили новые заборы; на Москве-реке стояли суда, нагруженные хлебом и дровами.
По старым дорогам возвращались люди в Москву, возводили дома на старых местах. Новая, послепожарная Москва не была похожа на старую! Она была непохожа своей новой гордостью, тем, что она видела весь мир и мир ее видел.

Москва послепожарная
«Москва послепожарная» на Яндекс.Фотках

Москва сгорела и построилась, над ней снова засверкали купола. Они как будто засветились неугасшим пожаром.
В Москву со всех сторон тянулись люди и оставались в городе.


Садовников. Акварель. Воздвиженка

Картины из прекрасной КниЖЖки с картинками http://pro100-mica.livejournal.com/51405.html

Мне даже жалко, что Казаков не увидел Москву Бове…

Где эта улица, где этот дом…

Про этот адрес всегда забывают. Как забывают про поэта, который жил здесь. Вы не увидите мемориальной таблички, вы не услышите здесь его стихов. А ведь он был, жил, писал, читал, переводил. Блестящий, талантливый, умный Вадим Шершеневич – переводчик Манифеста Маринетти, теоретик футуризма, создатель имажинизма. Он создал пять кафе поэтов – Музыкальную табакерку, Домино, Стойло Пегаса, Калошу, Мышиную нору. Он блистал в Десятой музе. История его любви описана в романе Мариенгофа «Циники». Великолепный оратор и автор множества литературоведческих статей. В фильмах о Есенине и Маяковском его изображают вялым и тихим, а ведь его великолепный, сильный голос перекрывал большую аудиторию, его остроты заставляли смеяться залы, его аргументы нельзя было не принять.
Итак, Вадим Шершеневич.

Не знаю, когда точно он поселился в квартире 10 в доме 2 по Крестовоздвиженскому переулку, но проживет он здесь до войны, проживет всю жизнь. Сюда будут приходить друзья, вселяться знакомые. Квартира была гостеприимной.

Но во-первых это адрес первого в Москве футуристического журнала. 1914 год.
Футуристы. Первый журнал русских футуристов. № 1-2
«Первый журнал русских футуристов» выходит 6 раз в год книгами в 160–200 страниц с оригинальными рисунками. В журнале помещаются стихи, проза, статьи по вопросам искусства, полемика, библиография, хроника и пр.
В журнале принимают участие: Аксенов, Д. Болконский, Константин Большаков, В. Бурлюк, Давид Бурлюк, Н. Бурлюк, Д. Буян, Вагус, Васильева, Георгий Гаер, Egyx, Рюрик Ивнев, Вероника Иннова. Василий Каменский, А. Крученых, Н. Кульбин, Б. Лавренев, Ф. Леже, Б. Лившиц, К. Малевич, М. Митюшин, Владимир Маяковский, С. Платонов, Игорь Северянин. С. Третьяков, О. Трубчевский, В. Хлебников, Вадим Шершеневич, В. и Л. Шехтель, Г. Якулов, Эгерт, А. Экстер и др.

Редакционный комитет: К. Большаков (библиография, критика) Д. Бурлюк (живопись, литература), В. Каменский (проза), В, Маяковский (поэзия), В. Шершеневич (библиография, критика).

Адрес конторы и редакции: Воздвиженка, Крестовоздвиженский, д. 2, кв 10.
Тел. 5-27-11.

Журнал открывался стихами Маяковского
Я сошью себе черные штаны из бархата голоса моего
И желтую кофту из трех аршинов заката
По Невскому мира по лощеным полосам его
Профланирую шагом дон-жуана и фата

Здесь же были и стихи Шершеневича (я выбрала самые романтичные):

Я не буду Вас компрометировать дешевыми объедками цветочными
А из уличных тротуаров сошью Вам платье,
Перетяну Вашу талью мостами прочными…

Потом пути Маяковского, Бурлюка и Шершеневича разойдутся. Редакция закроется. За Шершеневичем укрепится слава имажиниста.

Я пишу наспех, а это очень долгая история. Пусть пока это будет история дома 2 в Крестовоздвиженском. Мы просто будем представлять, кто заходит в этот подъезд.

В мае 1919 года, пока имажинисты покоряют Украину и наедаются, на пороге квартиры возникает жена Есенина Зинаида Николаевна Райх с одиннадцатимесячной Таней.


Из журнала kapuchin.

Тогда здесь живет Е.А.Александрова (не знаю, кто это).
Шершеневич вспоминал: «Когда я приехал из Киева или Харькова , я застал у себя в квартире живущую Зинаиду Николаевну Райх. Не могу даже вспомнить, жил ли и Сережа тогда у меня. Во всяком случае, они виделись так мало и так редко, что у меня об них двоих вместе никакого впечатления не осталось. Есенин был слишком занят собой, своими стихами и своей деятельностью, чтоб быть искренне привязанным к женщине».

Тогда Есенин не восстановил отношения с Райх и она уезжает в Орел.

Дальше на пороге квартиры Шершеневича появляется Рюрик Ивнев.

В Москве я остановился в меблированных комнатах “Бельгия” (на Тверской) (кажется в 40 номере или в 39).
Я не любитель гостиничной жизни вообще, даже в самых лучших отелях, а тем более таких, как “Бельгия” (средней руки, хотя лично у меня комната была очень чистая) и потому я охотно принял приглашение Шершеневича переехать ним. (Воздвиженка, Крестовоздвиженский 2 кв. 10). Здесь я прожил недели три. Решив окончательно переехать в Москву в конце мая (или начале июня), я поехал в Петербург окончательно ликвидировать свои дела и взять вещи.
Приехав окончательно в Москву, я решил поселиться не у Шершеневичей, где наряду с большими удобствами (внимательность, трогательная заботливость Евгении Давыдовны, хороший домашний стол) были громадные неудобства (вечные гости, сутолока, поздние ужины (1–2 ночи) — раньше трех Ш-чи не ложились).

Я, наверное, потом еще напишу. А сейчас последнее стихотворение Шершеневича.

Ты позабыла навсегда,
Ты накрепко, страна, забыла
Всклокоченные те года,
Когда меня ты так любила!

Давайте не будем забывать. Давайте будем помнить.

Еще один московский адрес


Странно, но некоторые дома очень не любят фотографироваться. Много фоток и все мимо. Вот где-то на месте этой многоэтажки и стоял дом 4, в котором жил Исаак Бабель.

Здесь играл с дочкой Лидочкой, прятал большой роман о ЧК, отсюда ходил в гости к Ежову.

Особенности памяти

Вот ведь как странно устроена человеческая память. Современники помнят рестораны и гостиницы, и чаще всего помнят фамилии их содержателей, тех, кто непосредственно владел гостиничным или ресторанным бизнесом — Дюссо, Оливье, Тестов. И мало кого уже интересовало, что дома принадлежат Грузинским князьям, Пегову или Патрикеевым. Другое дело — Шевалье. Все знают дом Ипполита Шевалье в Камергерском, все дружно говорят о ресторане и гостинице Шевалье, и никто не помнит о купце второй гильдии Шарле Вавассере, который этот самый ресторан содержал, устраивал и так далее. Все, начиная с Толстого Л.Н., Чаадаева и Герцена ходили именно к Шевалье, хотя тот пальцем о палец не ударил, а просто дом сдал. Вот так-то.
А ведь вполне может быть, что Теофиль Готье остановился здесь просто потому, что заехал к земляку, французу. И именно потому что Вавассер был француз Готье дали «комнаты, уставленные роскошной мебелью, с зеркалами, с обоями в крупных узорах наподобие больших парижских гостиниц. Ни малейшей черточки местного колорита, зато всевозможные красоты современного комфорта».

Награжден доской почета

Все мы ходили по Арбату — банально. Ну да ходили, а некоторые даже на троллейбусе еще успели поездить. Большинство из нас читали «Дети Арбата», я не дочитала, мне так стало невыносимо жалко Сашу, что я бросила. Я рада, что он не бросил, а дожил, дописал и даже удостоился доски на своем доме. Только вот доска висит не совсем на месте, на мой взгляд. Вот идем мы по Арбату, видим этот высокий доходный дом, большие окна смотрят на красивую улицу. Думается, вот как кучеряво жил писатель, смотрел в окошко, видел красивый домик напротив, выходил, наверное, на балкончик между эркерами покурить. Плиточка такая белая, все как в романе.

Самый большой дом на Арбате – между Никольским и Денежным переулками, теперь они называются Плотников переулок и улица Веснина. Три восьмиэтажных корпуса тесно стоят один за другим, фасад первого выложен белой глазурованной плиткой. Висят таблички: «Ажурная строчка», «Отучение от заикания», «Венерические и мочеполовые болезни»…
Саша Панкратов вышел из дома и повернул налево – к Смоленской площади.

А ведь было не так. А.Рыбаков жил во втором строении этого распрекрасного дома. В том строении, которое небольшими окнами упирается в окна такого же первого строения, только во дворе, и в окна третьего строения, которое против всех антитуберкулезных норм стоит сразу за вторым строением. В том строении, которое тут же получило имя муравейник, или казарма. Дом 53, строение 2, квартира 87.

И он не прямо из подъезда вышел, а из «низкого арочного проезда, обитого по углам листовым железом», из «глубокого темного двора».

Три восьмиэтажных корпуса тесно стоят один за другим, низкие арочные проезды соединяют два глубоких темных двора, прикрытых квадратами серого московского неба. В квартиры первого корпуса, просторные и солнечные (фасад выходит на Арбат и ничем не загораживается), после революции вселили рабочих, военных, «уплотнив» старых хозяев, шикарные раньше апартаменты оказались коммунальными. Наоборот, небольшие квартиры второго и третьего корпуса, тесные и темные, остались у прежних жильцов. В этом доме на втором этаже второго корпуса в квартире номер 87 я прожил до ареста, до ноября тридцать третьего года. В пятьдесят девятом году там умерла моя мать. Дом моего детства, моей юности

Вот я уже и место нашла для доски.

Интересно, что живя вот в таких условиях, Рыбаков занимался французским. Мать сдавать кровать в детской какой-то француженке, она помогала по хозяйству и доставала детей французскими глаголами. Потом приходила другая француженка — жена красного командира с самым интересным происхождением. И рояль у них там тоже стоял. Сестра Рыбакова училась в Гнесинке. Но все это здесь во втором корпусе муравейника.

А вот на главном здании нужно повесить стрелку, что кто к Рыбакову, сюда пожалте. А вот кто хочет посмотреть в окна П.С.Когана — замечательного ученого, литературоведа, умницы-разумницы, блестящего лектора, профессора МГУ и друга Блока, тому можно смотреть на окна главного корпуса. Тут он и жил в очень недурственной квартире, тут к нему Блок приезжал, и в 1920, когда был молодец, и в 1921, когда он пришел с вечера в Доме Печати, и даже в окно на Арбат смотреть ему не хотелось, сидел и говорил: «А ведь я и правда, мертвец…»
Павел Коган жил здесь с женой Надеждой Нолле, которая оставила воспоминания о Блоке, она тоже была литератор. Кажется, Когана не уплотнили, когда всех буржуев из первого корпуса уплотняли. Жил-поживал, читал лекции в Кафе Поэтов «Домино», в Брюсовском литературном институте, в Доме Печати. А теперь про него забыли.