Ненавижу Шкловского

Я из-за него все время станции метро пропускаю. Встану, книжку открою и все, поехала кататься. Вчера возвращалась по красной ветке, сегодня по оранжевой каталась, а с «Китай-города», между прочим, не так просто на «Тургеневскую» вернуться! И ведь не детективы читаю, одно сплошное литературоведение!

не фонтан

Помнится, был у нас разговор про старые московские фонтаны, что куда делось, почему и где искать. Вот наткнулась сегодня на такую запись в проколах Московского Археологического Общества. Прям сегодняшним днем повеяло.

10 августа 1910 года в Общество поступило такое вот письмо. Анонимка от «Московских Старожилов». Целиком не переписала, уже сил не было. Цитата: «На днях Московская Городская Управа опубликовала объявление о продаже чугунного боя от Дельвиговского водопровода…»

и дальше просто крик души, что сначала они, Они думают как украсить улицы, площади и скверы, и потом Они же распродают шикарные, красивый, прекрасные фонтаны, уже готовые и любимые «на бой». Вобщем, накатали ябеду. МА Общество, конечно, на ушах. Постановили бежать, спасать, писать в Управу. Когда графы и заслуженные перед городом люди пишут, Управа прислушивается.
10 ноября отчитались, что три вазы сохранили на местах: Лубянский, Театральный и Триумфальный фонтаны (последний, это какой?).


Лубянский фонтан И.Витали. Сейчас перед Президиумом Академии наук.

5 чугунных ваз попроще передали в Сокольнический парк (где они там?) бронзовые маски и один венок отдали в музей, который в Крестовской башне был… ну и все. Чугунные плиты сломанные оставили водопроводу.


Фонтан на Собачьей площадке пропал вместе с Собачьей площадкой

И что мы хотим?

Москва слезам не верит. Мешают фонтаны — на лом, тут вам не музей, это территория свободная от ЮНЕСКО.


Это мой любимый фонтан у Дома Пашкова. Тоже пропал. Может, это с него бронзовые маски хранились в музее.

Итак, Волнухин

О Волнухине известно не так уж много. Педагог, воспитавший таких прекрасных скульпторов как Коненков, Андреев Домогацкий, о которых написаны книги, сам ни разу до сего времени не удостоился персональной выставки и биографии в серии ЖЗЛ.
Он занял должность преподавателя скульптуры в Московском Училище живописи, ваяния и зодчества после своего учителя С.В.Иванова – прекрасного преподавателя, о котором все вспоминают с любовью. С.В.Иванов ушел с этой должности после студенческих волнений. Он встал на сторону студентов, повздорил с ректором. Тогда ушли многие преподаватели. Ушли Репин, Куинджи, уехали в Петербург. Иванов ушел, порекомендовав Волнухина, который там же собственно и работал. Волнухин любил Москву, Волнухин остался.

Те крупицы из его биографии, которые удалось найти, разбросаны по биографиям его знаменитых учеников. Иногда они поражают высокомерием и каким-то не к месту употребленным марксизмом-ленинизмом. Автор этих биографий (Андреева и Домогацкого) А.Бакушинский. Совершенно непонятно, что он имел в виду, когда писал: «Долгая полоса руководства Волнухина скульптурным отделом была временем беспризорности обучаемой молодежи и полного забвения всяких систем обучения скульптурному ремеслу».

Все это не так. Вам придется мне поверить, потому что моя интуиция говорит об обратном. Не могли в этой скульптурной мастерской, которую обожал Коненков, творится такие беспризорность и анархизм, о которых пишет Бакушинский.
Коненков вспоминал другое: «Первое впечатление, когда я туда попал, это обилие света. Мастерская была заставлена великолепными гипсами с античных статуй. Зевс, Гера, Аполлон, Венеры – Милосская и Капитолийская, Бельведерский торс… Это был храм искусства».
Мастерская скульпторов тех лет была огромным деревянным сараем с застекленной частью крыши, выходившей на север.


Не поверите, но это и есть та самая мастерская. Еще С.В.Иванов говорил своим ученикам, что когда они будут выбирать себе мастерские то, они должны быть похожи на эту. И Волнухин очень расстроился, когда ее сломали и сделали новую.

Воон те окна, которые на север выходили

И не скажешь, что Храм искусств, а вот поди ж ты.

Коненков, окончив свой курс, не ушел из Училища, а продолжал там работать, чем, надо сказать, здорово злил ректора.
Волнухин «увидел» Голубкину. Именно после его слов о ее работе, Иванов обратил внимание на молоденькую талантливую девочку. И хоть она тут же ушла из Училища, как только ушел Иванов и плюнула бы вам в глаза, если вы еще раз напишите, что она была ученицей Волнухина, но у Волнухина был глаз, был талант на студентов, был дар преподавателя.
Не был бы Андреев Андреевым, Домогацкий Домогацким, а Коненков Коненковым. Может быть, Волнухин не был для них авторитетом, но был другом, наставником, хорошим советчиком, а ведь это не мало. Не зря Коненков потом сказал: «Если можно говорить о московской школе в русской скульптуре, то именно в связи с именем Волнухина».


Московское училище живописи, ваяния и зодчества. Будущий ВХУТЕМАС.

«При Волнухине каждый из учеников скульптурной мастерской работал как хотел и как мог. В каждом из нас он старался открыть и развить природное дарование, бережно относился к росткам таланта и самобытности. А главное, учил не быть белоручками. Сергей Михайлович относился к нам как к товарищам… Это был на редкость чистый и честный человек» — это слова С.Т.Коненкова.
Бакушинский (вы уж простите, но за неимением лучшего…) писал по-другому: «Грузный, ленивый, не очень грамотный, но несомненно талантливый учитель, добродушно, как деревенская наседка, собирал вокруг себя молодежь, посильно помогал ей советами, которые и им и учениками понимались, как нечто совсем не обязательное к исполнению, любил Москву и старый московский быт, таскал с собой по московским базарам молодежь есть гречневики и блины, наблюдать уличные типы».
Получается, Волнухин был прямой противоположностью Ивана Федорова. Ленивый, добродушный. Он всю жизнь просидел на одном месте. Он жил в любимом городе, любил бродить по московским базарам, любил их шум, толчею, а летом уезжал в Плес. Сложно найти еще одно такое же спокойное место.
Волнухин, всю жизнь прожил на Сретенке, недалеко от слободы печатников, любил Сухаревку с его толчеей и блинами, любил сеть переулков, ломаными ветками отходивших от Сретенки в Драчи, и вниз к Цветному.
Я не удивляюсь, что именно он, Волнухин, подарил городу образ первого книгопечатника. Наблюдая на базарах за торговцами, ища эти самые «типы», он знал московских мастеровых, чувствовал их. Сам был таким.
Его Иван Федоров в первую очередь типографщик, печатник без пафоса, но и без принижения.
Это не работяга Антокольского, которого он с высоты своих академических, римским высот, увидел в далекой России. Это не монах не от мира сего. Когда Волнухина спросили, кого именно он изобразил в Иване Федорове, он ответил «никого конкретного, это целый синтез». Синтез Сретенки, Сухаревки и старой Синодальной типографии, в которую пришел скульптор в поисках печатного станка — это и есть Иван Федоров.
Станка Волнухин не нашел – потому табурет. Нашел мацу – подушечку на ручке, которой набивали краску, она есть у памятника.
Волнухин чувствовал «нутром», и этом самым «нутром» просил чувствовать учеников. Весь творческий процесс развертывался самотеком. Наверное, не всем это нравилось. А Андреева где-то и подвело. Его «из нутра» прочувствованный Гоголь испугал сливки общества, но лучшего Гоголя я не знаю.
Так вот, Волнухин победил, и взялся за работу. Для начала скульптуру попросили сделать из гипса, чтобы примерить к местности. Об этом я еще напишу. Здесь уже простых мазков было недостаточно. Будь добр сделай и ферязь, и сапоги и мелочи всякие. Дело шло медленно, Волнухин «искал». Ему помогали Забелин и Сергей Васильич Иванов – художник, историк, собиратель всякой исторической всячины.
Тут надо добавить, что обстановка в мастерской была простецкая, ученики звали Волнухина «Тятькой», а он всех величал по отчеству. Домогацкий вспоминал:
«Помню, вхожу однажды в мастерскую незадолго до окончания, — Сергей Михайлович, на лестнице, ковыряет перочинным ножом гипсовое плечо.


маленький такой. Я потом отсканирую из книжки.

— Ну, что скажешь, Николаич?
— Да ничего, Тятька. Ножка только коротка, поприбавить бы следовало.
— Ну и ты туда же. Надоел мне Василич с этой ногой, и так уж вершка полтора прибавил.
— А вы бы еще вершочек.
-Ну, пошел к дьяволу!»

«Василичем» был как раз Сергей Васильевич Иванов. Он часто заходил в мастерскую, помогал, советовал, чаще ругался.

«Он, кажется, не менее двух раз в неделю заходил к «Тятьке» и основательно поносил его за всякие недочеты в грамоте, — писал потом Домогацкий. – Кстати, костюм «Первопечатника» тоже из его собрания. Если вспомнить упрямство «Тятьки», то Сергею Васильевичу стоило много труда его переупрямить. «Тятька немного сердился, но уступал, в конце концов, так как очень любил и уважал «Васильича» и единственно, кого слушался».

Так вот общими усилиями и получился Иван Федоров.

И как Апостол и предисловие к нему являются единственным памятником Ивану Федорову, где он раскрыл свой талант философа, мыслителя, труженика, так и памятник Волнухина – это один из немногих ощутимых его работ.

Волнухин умер в 1921 году, от голода. Он уехал от голода в Геленджик и там умер. Происхождение у него было самое подходящее, но он не был флагманом, рупором, новатором и пионером, и из него никак не получалось сделать Красного Скульптора. Поэтому про него ничего не писали, а зря.