Ненавижу Шкловского

Я из-за него все время станции метро пропускаю. Встану, книжку открою и все, поехала кататься. Вчера возвращалась по красной ветке, сегодня по оранжевой каталась, а с «Китай-города», между прочим, не так просто на «Тургеневскую» вернуться! И ведь не детективы читаю, одно сплошное литературоведение!

не фонтан

Помнится, был у нас разговор про старые московские фонтаны, что куда делось, почему и где искать. Вот наткнулась сегодня на такую запись в проколах Московского Археологического Общества. Прям сегодняшним днем повеяло.

10 августа 1910 года в Общество поступило такое вот письмо. Анонимка от «Московских Старожилов». Целиком не переписала, уже сил не было. Цитата: «На днях Московская Городская Управа опубликовала объявление о продаже чугунного боя от Дельвиговского водопровода…»

и дальше просто крик души, что сначала они, Они думают как украсить улицы, площади и скверы, и потом Они же распродают шикарные, красивый, прекрасные фонтаны, уже готовые и любимые «на бой». Вобщем, накатали ябеду. МА Общество, конечно, на ушах. Постановили бежать, спасать, писать в Управу. Когда графы и заслуженные перед городом люди пишут, Управа прислушивается.
10 ноября отчитались, что три вазы сохранили на местах: Лубянский, Театральный и Триумфальный фонтаны (последний, это какой?).


Лубянский фонтан И.Витали. Сейчас перед Президиумом Академии наук.

5 чугунных ваз попроще передали в Сокольнический парк (где они там?) бронзовые маски и один венок отдали в музей, который в Крестовской башне был… ну и все. Чугунные плиты сломанные оставили водопроводу.


Фонтан на Собачьей площадке пропал вместе с Собачьей площадкой

И что мы хотим?

Москва слезам не верит. Мешают фонтаны — на лом, тут вам не музей, это территория свободная от ЮНЕСКО.


Это мой любимый фонтан у Дома Пашкова. Тоже пропал. Может, это с него бронзовые маски хранились в музее.

Итак, Волнухин

О Волнухине известно не так уж много. Педагог, воспитавший таких прекрасных скульпторов как Коненков, Андреев Домогацкий, о которых написаны книги, сам ни разу до сего времени не удостоился персональной выставки и биографии в серии ЖЗЛ.
Он занял должность преподавателя скульптуры в Московском Училище живописи, ваяния и зодчества после своего учителя С.В.Иванова – прекрасного преподавателя, о котором все вспоминают с любовью. С.В.Иванов ушел с этой должности после студенческих волнений. Он встал на сторону студентов, повздорил с ректором. Тогда ушли многие преподаватели. Ушли Репин, Куинджи, уехали в Петербург. Иванов ушел, порекомендовав Волнухина, который там же собственно и работал. Волнухин любил Москву, Волнухин остался.

Те крупицы из его биографии, которые удалось найти, разбросаны по биографиям его знаменитых учеников. Иногда они поражают высокомерием и каким-то не к месту употребленным марксизмом-ленинизмом. Автор этих биографий (Андреева и Домогацкого) А.Бакушинский. Совершенно непонятно, что он имел в виду, когда писал: «Долгая полоса руководства Волнухина скульптурным отделом была временем беспризорности обучаемой молодежи и полного забвения всяких систем обучения скульптурному ремеслу».

Все это не так. Вам придется мне поверить, потому что моя интуиция говорит об обратном. Не могли в этой скульптурной мастерской, которую обожал Коненков, творится такие беспризорность и анархизм, о которых пишет Бакушинский.
Коненков вспоминал другое: «Первое впечатление, когда я туда попал, это обилие света. Мастерская была заставлена великолепными гипсами с античных статуй. Зевс, Гера, Аполлон, Венеры – Милосская и Капитолийская, Бельведерский торс… Это был храм искусства».
Мастерская скульпторов тех лет была огромным деревянным сараем с застекленной частью крыши, выходившей на север.


Не поверите, но это и есть та самая мастерская. Еще С.В.Иванов говорил своим ученикам, что когда они будут выбирать себе мастерские то, они должны быть похожи на эту. И Волнухин очень расстроился, когда ее сломали и сделали новую.

Воон те окна, которые на север выходили

И не скажешь, что Храм искусств, а вот поди ж ты.

Коненков, окончив свой курс, не ушел из Училища, а продолжал там работать, чем, надо сказать, здорово злил ректора.
Волнухин «увидел» Голубкину. Именно после его слов о ее работе, Иванов обратил внимание на молоденькую талантливую девочку. И хоть она тут же ушла из Училища, как только ушел Иванов и плюнула бы вам в глаза, если вы еще раз напишите, что она была ученицей Волнухина, но у Волнухина был глаз, был талант на студентов, был дар преподавателя.
Не был бы Андреев Андреевым, Домогацкий Домогацким, а Коненков Коненковым. Может быть, Волнухин не был для них авторитетом, но был другом, наставником, хорошим советчиком, а ведь это не мало. Не зря Коненков потом сказал: «Если можно говорить о московской школе в русской скульптуре, то именно в связи с именем Волнухина».


Московское училище живописи, ваяния и зодчества. Будущий ВХУТЕМАС.

«При Волнухине каждый из учеников скульптурной мастерской работал как хотел и как мог. В каждом из нас он старался открыть и развить природное дарование, бережно относился к росткам таланта и самобытности. А главное, учил не быть белоручками. Сергей Михайлович относился к нам как к товарищам… Это был на редкость чистый и честный человек» — это слова С.Т.Коненкова.
Бакушинский (вы уж простите, но за неимением лучшего…) писал по-другому: «Грузный, ленивый, не очень грамотный, но несомненно талантливый учитель, добродушно, как деревенская наседка, собирал вокруг себя молодежь, посильно помогал ей советами, которые и им и учениками понимались, как нечто совсем не обязательное к исполнению, любил Москву и старый московский быт, таскал с собой по московским базарам молодежь есть гречневики и блины, наблюдать уличные типы».
Получается, Волнухин был прямой противоположностью Ивана Федорова. Ленивый, добродушный. Он всю жизнь просидел на одном месте. Он жил в любимом городе, любил бродить по московским базарам, любил их шум, толчею, а летом уезжал в Плес. Сложно найти еще одно такое же спокойное место.
Волнухин, всю жизнь прожил на Сретенке, недалеко от слободы печатников, любил Сухаревку с его толчеей и блинами, любил сеть переулков, ломаными ветками отходивших от Сретенки в Драчи, и вниз к Цветному.
Я не удивляюсь, что именно он, Волнухин, подарил городу образ первого книгопечатника. Наблюдая на базарах за торговцами, ища эти самые «типы», он знал московских мастеровых, чувствовал их. Сам был таким.
Его Иван Федоров в первую очередь типографщик, печатник без пафоса, но и без принижения.
Это не работяга Антокольского, которого он с высоты своих академических, римским высот, увидел в далекой России. Это не монах не от мира сего. Когда Волнухина спросили, кого именно он изобразил в Иване Федорове, он ответил «никого конкретного, это целый синтез». Синтез Сретенки, Сухаревки и старой Синодальной типографии, в которую пришел скульптор в поисках печатного станка — это и есть Иван Федоров.
Станка Волнухин не нашел – потому табурет. Нашел мацу – подушечку на ручке, которой набивали краску, она есть у памятника.
Волнухин чувствовал «нутром», и этом самым «нутром» просил чувствовать учеников. Весь творческий процесс развертывался самотеком. Наверное, не всем это нравилось. А Андреева где-то и подвело. Его «из нутра» прочувствованный Гоголь испугал сливки общества, но лучшего Гоголя я не знаю.
Так вот, Волнухин победил, и взялся за работу. Для начала скульптуру попросили сделать из гипса, чтобы примерить к местности. Об этом я еще напишу. Здесь уже простых мазков было недостаточно. Будь добр сделай и ферязь, и сапоги и мелочи всякие. Дело шло медленно, Волнухин «искал». Ему помогали Забелин и Сергей Васильич Иванов – художник, историк, собиратель всякой исторической всячины.
Тут надо добавить, что обстановка в мастерской была простецкая, ученики звали Волнухина «Тятькой», а он всех величал по отчеству. Домогацкий вспоминал:
«Помню, вхожу однажды в мастерскую незадолго до окончания, — Сергей Михайлович, на лестнице, ковыряет перочинным ножом гипсовое плечо.


маленький такой. Я потом отсканирую из книжки.

— Ну, что скажешь, Николаич?
— Да ничего, Тятька. Ножка только коротка, поприбавить бы следовало.
— Ну и ты туда же. Надоел мне Василич с этой ногой, и так уж вершка полтора прибавил.
— А вы бы еще вершочек.
-Ну, пошел к дьяволу!»

«Василичем» был как раз Сергей Васильевич Иванов. Он часто заходил в мастерскую, помогал, советовал, чаще ругался.

«Он, кажется, не менее двух раз в неделю заходил к «Тятьке» и основательно поносил его за всякие недочеты в грамоте, — писал потом Домогацкий. – Кстати, костюм «Первопечатника» тоже из его собрания. Если вспомнить упрямство «Тятьки», то Сергею Васильевичу стоило много труда его переупрямить. «Тятька немного сердился, но уступал, в конце концов, так как очень любил и уважал «Васильича» и единственно, кого слушался».

Так вот общими усилиями и получился Иван Федоров.

И как Апостол и предисловие к нему являются единственным памятником Ивану Федорову, где он раскрыл свой талант философа, мыслителя, труженика, так и памятник Волнухина – это один из немногих ощутимых его работ.

Волнухин умер в 1921 году, от голода. Он уехал от голода в Геленджик и там умер. Происхождение у него было самое подходящее, но он не был флагманом, рупором, новатором и пионером, и из него никак не получалось сделать Красного Скульптора. Поэтому про него ничего не писали, а зря.

Обожаю Шкловского!

Ехала сегодня в трамвае и читала «Гамбургский счет» Виктора Шкловского. Вот над этим рассказом я смеяалась и захотела им поделиться. Все картины вот из этой записи http://www.liveinternet.ru/users/2010239/post169299928/ а текст Шкловского. Итак, «Иван Пуни».

Иван Пуни, по существу, человек застенчивый. Волосы у него черные, говорит тихо, по отцу итальянец. Видал в кинематографе на экране таких застенчивых людей.

Идет себе маляр с длинной лестницей на плече. Скромен, тих. Но лестница задевает за шляпы людей, бьет стекла, останавливает трамваи, разрушает дома.
Пуни же пишет картины.


Литейный

Если бы собрать все рецензии о нем в России и выжать из них их ярость, то можно было бы собрать несколько ведер очень едкой жидкости и впрыскиванием ее привить бешенство всем собакам в Берлине.
В Берлине же 500 000 собак.


Портрет жены. 1910

Обижает людей в Пуни то, что он никогда не дразнит. Нарисует картину, посмотрит на нее и думает: «Я тут при чем, так надо».
Его картины бесповоротны и обязательны.


Аккордеон, 1914

Зрителя он видит, но считаться с ним органически не может. Ругань критиков принимает, как атмосферное явление.
Пока живет – разговаривает. Так Колумб на корабле, идущем в неоткрытую Америку, сидя на палубе, играл в шашки.


Велемир Хлебников читает стихи Ксении Богуславской, 1915

Пока Пуни художник для художников, художники еще не понимают его, но уже беспокоятся.
После смерти Пуни, – я не хочу его смерти, я его ровесник и тоже одинок, – после смерти Пуни над его могилой поставят музей. В музее будут висеть его брюки и шляпа.
Будут говорить: «Смотрите, как скромен был этот гениальный человек, этой серой шляпой, надвинутой на самые брови, он скрывал лучи, исходящие из его лба».
Про брюки тоже напишет какой-нибудь.
И, действительно, Пуни умеет одеваться.

На стену повесят счет за газ пуниевского ателье, счет специально оплатят. Время наше назовут «пуническим». Да будут покрыты проказой все те, кто придет покрывать наши могилы своими похвальными листами.
Они нашим именем будут угнетать следующие поколения. Так делают консервы.
Признание художника – средство его обезвредить.


Забор, 1919

А может быть, не будет музея?
Мы постараемся.


Улица, 1919

Пока же Пуни с вежливой улыбкой, внимательно пишет свои картины. Он носит под своим серым пиджаком яростную красную лисицу, которая им тихо закусывает. Это очень больно, хотя и из хрестоматии.

И моя любимая картина. (Вот кто должен был иллюстрироваться «Двенадцать» Блока!)

Конкурс на скульптора, увидевшего настоящего Федорова

Итак, к 1900 году фонд располагал средствами, которые позволяли организовать конкурс – 29 038 рублей 44 копейки. МАО издало брошюру «Условия конкурса на проект памятника первопечатнику Ивану Федорову». Сейчас она хранится в Музее Книги при Библиотеке им.Ленина. И можно только кусать локти, потому что фотография, которая опубликована в этой брошюре, отсутствует на олдмосе, а я не спросила, можно ли сканировать книги из музея.
На фотографии скверик около проломной калитки Китайгородской стены, а в скверике среди отдыхающих стоит дядька и держит в руках аршин. Он стоит на месте будущего памятника.


Вот бы немного левее…

Итак, в брошюре написано:
«Памятник имеет быть воздвигнут в г.Москве, на бульваре у Китай-городской стены против ул.Рождественки у «проломных» ворот.

Памятник должен состоять из бронзовой статуи на гранитном пьедестале, при чем размер фигуры должен быть 4 аршина».
Чтобы избежать «неподобающей одежды» в брошюре имелась статья «Иван Федоров и данные о костюме его времени»: «Вследствие принятого в XVI столетии обычая белого духовенства, кроме старших чинов, носить обычное мирское платье. Одежда состояла – нижняя: из рубашки, с поясом, на выпуск, портов и сапогов; верхняя – из ферязи, зипуна и сверху кафтан».
Оговаривался и возраст Ивана Федорова, по мнению историков, во времена первого Апостола ему было лет 40.
Так же был приложен список литературы из пяти книг по истории костюма, книгопечатания и биографий Ивана Федорова, а также юбилейная речь И.Е.Забелина «Первый русский книгопечатник Иван Федоров».

Вот тут начинается самое интересное. Забелин не переписал статью Погодина, Забелин хочет увидеть другого Федорова, «не художником он был в своем сознании, а носитель и рассеиватель семян духовного просвещения».
Иван Федоров Забелина, это человек, стоящий «на высоте религиозного сознания. Печатное слово он почитал талантом, дарованным самим Господом, и очень боялся уподобиться лукавому и ленивому рабу, очень опасался сокрыть Господний талант в землю…»

Досталось и Гуттенбергу: «Гуттенбергу его хитрое выгодное художество представлялось промысловым средством для достижения счастливого довольного существования. Иван Федоров счастливое и довольное существование представлялось (опять же — М.) в рассеивании семян духовного просвещения».


Вот какая форменная несправедливость. И Библия Гуттенберга качественнее, чем Федорова, и портрет его сохранился… А ведь он жил на сто лет раньше…

Недавно я читала дневники Забелина. В июне 1905 года он писал: «Самое вредное животное в России — то адвокатура. Оно извращает нравственные и всякие другие здравые понятия. Самое пакостное и вреднейшее насекомое в России — это жидовство, жиды — клопы, высасывают русскую кровь. Самое глупое, бездарное политическое существо в России — это российская интеллигенция, т.е. умная сила, как переводили это слово в начале 19 в. Это действительно сила, но безумная, порабощенная жидовством. Самая отвратительная и губительная гадина в России — это жидовская печать…» Вот такой воинственная дядька был создатель Исторического музея. Так что Гуттенберг не должен обижаться.

Так вот, конкурс был объявлен и МАО организовало комиссию экспертов. Они должны были выбрать памятник. Всего на конкурс поступило 27 проектов из России, Германии, Франции, Сербии и Болгарии.
Имен на проектах не было, только девизы. Первое место занял проект под девизом «Плес», второй – «Ярославль» и третий – «Стена».

Сам памятник откроют только через 8 лет, и рядом в толпе под дождем будет стоять маcтер, подаривший городу один из самых московских памятников.
Оба первых проекта принадлежали С.М.Волнухину. Третий – его ученику Н.А.Андрееву. Андреев хотел, чтобы фигура печатника, прижимающего к груди книгу, должна была неожиданно возникать из ниши в стене «и будить мысль».


Слева — «Ярославль», справа — «Плес». Узнаете?

Думаю, победа в конкурсе было весьма неожиданно, как для Волнухина, так и для организаторов конкурса. Волнухин до сих пор делал только статуэтки и камерные скульптуры. Его проекты памятников еще ни разу не выиграли конкурсов. Это был первый выход скульптора из «этюдного творчества».

Про Волнухина в следующий раз.

Те же и Антокольский

Итак, Московское Археологическое общество взялось за «привлечение внимания» и «увековечивание памяти первого книгоиздателя».

Торжественное заседание провели с некоторым опозданием 4 января 1870 года. Дело в том, что мы знаем только дату смерти великого человека 5 декабря 1583 года и все поминовения крутились потом вокруг 5 декабря, но лучше поздно, чем никогда. Доклад о Иване Федорове сделал историк М.П.Погодин. Его речь потом перепечатал «Журнал народного просвещения». В заключение заседания выступил председатель граф А.С.Уваров, он предложил открыть всероссийский сбор средств по подписке на памятник первопечатнику. Я, к сожалению, никак не могу заполучить распечатку этого заседания и пересказать вам графские слова. Может, потом как-нибудь. Тут же была объявлена подписка на сбор средств и сравнительно быстро собрали несколько тысяч рублей. На конкурс не хватало, зато было достаточно, чтобы обратиться к скульптору.

М.П.Погодин

МАО выбрало М.Антокольского. Это уже вторая история, когда почему-то все надежды возлагаются именно на Антокольского. Так было и с Пушкиным, а потом все дружно потешались над его проектом, так получилось и в этот раз. Уваров самолично написал ему письмо с просьбой взяться за памятник, потом еще одно и еще.

В апреле 1873 года Антокольский, живший тогда в Риме, и не жаждавший иметь отношения с Российской Академией художеств, писал В.В.Стасову: «Несколько дней тому назад я получил письмо от гр.Уварова, опять насчет статуи «Ивана Федорова», первого книгопечатника в России. Но так как эта модель должна идти на утверждение государя – следовательно прямо в Академию, — то я отказываюсь от этой работы».


М.Антокольский

Почему свет клином сошелся на Антокольском непонятно, но других скульпторов не искали, а решили подождать. Я так поняла, что тогда со скульптурой в России было дуговато. Академия всех достала своей неповоротливостью и догматами, а новых тоже еще не созрело.


«Нестор» М.Антокольского

Археологическое Общество продолжало надеяться уговорить Антокольского и продолжало собирать средства. Наконец, случай представился. В 1881 году Антокольский приехал в Москву на коронацию Александра III. Тут его Уваров за пуговицу и поймал. Прямо на лестнице Исторического музея. Когда тебя сам граф лично просит, да еще и 1000 рублей предлагает, кто же отказывается.


Граф А.С.Уваров

Антокольский взялся за проект, и даже послал модель памятника в МАО. В ответ тишина. Уваров в это время тяжело заболел. Антокольский ждал его выздоровления, но граф скончался.
Тут уж Антокольский обратился за ответом. Дальнейшие события описаны в его письме к Стасову:
«Прошел год. Наконец, я спрашиваю в Археологичеком обществе: «Кто заплатит мне 1000 рублей и какая участь постигла самую работу?» В ответ на это я получаю протокол, который ясно доказывает, что мой эскиз был подвергнут экспертизе, и по совету знатоков было решено, что эскиз мой негоден, потому что я представил его как рабочего, «между тем, как он был не только рабочий, но и высоконравственный человек, который много пострадал за преданность своему делу». Чорт бы их побрал! Точно рабочий не может быть весьма нравственным человеком! Точно то какой-то недостаток, что я представил его в минуту того труда, который он страстно любил и за который пострадал! Точно это недостаток, что поэта представляют, когда он творит, а полководца на поле битвы!»


М.Антокольский

Так и закончилось. 1000 рублей ему, правда, выслали, но потом еще Прасковья Сергеевна ему на открытии припомнила.


Графиня П.С.Уварова

«А.С.Уваров предложил знаменитому Антокольскому сделать модель памятника, но скульптор, очевидно, совершенно незнакомый с жизнеописанием первопечатника, изобразил его в виде чернорабочего, с засученными выше локтей рукавами и в костюме неподобающем сану первопечатника». Безобразие просто!

Кучу денег кстати собрали в 1883 году, когда прошли торжества по поводу 300-летней годовщины.

Но «вопрос о возведении памятника отложен на неопределенное время».

Может быть, тут сказалась смена руководства МАО. Возможно, представь Антокольский свой проект при жизни Уварова и Погодина, то мы бы видели совсем другого Ивана Федорова. Погодин вообще мечтал о «его подобие с заплетенной косичкою сзади, с Апостолом в руках, опираясь на первый книгопечатный станок на Руси».

До открытия памятника тем временем остается еще 26 лет.

Иван Федоров

Забегая вперед, скажу, что через 10 лет, в 1574 году Иван Федоров снова решит печатать «Апостол» и снова именно эта книга послужит ему дневником. Напишет послесловие, но будет оно не таким радужным, как первое, не будет в нем столько радости и надежды, не будет столько благодарности, а будет много боли и обиды за все, что ему пришлось пережить. Горькие строки Федорова будут переписаны во всех его биографиях.

«Все это не напрасно начал я вам излагать, но по причине великих преследований, часто испытанных нами, не от самого государя, но от многих начальников и духовных властей и учителей, которые по зависти возводили на нас многие обвинения в ереси, желая добро обратить во зло и дело Божие вконец погубить, как это обычно для злонравных, невежественных и неразвитых людей, которые ни в грамматических тонкостях навыка не имеют и духовным разумом не наделены, но без основания и напрасно распространили злое слово. Ибо такова зависть и ненависть, сама измышляющая клевету и не понимающая, куда идет и на чем основывается. Эти обстоятельства привели нас к изгнанию из нашей земли и отечества и от нашего рода и заставили переселиться в иные, незнаемые страны».


Скажу сразу, вряд ли это выглядело так, потому что уехал Федоров со всеми чадами и домочадцами, и станок с собой увез.

Погодин, ища причину столько яростных гонений, не нашел ничего. Книга «Апостол» была идеальной, в ней не было ереси, как мы привыкли понимать это слово, ее перепечатывали, переписывали. Да и другие книги мастеров служили верой и правдой. И сами Федоров и Мстиславец никак не нарушили закона. На свой вопрос «За что постигли их гонения?» Погодин отвечает: «Ни за что, а так вообще!»
И дальше пишет:
«Эти ненавистники света одни и те же: они переменяют по временам только свой костюм и пользуются другими предлогами, смотря по обстоятельствам. Как прежде они осуждали распространение слова Божия, так после старались они, и стараются везде теперь, о стеснении слова человеческого».

Скитания Федорова можно прочитать в любой статье энциклопедии. Все они повторяют его автобиографию из второго Апостола, переведенную, оцененную, дополненную нашими чувствами и мыслями.
Печатников приютил гетман Ходкевич. До книг он охотником не был, и посоветовал Федорову заняться земледелием.

«Но не пристало мне ни пахотою, ни сеянием семян сокращать время моей жизни, потому что вместо плуга я владею искусством орудий ручного дела, а вместо хлеба должен рассевать семена духовные по вселенной и всем по чину раздавать духовную эту пищу».

Вот я всегда говорила, что педагога в человеке убить нельзя, и если уж он вступил на путь просвещения, ему не до еды, не до питья дела нет.
И начал Федоров искать деньги на издание второй книги Апостола.

«И на пути постигли меня многие скорби и беды, не только в силу длительности странствия, но и по причине сильнейшего морового поветрия, которое препятствовало моему путешествию; и просто говоря — беды и невзгоды всяческие и самые злейшие».

Очень жалко, что я не могу сюда впихнуть послесловие целиком. Даже непонятно, почему мы не изучаем его, как литературное наследие. Живые слова живого человека, умного, преданного делу, верящего в Бога. По-настоящему верящего, для которого Бог надежда и опора, и рука ведущая по жизни. Непонятно почему мы не ценим эту первую в России автобиографию, как лучший из рассказов о себе.

«И, помолившись, начал приводить это Богом ниспосланное дело к завершению, чтобы распространять Богом внушенные догматы. И многократно обходил богатых и благородных мирян, прося от них помощи и кланяясь и припадая к ногам их; и склоняясь до лица земли, омывал ноги их от сердца идущими слезами. И не раз и не два, но многократно делал это. И священнику велел в церкви во всеуслышание объявить всем. И не упросил жалостными словами, не умолил многослезным рыданием, и через священнический чин не исходатайствовал себе никакой помощи».

Ведь это просто плач Ахиллеса из Илиады. Вот что это такое!

Тогда, прослезяся,
Бросил друзей Ахиллес, и далеко от всех, одинокий,
Сел у пучины седой, и, взирая на понт темноводный,
Руки в слезах простирал, умоляя любезную матерь:
«Матерь! Когда ты меня породила на свет кратковечным,
Славы не должен ли был присудить мне высокогремящий
Зевс Эгиох? Но меня никакой не сподобил он чести!

Средства он все-таки нашел. Иначе не было бы у нас возможности читать его строки. Я думаю, что Федоров важен даже не как первый первопечатник, а как первый писатель, написавший автобиографическую прозу, читая которую через 500 лет, я могу чувствовать боль, надежду. И все это он доверил своей книге. Воспользовался тем, что может напечатать в ней свою историю. А его история, это история второго «Апостола».

Молю вас, не прогневайтесь на меня грешного, что пишу это; не думайте, что из своей выгоды говорю это и пишу. Всякий, кто с самого начала прочитал вкратце написанную эту историю, знает, как я от его милости пана Григория Ходкевича был обеспечен всем, что потребно для тела, — пищею и одеждою. Но я все это вменил ни во что, не надеялся на неправду, не жаждал приобретения, а к богатству, хоть и много его там стекалось, не лежало мое сердце. Но я предпочел переносить вышеописанные скорби и беды, чтобы еще умножить слово Божие и свидетельство Иисуса Христа.

Замечательный был человек – Иван Федоров. Кроме двух Апостолов он напечатал еще несколько книг, о них тоже везде написано. У всех у них есть послесловия, но никакой другой книге не доверил Федоров больше своих мыслей, своей жизни. Там он просто мастер.

В конце послесловия ко второму Апостолу написано:

А если в чем погрешность будет, Бога ради, исправляйте, благословите, а не кляните, так как писал не Дух Святой и не ангел, но такая же грешная и тленная рука, как и у всех других неумудренных.

И вот это настоящее клеймо печатника. Самоирония. Это то, что позволяет нам не сходить с ума в трудностях и бедах. И у Ивана Федорова она была.

И (забегая далеко-далеко вперед) Волнухин сумел ее передать. Его Иван Федоров, придирчиво разглядывает первый лист своего Апостола, улыбается в усы. Он доволен, и он не «не Дух Святой, и не ангел», а человек. Умный, умелый, думающий.

Но до Волнухинского Федорова еще далеко. И ни Уваров, ни Погодин не доживут до его воплощения.

Иван Федоров

О Иване Федорове известно очень мало. На самом деле все, что мы о нем знаем, он нам сам и рассказал. Книга «Апостол» — это не только первая книга и так далее, и так далее, это единственный источник наших знаний о ее создателе. И если бы Иван Федоров не решил издавать второго «Апостола» через десять лет после первого, мы бы про него вообще ничего не узнали бы.

Итак, книгопечатание началось с царева гнева, и историю его можно было бы начать как Илиаду:

Гнев, богиня, воспой Ахиллеса, Пелеева сына, Грозный…

Так вот Грозный, возвратившись из славного своего похода в Казань, решил построить в честь своей славной победы множество церквей. Построили. В церквях надобно было служить, а для службы необходимы были книги.

«И поэтому благочестивый царь и великий князь Иван Васильевич всея Русии повелел покупать святые книги на торгу и полагать их во святых церквах — псалтыри, евангелия, апостолы и прочие святые книги. Но из них мало оказалось годных, остальные же все искажены несведущими и неразумными переписчиками, а иные оттого, что пишущие оставляли их без исправления».
Это нам все Иван Федоров замечательно описал в послесловии к первому «Апостолу».

Дальше он говорит, что царь стал размышлять, но мы-то, зная и помня нашего царя, и не зря ему дали такое прозвище, понимаем, что одними размышлениями тут не обошлось, а кому-то здорово досталось за все эти «искажения». «Неразумных переписчиков» искать было бесполезно, и поэтому попало тем, кто подвернулся под горячую руку.

А может, этого и не было, одни мои фантазии. Потому что в первоисточниках только о цареве благочестии и благодати написано.

Кстати, о зарождении печатного дела в России существуют два сказа: «Сказание известно о воображении (изобретении) книг и печатного дела» и «Сказание известно о воображении книг печатного дела и его пресечении». Так вот, там говорилось, что как только весть о нерадивых переписчиках и попорченных книгах «доиде царю в слух», тот сел размышлять и «Бог вложил еще добрую мысль в царский его ум, чтобы создать нечто выдающееся в Русской земле и оставить по себе вечную память».

Царь, как тоже известно, до книг был большой охотник, и библиотеку его поныне ищут-не найдут. Так что в книгах он толк знал, и что делать быстро сообразил. И мыслию своею поделился с митрополитом Макарием.


(я знаю, что Янковский не Макарий)

«Святитель же, услыхав, весьма обрадовался и, воздав благодарение ‘богу, сказал царю, что мысль эта ниспослана богом и есть дар, нисходящий свыше», — так у Ивана Федорова написано.

«И нашелся некто способен и знающ для такого дела». Как нашелся, почему именно он нашелся неизвестно. И о жизни Ивана Федорова до момента, когда он нашелся для исполнения царевой мысли, как написал М.П.Погодин в своей статье «о первоначальное жизни Ивана Федорова ничего неизвестно». И до сих пор неизвестно.

И опять можно только предполагать и фантазировать, где учился и какие книги напечатала раньше друкарь Иван Федоров, где познакомился с Петром Мстиславцев, чем заслужил царское доверие.

В Москве же «по повелению благочестивого царя и великого князя Ивана Васильевича всея Русии и по благословению преосвященного Макария митрополита начали изыскивать мастерство печатных книг в год 61-й восьмой тысячи (1553); в 30-й же год (1563) царствования его благоверный царь повелел устроить на средства своей царской казны дом, где производить печатное дело». Так построилась первая типография на Никольской улице.
А царь тем временем «не жалея, давал от своих царских сокровищ делателям, диакону церкви Николы чудотворца Гостунскому Ивану Федорову да Петру Тимофееву Мстиславцу на устройство печатного дела и на их обеспечение до тех пор, пока дело их не пришло к завершению. И начали печатать впервые эту святую книгу, Деяния апостольские и послания соборные и святого апостола Павла послания».

Почему им? Кто они такие, и откуда пришли… Чьи родственники? Нет ответа.

Дальше события развивались совсем неправильно. М.П.Погодин, которому Московское Археологическое Общество доверило доклад о Иване Федорове, описывает это так «Наши труженики должны были показаться людьми необыкновенными, должны были быть осыпаны почестями и наградами, сделаться предметом уважения, но нет…»

Начнем потихонечку…

Меня ужасно расстраивает жж. Он плохо работает, и частенько, когда я пытаюсь его загрузить у меня обрушивается гугл. Это раздражает. Но жж — это то, где мне нравится писать и поэтому я буду писать здесь, а тексты можно хранить где угодно, и на вордпрессе, и в блогах гугла.
Так вот.
Я хочу поговорить о памятнике. Это, на мой взгляд, самый московский, самый камерный и домашний памятник, который есть в столице. И еще — это прекрасный памятник, который можно узнать по силуэту. Его можно использовать, как логотип, экслибрис, сделать его печатью. Причем почти с любого ракурса. Может быть, это только мое мнение, но я так думаю.
Это памятник Ивану Федорову, первому московскому печатнику.

На самом деле споры идут до сих пор, и о том, были ли Иван Федоров первым, был ли он московским, была ли его книга «Апостол» — первым печатным изданием в Москве, да и в России. На все эти вопросы мы с уверенностью можем сказать «нет». И книги были, и люди были, и печатные книги по Москве ходили. Но дело было в том, что имя Ивана Федорова — первое уверенно дошедшее до нас имя человека, занятого печатанием книг. Имя, связанное с историей московского книгопечатания, с московской типографией, имя человека, имеющего биографию, и биография эта говорит о том, что книгопечатание было для Ивана Федорова самой жизнью. А «Апостол» — это первая книга со временем и пространством. Это книга, в которой указано место печати и год издания. Тогда это называлось «выход». Первая книга «с выходом» — «Апостол». Книга, которая была не просто первой, а была эталоном печатной книги. Последующие книги брали ее за образец. Это была книга-модель, первоисточник для книг. Поэтому и Иван Федоров, поэтому и «Апостол». Поэтому и пришли в 1869 году представители синодальной типографии в Московское Археологическое общество с ходатайством об увековечивании памяти первого книгоиздателя в Москве. И завертелась история. До появления памятника оставалось 40 лет, но отсчет пошел.

Итак, Московское Археологическое Общество. Оно появилось в Москве и было занято сохранением московских древностей и привлечением внимания к московской старине. Председателем общества был историк, археолог и большая умница граф А.С.Уваров.

Вокруг себя он объединил историков, архитекторов, художников, скульпторов, археологов и всех неравнодушных к Москве. Работа выражалась в том, что представители общества пытались сохранять, а так же ремонтировать памятники старины. То, что мы сейчас можем любоваться палатами Аверкия Кириллова, церковью Рождества Богородицы в Путинках, Крутицким подворьем, это и их заслуга. На самом деле до революции к Москве относились отнюдь не с большим почтением, чем сейчас. Тогда даже законодательства никакого на этот счет не существовало, и разговоров на тему «безжалостного разрушения», «неумелого использования» и так далее тогда велось не меньше. Доходные дома загораживали виды, вывески портили стены, неудачные ремонты разрушали. Ничего не изменилось. Комиссия, созданная при Археологическом Обществе, металась от памятника к памятнику, ругалась, пыталась реставрировать, фотографировать, обмерять, чтоб хоть что-то сохранилось.

Но я отвлеклась.
4 января 1870 года на торжественном заседании Общества произносились речи об Иване Федорове, о книгопечатании, о Москве, о памяти. В конце концов решили собирать деньги по подписке и памятник ставить. Это как нельзя более подходило под деятельность Общества — «возбуждению сочувствия к остаткам старины русской, разработке разных вопросов, касающихся произведений русского духа, русского искусства и уничтожению среди общей массы народонаселения равнодушия к этим произведениям».
А в Журнале народного просвещения появилась статья М.П.Погодина об Иване Федорове…
Продолжение будет