приходит ко мне одна…. (с)

Повесть о том, как поссорились Софья Андреевна и Иван Владимирович.
Ира, пишу для тебя, чтобы ты на своей экскурсии не ругала моего любимого директора 🙂

Место действия — Румянцевский музей. Кабинет директора.

Действующие лица
Софья Андреевна — графиня Софья Андреевна Толстая
Иван Владимирович — директор Румянцевского музея Иван Владимирович Цветаев

Рукописи Льва Николаевича Толстого хранились в Румянцевском музее. Уж не знаю, как так вышло, но Софья Андреевна использовала музей, как камеру хранения. В 1887 году она привезла часть рукописей в Румянцевский, а в 1898 году еще. Все рукописи хранились в сундуках (к 1920 году их было 12). Рукописи были сбагрены отданы на хранение в музей потому что мешались дома, о ящики все спотыкались и Софье Андреевне негде было поставить банки с вареньем как личное имущество Толстой: в опечатанном виде и без каких-либо гарантий, что музей заграбастает бессмертное наследние Льва Николаевича себе.
В 1904 году речь шла о 9 сундуках, и вышло так, что в этом году директор Румянцевского музея И.В.Цветаев был вынужден пригласить Софью Андреевну к себе для разговора о рукописях. Софья Андреевна, дама приятная во всех отношениях, пришла и устроила Ивану Владимировичу разнос.

Софья Андреевна: «Меня попросили взять ящики из Румянцевского музея по случаю ремонта. Но мне странно показалось, что в таком большом здании нельзя спрятать 9 ящиков в один аршин длины. Я обрались к директору музея, бывшему (ни за ни про что разжаловала графиня беднягу-профессора) профессору Цветаеву. Он заставил меня ждать полчаса, а потом даже не извинился и довольно грубо начал со мной разговор.»

11 января 1904 года Иван Владимирович Цветаев пишет Нечаеву-Мальцову:

Цветаев: «Сначала напала на меня графиня Толстая, жена Льва Николаевича, с упреками в непочтении к славе и авторитету ее мужа, в недостатке деликатности к ней, охранительнице этой славы, в непонимании задач музея, который должен считать за честь служить сохранению рукописей гр.Толстого, т.к. каждый листок их примется всяким иностранным музее, а Британским в особенности, с величайшим почтением. Она же очень оскорблена, привезла поэтому артельщика взять свои сундучки с рукописями мужа и передаст их куда-нибудь в другое учреждение для хранения, она-де никак не ожидала к себе и графу такого отношения с моей стороны, привыкши к деликатности и доброте моих предшественников, Дашкова и Веневитинова, и т.д. и т.д».

Софья Андреевна: «Говорит: «Поймите, что мы на то место, где стоят ящики, ставим новые шкапы, нам нужно место для более ценных рукописей… Какой такой хлам ценнее дневников всей жизни и рукописей Толстого? Вы, верно, взглядов «Московских новостей»?»

Иван Владимирович, отец трех дочерей, дважды женатый и очень терпеливый от природы сидел и помалкивал.

Цветаев: «С графиней мы виделись в первый раз в жизни; я о ней лишь слыхал как о женщине энергичной, опытной в управлении имением и денежными делами по изданию сочинений Л.Н.; слыхал также анекдоты насчет ее горячности и уменья в таком состоянии говорить бестактыне вещи».

Ивану Владимировичу десять дней назад дали чин тайного советника, который по табелю о рангах соответствовал генрел-лейтенанту в армии и вице-адмиралу во флоте. И вот сидел этот новоиспеченный тайный советник и думал: «Вот тебе и вновь пожалованный тайный советник! такой распекательной элоквенции я не слыхал и в малых чинах, а теперь, на вершине титулярной славы, барыня ругает тебя, как жалкого своего писаря»; озирался я по сторонам директорского кабинета, перед дверью которого, входя с бумагами, крестятся и причитают — «Помяни, Господи, Давида и всю кротость его» — музейные чины; озирался я, спришивая себя, «да не заснул ли я на директорском кресле от многочисленности спешных дел»; так нет: графиня сидит передо мною и отчитывает в речи, негодующей и страстной».

Графиня Толстая, в отличие от Цветаева могла похвастаться не только дурной славой скандалистки, но и диагнозом доктора Россолимо, который осматривал ее. «Надо признать ее совершенно больной и невменяемой… — писала ее дочь Татьяна другу семьи Черткову В.Г. — «Если бы Вы прочли в Брокгаузе объяснение «паранойи», которой определили ее состояние, вы видели бы, как это все похоже на нее».

Так вот графиня, видя, что останавливать ее никто не собирается, остановилась сама.

Софья Андреевна: «Мой гнев смягчил невоспитанного, противного Цветаева, а когда я сказала, что я надеялась получить помещение лучшее для всяких предметов, бюстов, портретов и всего, что касалось жизни Льва Николаевича, Цветае даже взволновался, начал извиняться, говорить льстивые речи, и что он меня раньше не знал, что все сделает…»

Цветаев: «Тогда я сказал ей, что я не принимаю ни одного из ее обвинений ни на счет музея, ни на счет свой: сундучки ее хранятся свято вот уже 10 лет, никто их и с места не трогал, не вскрывал, и остаются они ею же самой запертыми; а если мы вопросили ее по этому делу, то единственно потому, что будет производиться ремонт по случаю новой системы отопления и в том помещении, где находится ее собственность, мы пригласили ее для совместного обсуждения вопроса, где на будущий строительный сезон укрыть эти сундучки так, чтобы их не могли коснуться чужие руки и чтобы не преградить к них доступа для нее самой во время ее посещений для новых вкладов. Вот и все».

Софья Андреевна (по словам наивного Цветаева): «Так зачем же, Иван Владимирович (!), не сказали мне этого с самого начала, не остановили меня, а все молачали как немой? Я Бог знает что вам, по горячности своей, наговорила тут», — затараторила очень зарумянившаяся посетительница. «А я хотел посмотреть, какая вы бываете, графиня, в сердцах; мне покойный тесть мой А.Д.Мейн говаривал, что вы ужасно сердиты…» И гнева графини как не бывало, пошли мы в рукописное отделение, где хранятся ее сундучки, выбрали для них новое место в одной нише, над шкапами; она отослала артельщика — и мы расстались в наилучшем настроении. Я проводил графиню до передней и подавал ей шаль. На прощанье просил ее не думать, что преемником Дашкову и Веневитинову посадили в Румянцевский музей какого-то злого барбоса.

Но наивный Иван Владимирович не оценил коварства Софьи Андреевны, которая тут же направилась в Исторический музей и уже 12 января перевезла рукописи туда. В дневнике она записала: «Теперь я вся поглощена заботой о перевозке вещей и еще рукописей Льва Николаевича туда же (в Исторический музей). Надо спасти все, что можно, от бестолкового расхищения вещей детьми и внуками».

Вот я только одного понять не могу. Когда Александра Львовна в 1920 году решила издать Полное Собрание Сочинений Толстого, она и представитель Академии наук и литературного толстовского кружка В.Срезневский пошли именно в Румянцевский музей. И вскрывали, описывали 12 сундуков. Он еще потом целую статью в газету накатал, в каком он восторге.

Вспышка

Иногда читаешь какую-нибудь старую статью, и как вспышка фотоаппарата — раз и так ясно видишь какой-то кусочек из прошлого. Живой, объемный, яркий. А потом опять гаснет свет и темнота…

В 1920 году литературный кружок «Звено», был и такой, под руководством В.Львова-Рогачевского (которого потом обвинили в меньшевизме и забыли). Так вот кружок этот организовал цикл литературных диспутов «Литература будущего». Конечно, все поэты откликнулись (они же не Луначарский, который на подобные приглашения отвечает: «Ах нет, я не приду, не напишу, не буду участвовать, пускай читатель сам разбирается, что вечное, а что ерунда»). Собрались все и футуристы, и пролетарские поэты, и символисты, и имажинисты, и суриковцы (московский кружок поэтов из крестьян и ремесленников). Суриковцы существовали с 1882 года.
Первый диспут — о символизме. И вот читаем «Вестник литературы» (даже до Питера докатилась эхо московских развлечений):

«Только имажинисты и суриковцы упорно отрицали значение символизма и свое родство с ним. Имажинисты устами своего enfant terrible’a Анатолия Мариенгофа, небезызвестного автора стихотворного сборника «Копытами в небо», заявляли, что поэзию символистов нельзя назвать даже поэзией.»

Ну классно же! И написано классно. Наверное, потому что это литературная газета. Читать одно удовольствие. И прямо видишь эту эстраду, слышишь шум голосов, свистки, аплодисменты, как появляется на эстраде высокий, худой Мариенгоф (жена всегда звала его Длинный). Черные волосы с четким пробором — волосок к волоску, смеющиеся лукавые глаза. И все — символизму поставлен приговор. Вот все взбеленились-то в зале. Одни только суриковцы и поддержали. Чудно, арлекины и крестьяне объединились против символистов. Небось, Шершеневич своим прекрасным бархатным голосом тоже что-то кричал. А Львов-Рогачевский только за голову хватался — разве так можно. На вечере был Бальмонт. Этакий принц…

1920-й, еще пока можно вот так кричать и выносить приговоры друг другу. Еще не вмешались настоящие приговорщики, только приглядываются, примериваются, наблюдают…

Листая журнал «Печать и революция»

Замечаю, что в 1922 году содержание журнала выглядело так (пять первых статей)
В.Вересаев «Что нужно для того, чтобы быть писателем»
И.Кубиков «В.Г.Короленко»
М.Павлович «Белые и красные»
Вяч. Полонский «Русский обыватель в эпоху революции»
М.Н.Покровский «О мемуарах Витте»

В 1926 году

В.Краевский «Воспоминания о Ленине»
Н.Мещерсяков «Ленин о революционной роли крестьянства»
Л.Войтоловская «О Вересаеве»
В.Евгеньев-Максимов «Из журнальной деятельности М.Е.Салтыкова-Щедрина»

Прямо родным повеяло из 1926 года. Берешь, бывалоча, журнал, а там Ленин, Ленин, Ленин, потом статьи на разрешенные темы, а потом уже что-нибудь интересное. Так вот и привыкаешь журналы с конца читать. До сих пор эта привычка осталась.

Это был первый журнал после смерти Есенина. Когда умер Блок, половина журнала, начиная с первой страницы, была посвящена поэту, воспоминаниям, соболезнованиям. Есенин такого не получил. В середине журнала есть его портрет и подпись. «В ночь на 28 декабря 1925 г. в Ленинграде умер поэт С.А.Есенин» (по содержанию эту маленькую дань памяти можно найти только в списке иллюстраций). Конечно, Есенин — не Блок… и умер неправильно. Но все это говорит даже не о месте поэта в литературе, а о литературной несвободе.

1760

9 октября — Мы взяли Берлин!!! Интересно, в тот раз мы тоже исписали какое-нибудь здание своими победными письменами. Написал ли что-нибудь на стенах дворца генерал граф З.Г.Чернышёв, перед которым капитулировал Берлин?

В этом году королем Великобритании становится Георг III. (Это я для Иры написала, она в них разбирается).

Роберт Клайв вернулся в Англию, купил место в парламенте и был с восторгом встречен в свете. Георг сделал его бароном Плесси.

1760—1762 — Царь Картли Теймураз II вёл переговоры с Россией об оказании помощи Картли для похода на Иран и обороны от дагестанцев.
1760—1779 — Правителем Ирана становится Керим-хан Зенд. Сперва как регент при Исмаиле III Сефевиде, затем самостоятельно. Столицей сделан Шираз. Помните, как у Есенина «Как бы не был красив Шираз, он не лучше рязанских раздолий…» Но Керим-хан Зенд, наверное, думал иначе. Ему и Шираз сгодился.

У англичан продолжаются разборки с французами. Французы проигрывают.

Тобиас Майер опубликовал каталог собственных движений 80 звёзд. Разработал метод обнаружения движения Солнца относительно звёзд.
Франциско Гойя начал свое обучение в Сарагосе.

В Англии в это время Тобайас Джордж Смоллетт пишет роман «Жизнь и приключения Сэра Ланцелота Гривза».

В России 1760 год ознаменовался тем, что в этом году помещиками получено право ссылать крестьян в Сибирь с зачетом их вместо рекрутов. А крестьянам было запрещено вести денежные операции без разрешения помещиков. Должно же и у нас что-то происходить.

С другой стороны в 1760 году открыта Академия художеств.

В этот год Елизавета Петровна плохо себя чувствовала. Истерические припадки, которые начались у нее в 1757 году стали преследовать ее постоянно. Она часто теряла сознание. Довершилось это тем, что открылись незаживающие раны на ногах и кровотечения. За зиму 1760-1761 года Елизавета только 1 раз была на большом выходе.

В этом году напечатан «Краткий российский летописец с родословием», в котором М.В. Ломоносов совместно с А. Богдановым изложил основные вехи русской истории, представляющие собой перечень важнейших событий до эпохи Петра I включительно. Он дал краткую справку о правителях России, сменявших друг друга с древнейших времен.

В Москве на литературную арену выходит Михаил Матвеевич Херасков. В 1760 г. он начинает издавать журнал (вместе с И.Ф.Богдановичем) «Полезное увеселение». Дом Хераскова (на месте нынешнего здания № 21 по Тверской) становится центром литературной Москвы.