Мой Арлекин

На всей земле, на всей земле
Не так уж много мест,
Вот Петроград шумит во мгле,
В который раз мы здесь.
Он Арлекина моего
В свою уводит мглу.
Но что-то в этом от того,
Чего я не люблю.


Лешкина фотка

к чему это я…

Интересно, что в 1920 или 1921 году Брокгауз и Мейер хотели переиздать свои энциклопедии, но многие ученые отказались писать статьи.
Географы путались в границах. Ни у России, ни у Польши, Германии и еще нескольких стран не было четких границ. Физики после Теории Относительности вообще решили притаится и подождать, как будут развиваться события и жалели о том, что нельзя изъять из школ учебники с устаревшими теориями.
Все решили подождать хоть какой-нибудь устойчивости (стабильности — ага), и затишья в научной деятельности.

Наверное, в наши дня тоже сложно составить энциклопедию. Арабские страны бурлят. Технологии совершенствуются. Не будет у нас энциклопедии. 🙂

1761

5 декабря — Русским войскам П.А.Румянцева сдался гарнизон крепости Кольберг.

«Семейный договор» или «Фамильный пакт» Испании и Франции. Бурбоны развели семейственность и объединились против Англии. Зря они что ли столько лет женились и отдавали замуж детей по всей Европе. Вот пригодилось. Согласно заключённой конвенции, Франция передавала Испании захваченный у англичан о.Менорку, а Испания обязывалась объявить войну Великобритании, если последняя до 1 мая 1762 не заключит мира с Францией. Вместо этого Великобритания 4 августа 1762 объявила войну Испании.

М.В.Ломоносов вместо того, чтобы двигать русскую литературу, отвлекался и занимался посторонними вещами, например, открыл атмосферу Венеры.

Пока он ее открывал, думать он мог только об астрономии. Поэтому получилось вот такое стихотворение.

Случились вместе два Астро́нома в пиру
И спорили весьма между собой в жару.
Один твердил: «Земля, вертясь, круг Солнца ходит»;
Другой, что Солнце все с собой планеты водит.
Один Коперник был, другой слыл Птоломей.
Тут повар спор решил усмешкою своей.
Хозяин спрашивал: «Ты звёзд теченье знаешь?
Скажи, как ты о сём сомненье разсуждаешь?»
Он дал такой ответ: «Что в том Коперник прав,
Я правду докажу, на Солнце не бывав.
Кто видел простака из поваров такова,
Который бы вертел очаг кругом жаркова?»

25 декабря скончалась императрица Елизавета Петровна. Закончилась ее эпоха. Закончились Романовы на русском престоле.

В моей английской книжке 1761 и 1762 года из литературы выкинуты. Так что на этом все.

Из дневника Лили Брик

30.11.1929. Надя рассказала со слов Полонского, что вновь назначенный зав.музеем изящных иск. приказал немедленно установить «неизвестного художника» и починить Венеру.

Про слуг

Для тех, кто смотрел сериал «Аббатство Даунтон» или фильм «Годсфорд-парк». Помните, какие там слуги? Какие у них комнаты, кровати, общая комната, где они занимаются рукоделием, разговаривают, чинят или чистят одежду хозяев. Мы до сих пор вспоминаем фразу, сказанную девочкой, которая разжигала камины: «Нельзя играть за две команды сразу, сэр.» У слуг свое личное пространство, хоть и маленькое. Конечно, сложно представить себе всю жизнь, проведенную в такой комнате и услужении, но у них есть достоинство.
Читаю, про наше усадебное житье-бытье и прихожу в ужас. Конечно, время несколько пораньше, чем показано в английских сериалах, но строение наших усадеб не предполагало улучшения условий жизни слуг. Итак:

«В жилой части дома кроме хозяев размещались и «комнатные» слуги, из них никто не имел не только отдельных комнат, но даже и своих кроватей. Исключение делалось для камердинера. У него это была комната приблизительно 8 кв.м (это для большого хорошего дома) с одним окном и двумя дверьми — в коридор и кабинет хозяина. Вся другая «комнатная прислуга» не имела своих помещений и обычно спала на полу, расстилая для того на ночь войлок по соседству с комнатами, где спали хозяева, чтобы ночью быть у них «под рукой».
Девичья находилась за дверью хозяйки и имела выход на улицу, чтобы было удобно девок посылать по хозяйству. Спали они там же, где и шили-вышивали. Одна радость — много окон.
Лакеи обычно спали в парадной малой гостиной на полу.
Швейцар жил в коморке под лестницей в сенях.

Ведь это означает, что и у хозяев не было личного пространства, и личной жизни, если у тебя за дверью либо девки хихикают, либо камердинер торчит.
Слуги, бывшие в крепостной зависимости, обычно были похожи на Захара из «Обломова» и мало кому везло так же как пушкинской барышне-крестьянке или Гриневу с его Савельичем. Впрочем и Пушкину самому с Никитой и с Ариной Родионовной повезло. Наверное, у Гончарова было сложнее.

Ростопчин писал о доме А.Орлова «Барский дом изображал собою одновременно подобие тюрьмы, воспитательного дома, конуры и харчевни.»

Вот так. Слуги за ворота выходить не имели права, да и слоняться без дела тоже, значит тюрьма. Воспитательный дом — это от обилия детей. Откуда они брались, если лакеи в лакейской, а девчонки у барыни под боком на войлоке — непонятно, но брались. Комнатенки маленькие, и такой кухни как в Госфорд-парке тоже, видать, не было.
А потом слуги получили вольную, потом с революцией получили право распоряжаться «национализированным» жильем, теми самыми домами-усадьбами, а потом «пропал калабуховский дом» и трубу полопались, потому что коммуналки, где спим там и едим, и так далее. Все очень логично.

(no subject)

Я поняла, чего не хватает фильмам и книгам 1930-х, 40-х. Им не хватает Достоевского. Горький как «убил» Достоевского на первом съезде писателей, как его перестали печатать, а «совесть, жалость, вина» у нас стало «достоевщиной», так вот у нас и пошло — «слошные взвейтесь, да развейтесь» (с). Или начнут вроде задумываться, а потом сразу опять снижается градус и все это обесценивается. Как в фильме «Когда деревья были большие». Очень я этот фильм люблю. Я вообще советские фильмы люблю, и именно за то, что там почти нет Достоевского. Так тяжело думать обо всем этом достоевском, так без него легко.
Только вот сам Горький своего «Клима Самгина» без Достоевского бы никогда не написал.

приходит ко мне одна…. (с)

Повесть о том, как поссорились Софья Андреевна и Иван Владимирович.
Ира, пишу для тебя, чтобы ты на своей экскурсии не ругала моего любимого директора 🙂

Место действия — Румянцевский музей. Кабинет директора.

Действующие лица
Софья Андреевна — графиня Софья Андреевна Толстая
Иван Владимирович — директор Румянцевского музея Иван Владимирович Цветаев

Рукописи Льва Николаевича Толстого хранились в Румянцевском музее. Уж не знаю, как так вышло, но Софья Андреевна использовала музей, как камеру хранения. В 1887 году она привезла часть рукописей в Румянцевский, а в 1898 году еще. Все рукописи хранились в сундуках (к 1920 году их было 12). Рукописи были сбагрены отданы на хранение в музей потому что мешались дома, о ящики все спотыкались и Софье Андреевне негде было поставить банки с вареньем как личное имущество Толстой: в опечатанном виде и без каких-либо гарантий, что музей заграбастает бессмертное наследние Льва Николаевича себе.
В 1904 году речь шла о 9 сундуках, и вышло так, что в этом году директор Румянцевского музея И.В.Цветаев был вынужден пригласить Софью Андреевну к себе для разговора о рукописях. Софья Андреевна, дама приятная во всех отношениях, пришла и устроила Ивану Владимировичу разнос.

Софья Андреевна: «Меня попросили взять ящики из Румянцевского музея по случаю ремонта. Но мне странно показалось, что в таком большом здании нельзя спрятать 9 ящиков в один аршин длины. Я обрались к директору музея, бывшему (ни за ни про что разжаловала графиня беднягу-профессора) профессору Цветаеву. Он заставил меня ждать полчаса, а потом даже не извинился и довольно грубо начал со мной разговор.»

11 января 1904 года Иван Владимирович Цветаев пишет Нечаеву-Мальцову:

Цветаев: «Сначала напала на меня графиня Толстая, жена Льва Николаевича, с упреками в непочтении к славе и авторитету ее мужа, в недостатке деликатности к ней, охранительнице этой славы, в непонимании задач музея, который должен считать за честь служить сохранению рукописей гр.Толстого, т.к. каждый листок их примется всяким иностранным музее, а Британским в особенности, с величайшим почтением. Она же очень оскорблена, привезла поэтому артельщика взять свои сундучки с рукописями мужа и передаст их куда-нибудь в другое учреждение для хранения, она-де никак не ожидала к себе и графу такого отношения с моей стороны, привыкши к деликатности и доброте моих предшественников, Дашкова и Веневитинова, и т.д. и т.д».

Софья Андреевна: «Говорит: «Поймите, что мы на то место, где стоят ящики, ставим новые шкапы, нам нужно место для более ценных рукописей… Какой такой хлам ценнее дневников всей жизни и рукописей Толстого? Вы, верно, взглядов «Московских новостей»?»

Иван Владимирович, отец трех дочерей, дважды женатый и очень терпеливый от природы сидел и помалкивал.

Цветаев: «С графиней мы виделись в первый раз в жизни; я о ней лишь слыхал как о женщине энергичной, опытной в управлении имением и денежными делами по изданию сочинений Л.Н.; слыхал также анекдоты насчет ее горячности и уменья в таком состоянии говорить бестактыне вещи».

Ивану Владимировичу десять дней назад дали чин тайного советника, который по табелю о рангах соответствовал генрел-лейтенанту в армии и вице-адмиралу во флоте. И вот сидел этот новоиспеченный тайный советник и думал: «Вот тебе и вновь пожалованный тайный советник! такой распекательной элоквенции я не слыхал и в малых чинах, а теперь, на вершине титулярной славы, барыня ругает тебя, как жалкого своего писаря»; озирался я по сторонам директорского кабинета, перед дверью которого, входя с бумагами, крестятся и причитают — «Помяни, Господи, Давида и всю кротость его» — музейные чины; озирался я, спришивая себя, «да не заснул ли я на директорском кресле от многочисленности спешных дел»; так нет: графиня сидит передо мною и отчитывает в речи, негодующей и страстной».

Графиня Толстая, в отличие от Цветаева могла похвастаться не только дурной славой скандалистки, но и диагнозом доктора Россолимо, который осматривал ее. «Надо признать ее совершенно больной и невменяемой… — писала ее дочь Татьяна другу семьи Черткову В.Г. — «Если бы Вы прочли в Брокгаузе объяснение «паранойи», которой определили ее состояние, вы видели бы, как это все похоже на нее».

Так вот графиня, видя, что останавливать ее никто не собирается, остановилась сама.

Софья Андреевна: «Мой гнев смягчил невоспитанного, противного Цветаева, а когда я сказала, что я надеялась получить помещение лучшее для всяких предметов, бюстов, портретов и всего, что касалось жизни Льва Николаевича, Цветае даже взволновался, начал извиняться, говорить льстивые речи, и что он меня раньше не знал, что все сделает…»

Цветаев: «Тогда я сказал ей, что я не принимаю ни одного из ее обвинений ни на счет музея, ни на счет свой: сундучки ее хранятся свято вот уже 10 лет, никто их и с места не трогал, не вскрывал, и остаются они ею же самой запертыми; а если мы вопросили ее по этому делу, то единственно потому, что будет производиться ремонт по случаю новой системы отопления и в том помещении, где находится ее собственность, мы пригласили ее для совместного обсуждения вопроса, где на будущий строительный сезон укрыть эти сундучки так, чтобы их не могли коснуться чужие руки и чтобы не преградить к них доступа для нее самой во время ее посещений для новых вкладов. Вот и все».

Софья Андреевна (по словам наивного Цветаева): «Так зачем же, Иван Владимирович (!), не сказали мне этого с самого начала, не остановили меня, а все молачали как немой? Я Бог знает что вам, по горячности своей, наговорила тут», — затараторила очень зарумянившаяся посетительница. «А я хотел посмотреть, какая вы бываете, графиня, в сердцах; мне покойный тесть мой А.Д.Мейн говаривал, что вы ужасно сердиты…» И гнева графини как не бывало, пошли мы в рукописное отделение, где хранятся ее сундучки, выбрали для них новое место в одной нише, над шкапами; она отослала артельщика — и мы расстались в наилучшем настроении. Я проводил графиню до передней и подавал ей шаль. На прощанье просил ее не думать, что преемником Дашкову и Веневитинову посадили в Румянцевский музей какого-то злого барбоса.

Но наивный Иван Владимирович не оценил коварства Софьи Андреевны, которая тут же направилась в Исторический музей и уже 12 января перевезла рукописи туда. В дневнике она записала: «Теперь я вся поглощена заботой о перевозке вещей и еще рукописей Льва Николаевича туда же (в Исторический музей). Надо спасти все, что можно, от бестолкового расхищения вещей детьми и внуками».

Вот я только одного понять не могу. Когда Александра Львовна в 1920 году решила издать Полное Собрание Сочинений Толстого, она и представитель Академии наук и литературного толстовского кружка В.Срезневский пошли именно в Румянцевский музей. И вскрывали, описывали 12 сундуков. Он еще потом целую статью в газету накатал, в каком он восторге.

Вспышка

Иногда читаешь какую-нибудь старую статью, и как вспышка фотоаппарата — раз и так ясно видишь какой-то кусочек из прошлого. Живой, объемный, яркий. А потом опять гаснет свет и темнота…

В 1920 году литературный кружок «Звено», был и такой, под руководством В.Львова-Рогачевского (которого потом обвинили в меньшевизме и забыли). Так вот кружок этот организовал цикл литературных диспутов «Литература будущего». Конечно, все поэты откликнулись (они же не Луначарский, который на подобные приглашения отвечает: «Ах нет, я не приду, не напишу, не буду участвовать, пускай читатель сам разбирается, что вечное, а что ерунда»). Собрались все и футуристы, и пролетарские поэты, и символисты, и имажинисты, и суриковцы (московский кружок поэтов из крестьян и ремесленников). Суриковцы существовали с 1882 года.
Первый диспут — о символизме. И вот читаем «Вестник литературы» (даже до Питера докатилась эхо московских развлечений):

«Только имажинисты и суриковцы упорно отрицали значение символизма и свое родство с ним. Имажинисты устами своего enfant terrible’a Анатолия Мариенгофа, небезызвестного автора стихотворного сборника «Копытами в небо», заявляли, что поэзию символистов нельзя назвать даже поэзией.»

Ну классно же! И написано классно. Наверное, потому что это литературная газета. Читать одно удовольствие. И прямо видишь эту эстраду, слышишь шум голосов, свистки, аплодисменты, как появляется на эстраде высокий, худой Мариенгоф (жена всегда звала его Длинный). Черные волосы с четким пробором — волосок к волоску, смеющиеся лукавые глаза. И все — символизму поставлен приговор. Вот все взбеленились-то в зале. Одни только суриковцы и поддержали. Чудно, арлекины и крестьяне объединились против символистов. Небось, Шершеневич своим прекрасным бархатным голосом тоже что-то кричал. А Львов-Рогачевский только за голову хватался — разве так можно. На вечере был Бальмонт. Этакий принц…

1920-й, еще пока можно вот так кричать и выносить приговоры друг другу. Еще не вмешались настоящие приговорщики, только приглядываются, примериваются, наблюдают…