Вечер Блока в лицах

Чтобы уж закончить с вечером Блока в Доме Печати, расскажу, как дело было.

Началось все задолго до приезда Блока. Об этом знал Маяковский, который, как известно, «был членом правления Дома Печати с момента его основания» (эта фраза уже набила оскомину).

Так вот Маяковский и Пастернак были в тот день на вечере Блока, но не в Доме Печати, а в Политехническом, куда Блок поехал в первую очередь. Поэтому воспоминания Маяковского «я слушал его в мае…», это про Политех. Дальше Пастернак:

«В середине вечера он (Маяковский) сказал мне, что в Доме Печати Блоку под видом критической неподкупности готовят бенефис, разнос и кошачий концерт. Он предложил вдвоем отправится туда, чтобы предотвратить задуманную низость. Мы ушли с блоковского чтения, но пошли пешком, а Блока подвезли на второе выступление на машине, и пока мы добирались (…) вечер кончился. Скандал, которого опасались, успел тем временем произойти…»

Про скандал есть пять свидетельств, одно из которых писано со слов самого Блока. Толком понять трудно, потому что все описывают свои эмоции, и никто не захотел поработать репортером, кроме одного.

Так вот.

Пастернак (на вечере не был, но премного наслышан): «Блоку после чтения в Доме Печати наговорили кучу чудовищностей, не постеснялись в лицо упрекнуть его в том, что он отжил и внутренне мертв, с чем он спокойно соглашался…»

Чуковский (на вечере был): Когда из Дома Печати, где ему сказали, что он уже умер, он ушел в Итальянское Общество, часть публики пошла вслед за ним.

(Тут больше про публику, чем про Блока…)

Надежда Нолле-Коган (в зале была):

«После чтения Блоком своих стихов на сцену взлетел лысый человечек в гимнастёрке, некто Струве, автор «Стихотворений для танцев под слово», рифмоплёт, которого Блок не так давно публично отчитал (“И по содержанию, и по внешности — дряхлое декадентство, возбуждающее лишь отвращение”), взлетел и громогласно объявил, что сейчас они слышали стихи мертвеца. В зале поднялся гул возмущения, лишь Блок оставался невозмутим».

Дальше идет Иван Розанов, у него первого появляется на сцене оппонент Струве — Бобров.

Иван Розанов (в зале был, он, похоже не на одном вечере Блока в тот раз был, потому что и Политех тоже вспоминал, только числа все перепутал): «Было нечто вроде скандала. Появился на эстраде Михаил Струве, автор книги стихов «Пластические этюды», где воспевалась хореография, и стал говорить, что Блок исписался, Блок умер. Тогда выступил Сергей Бобров и резко отчитал Струве: какое право имеет такая бездарность, как Струве, судить о Блоке? Что он понимает в поэзии?»
(Только вот Струве носил имя Александр, а не Михаил. Ох уж эти мемуаристы…)

Про Боброва пишет и Ашукин. Ашукин одним из первых выпустил сборник воспоминаний о Блоке и его некоторые письма. Книжка вышла в 1922 году: «После чтения Блоком стихов на вечере в Доме Печати были устроены «прения». Один из выступавших ораторов доказывал, что Блок, как поэт уже умер. Здесь уместно вспомнить, что тогда же выступил поэт Сергей Бобров, высказавшийся против подобных «суждений» о поэте сыгравшем крупную роль в истории русского символизма.» (О как!)

А теперь послушаем, что на этот счет написал П.Антокольский, который взял на себя роль стенографиста-репортера, и все описал в лицах.

«Когда Блок кончил, началось обсуждение. Первым на трибуне появился лысый юноша в гимнастерке и черных брюках навыпуск. Высоким, раздраженным петушиным голосом он сказал примерно следующее:
— Когда меня позвали на этот вечер, я прежде всего переспросил как Блок? Какой Блок? Автор «Незнакомки»? Да разве он не умер? И вот сейчас я убедился в том, что он действительно умер.
И тогда на трибуну вышел Сергей Бобров. Он даже не вышел, а выскочил, как черт из табакерки.

Он был совершенно разъярен. Усищи у него торчали угрожающе, брови взлетели куда-то вверх, из-под очков горели желтые, как у кота, глаза с вертикальным зрачком. Сильно размахивая руками и с топотом шагая вдоль края эстрады, как пантера в клетке зоологического сада, он кричал:
— Смею вас уверить, товарищи, Александр Блок отнюдь не герой моего романа. Но когда его объявляет мертвецом этот, — и тут Бобров сильно ткнул кулаком в сторону предыдущего оратора, — этот, с позволения сказать, мужчина, мне обидно за поэта, понимаете, — вопил Бобров, потрясая кулачищами, — за по-э-та!»

(Красиво? По-моему, очень.)

Сам Блок Боброва не очень помнил. Сергей Алянский — друг Блока и его семьи, который тоже поехал с ним в Москву (о чем благополучно забыл Чуковский в своих воспоминаниях, как же он же поехал, какой-такой Алянский еще может быть). Так вот по просьбе Лидии Дмитриевны, чтобы приглядеть за больным Блоком, Алянский поехал в Москву, но в Дом Печати не пошел. О произошедшем ему рассказал сам поэт:

«Блок рассказал, что (…) он был тепло встречен и собирался уже уходить как вдруг кто-то из публики крикнул, что прочитанные им стихи мертвы. Поднялся шум. Крикнувшему эти слова предложили выйти на эстраду. Тот вышел и пытался повторить брошенные слова или объяснить их, но кругом было так шумно, что невозможно было ничего разобрать».

И дальше: «когда я, возмущенный безобразной выходкой, сказал что-то нелестное о выступавшем, Ал.Ал. взял его под защиту: он стал уверять меня, что человек этот прав.
— Я действительно стал мертвецом, я совсем перестал слышать.»

Опять эта глухота… Блок запомнил этот вечер, переживал, вспоминал. Вот интересно, вспомнил ли он Александра Струве. Странно, что Антокольский писал о юноше. В тот год Струве было уже 47 лет, и недаром он был лысый. В 1909 году Блок так отозвался о стихах Струве: «И по содержанию, и по внешности — дряхлое декадентство; возбуждающее лишь отвращение. Таких книг в России мало кто не стыдился выпускать.»

Вот как аукнулось, так из колодца и прилетело…

(Я сомневаюсь в цитате Надежды Нолле-Коган, уточню потом.)