Питер, 1919

Подшивка газеты «Вестник Литературы» за 1919 год представляет собой… Знаете, сидишь и листаешь человеческое горе. Несколько статей о литературе, что-то организационное, что-то, наверное, из старых запасов — критическое, литературоведческое, а потом некрологи — десять, пятнадцать, двадцать — критики, переводчики с древних языков, переводчики современные, профессора — от голода, от истощения, опять от голода. Статьи о необходимости как-то получать продовольствие, потом счастливые заметки о распределение картофеля — за 2 рубля килограмм. Статьи о новой орфографии. Сначала радовались, что орфография упростилась и не надо думать об окончаниях, потом статья о необходимости вернуть i и расставить над ней, наконец, все точки. Язык газет был проще, не такой выхолощенный как сейчас, скорее живой разговор, о бедах, о радостях. И вот такая заметка. Если бы тогда был жж, она бы там появилась:

Литература крепко спит.
По утрам не приносят обычной кипы газет, не приходят по почте «тонкие» и «толстые» журналы. Тишина, мертвый покой. Где-то там, в стороне от нас бьется учащенно нервный пульс жизни, «творится» новое, происходит переоценка недавних ценностей…
А мы… мы ничего не знаем, мы в стороне, мы «не нужны». «Кто виноват» — не будем спорить, время лучший судья, история скажет свое слово. И вот в тиши своей комнаты, после «продовольственных» треволнений текущего дня, берешь с полки запыленных старых друзей и… отдыхаешь.
Н.П-ский

Наш скорбный труд не пропадет!

Не зря я взялась писать контекст. Вчера Машка пришла, запуталась в царях. Спрашивает кто был после Александра II, а потом, а кем он ему приходился. Начали разбираться, и тут она говорит: «Так, ну то что крепостное право Александр II отменил я знаю, но ты мне лучше скажи, какие тогда поэты были, мне так легче будет понять время». Вот! Надо писать. Правда, пока я своими темпами до Александров доберусь, она уже школу закончит. Придется составить блиц контекст — русские цари и поэты с Павла до Николая Последнего. Пошла работать 🙂

Полет превратился в падение (c)

В феврале 1919 года Блок был арестован петроградской Чрезвычайной Комиссией. Арестовали не за его конкретную деятельность, а за компанию. Дело было открыто на литературного редактора газеты «Знамя Труда» Иванова-Разумника. Газеты левоэсеровская, про эту компанию как раз и писал Блок «травля, которую поднимали, мне очень памятна. Было очень мелкое и гнусное, но было и острое». Иванов-Разумник оказался в ЧК, и все, кто были в его записной книжке тоже оказались в ЧК. Компания была хорошая: А.Блок, Е.Замятин, профессор С.А.Венгеров (тот самый, который вел Пушкинский семинар для Тынянова и Маслова), М.К.Лемке, К.Петров-Водкин, А.Ремизов, А.Штейнбеpг.


Добужинский. Литераторы у Дома Искусств

Всех их подозревали в заговоре, и хотя в воспоминаниях Штейнберга никаких ужасов не описано: Блока узнавали, спрашивали про «12» (в частности революционная или контрреволюционная это поэма, так на всякий случай раз автор в ЧК). Но Блок с этой стороной революции знакомится не хотел. Всех, кроме Иванова-Разумника, выпустили на вторые сутки. Редактора же отвезли на Лубянку, а после лишили права писать, точнее издаваться. Единственное, что вышло — это воспоминания о Блоке, и то случайно и коротко.

Говорят, что тюрьма сломила его, но уже в 1918 году Блок жаловался на тишину. «Все звуки прекратились. Разве вы не слышите, что никаких звуков нет?» — эта фраза, записанная Чуковским есть во всех биографиях.

И Блок начал умирать. Все об этом писали, он сам об этом писал… («Как тяжко мертвецу среди людей…»)

Сложно сказать, почему он тогда не уехал, но по воспоминаниям современников, он был в каком-то оцепенении, в таком состоянии не уезжают.

Наверное, последней каплей была книга его стихов, вышедшая в 1920 году в издательстве «Алконост». «Седое утро» — стихи 1907-1916 годов. Книга подтверждала то, что Блок больше не пишет.

На нее вышли две рецензии (я две нашла). Одна грустная в «Книге и революции» Иннокентия Оксенова.

«Новый сборник Блока лишний раз подчеркивает то молчание, в котором замкнулся поэт после «Двенадцати».»

«… высшего завершения достигает грустная разочарованность поэта, почти нестерпимой становится та горечь, с которой он воспринимал жизнь.» Воспринимал… прошедшее время.

Выдержки из книги только подтверждают это. «Лжи и коварству меры нет…» — это самое первое стихотворение.


Добужинский.

«… И далее: «Жизнь пустынна, бездомна, бездонна», «О, как я был богат когда-то, да все не стоит пятака», «В опустошенный дом ворвется только ночь…», «Безверие и грусть…»». Вот такая вот невеселая книжка со старыми стихами. И это в «песниянно-весниянный» 1920.

Маяковский заканчивает поэму «150 000 000»
Асеев и Багрицкий писали о Гражданской войне, флагах, героях.

«»Седое утро» вновь настоятельно заставляет критика просить поэта о снятии с его поэтических уст печати молчания, лежащей на них уже с 1918 года. Многие темы, чувства, мысли «С.У.» уже настолько ушли в прошлое, что теперь мало волнут, и не настолько еще стали достоянием истории, чтобы относиться к ним объективно. А нам сейчас нужнее живое настоящее — в лирике, как и во всем.»

«Ушли в прошлое»… а ведь сам Блок так не думал. Про книгу «Седое утро» он говорил: «Я писал ее давно, но только теперь понимаю ее. Оказывается, она вся — о теперешнем».

Хуже о книге отозвался Сергей Бобров (о котором мы помним в связи с пушкинской мистификацией) в журнале «Печать и революция».

«… небо и его громы, — чем наполнена эта бедная книга! Символизм утонул тому назад год, что ли, не то полтора: преисподняя, с которой он так мило заигрывал, съела его в ежеминутие. Любители Блока, «вы — девушки», кандидатки на должность зубных врачей, и дамы замов, секретари, помощники секретарей и так далее, и так далее — Блока больше нет.»

«Смертной тоской, невыразительным ужасом и нечленораздельными мольбами в пустое пространство заняты страницы. Разложению нет пределов.»

«Зачем Блок напечатал эту книгу: вернее, не мог не напечатать, а этим он подписал собственный приговор: отныне его больше нет.»

Конечно, эта статья вызвала массу нареканий и протестов. Даже в том экземпляре, который попал ко мне в руки, под статьей написано карандашом: «Г (или Т) Бобров, вспомните басню Крылова о льве и не нападайте на людей, которым вы не годитесь в подметки.» И под подписью — ручкой — «ХАМ», далее ручкой другого цвета «САМ ТЫ ХАМ». Полемика в общем.

Но настроение в статье передано хорошо, и даже со ссылкой на то, что Бобров — это уже другое поколение поэтов, а то, другое «следующее за символистами органически враждебно символизму, — и не только в литературной школе, но и как определенному мироощущению». Все равно Блок уже не тот Король Поэзии, Поэт-Принц.

Блок уходил. И тот же Бобров в другой ужасно злой статье хорошо понял жизнь поэта Блока.

(об этом в следующий раз, я хочу подвести дело к вечеру Блока в Москве, получается длинный путь, не скучайте.)