Приподнимем занавес за краешек (с)

А вы были когда-нибудь в хранилище музея? У вас есть такая возможность. И даже не надо ждать ночь музеев, или день культурного наследия, или праздника Пустьвсетайноестанетявным. Просто надо пойти в Музей Архитектуры, в Аптекарский приказ. Сначала вам покажется, что это театр теней, что за белой пеленой тени прошлого. А там правда тени прошлого, но если зайти, то они превращаются в «единицы хранения». Те единицы, которые хранил и давно уже никому не показывал Музей Архитектуры. Там на полках сложены макеты, фрагменты гостиницы «Москва», кресло архитектора Жолтовского, светильники, столики, и даже бюст Щусева, который раньше встречал у лестницы всех посетителей музея. Там за стеной макет дома Пашкова с прудами и фонтанами, а еще купол Храма Христа Спасителя, как его задумывал Тон.
А еще там целый набор бесплатных открыток. Всего открыток 50, но они перемешаны, и это чудо, если вы сможете набрать всю серию. Я нашла только 28, хотя была уверена, что у меня есть все, что только можно.
Мы ходили туда с Дафной. Когда она приезжает из Йорка, мы всегда ходим в Музей Архитектуры. В прошлый раз ходили на Левочкина, а сейчас попали в «хранилище музея». Дафне понравилось.

Представляете, это дите с Красных ворот. Двести лет этот малыш смотрел сверху вниз на москвичей, потом лежал где-то в темной комнате, а теперь можно посмотреть ему в глаза. 150 лет цари ездили мимо этих ворот и не могли этого сделать. Благородные девицы смотрели на них из окон бывшего запасного дворца, а теперь их даже можно втихоря потрогать за пухленькую ножку. Очень советую.

1758

Астроном Шарль Мессье начал составление своего каталога.
Вышло десятое издание книги «Система природы» Карла Линнея, впоследствии принятое за исходный пункт зоологической номенклатуры.
Рабочие Ланкашира сделали попытку создать стачечный комитет. Власти жестоко подавили эту попытку.
Ну и военная сводка — Взятие русскими Кёнигсберга, сражение прусской армии Фридриха с русской при Цорндорфе, закончившееся безрезультатно.
Во главе Римской католической церкви встает Папа Климент XIII.
12 января родился Дмитрий Петрович Горчаков, русский поэт-сатирик и драматург (ум.1824).
10 (21) апреля — Яковлева, Арина Родионовна, няня А.С.Пушкина. Ой, Леха родился в один день с няней Пушкина. А то все Гитлер, Гитлер. :)))

В Англии начинает выходить серия The Idler (Бездельник). Это была серия из 103 эссе, двенадцать из них принадлежали Самуэлю Джонсону. Эссе публиковались в лондонском еженедельнике Всеобщая хроника с 1758 до 1760 гг. Другими авторами были Томас Уортон, Беннет Лэнгтон, и Джошуа Рейнольдса.

Эссе были настолько популярны, что другие издания начали перепечатывать их без разрешения авторов. Тогда Джонсон написал в Хронике уведомление, что сделает то же самое с материалами конкурентов, и отдаст прибыль проституткам Лондона.

А у нас зато Сумароков еще несколько од написал.

Кстати, наверное, Новиков потом (через 10 лет) позаимствовал у англичан название для журнала «Трутень», можно же и так перевести 🙂

Мой сегодняшний улов

Из журнала пролетарских поэтов «Кузница», 1921 год. Я все думала, о чем так принципиально могут писать стихи пролетарские поэты. Оказалось, про любовь. Но не вздохи на скамейке занимают пролетарских поэтов. Тут просто буря фабрично-токарно-мозолистых чувств. Хотя иногда угадывается Блок, но опять же Незнакомка теперь выходит не из кабака, а от станка.

Твой взгляд морской, лучисто-топкий
Мою печаль незримо тушит,
А руки как пламень в топке
Ласкают обугленную душу.

Но я не могу быть воском
В твоих мозолистых ладонях,
Ты мне товарищ в деле жестком,
Напрасна любви погоня!


Самохвалов Александр Николаевич 1894 — 1971 Работница-строитель. 1934

Мне кажется, я просто любуюсь
Медной паутиной волос твоих,
Я мог бы любить любую,
Но приводной ремень связал нас двоих.

Не хмурь напудренные брови
Алюминьевой пыльцой
Мотор твой взгляд угрюмо совий
Вперяет пристально в лицо.

Он тоже влюбленно мечет
Змейками огнями смех,
Я слышу его прерывистые речи
И электрической крови бурливый бег.

Ты вышла из ворот и резче
В черную пасть кинула смехом,
Злобно завод расплещет
Его дребезжащим эхом.


Дейнека А.А. На стройке новых цехов.1926

Труба закутала вуалью
Твой стан и пологом худым
Ты над вечерней далью
Взвилась и таяла как дым.

Только в сумерках, когда пишет
Душа в закатной крови
Она, стиснув зубы, вскрикнет
Под сверлильным станком любви.

Когда, как море, топит зданья
Прилив неутомимой ночи,
На токарном станке страданий
Мое ты сердце точишь.

Михаил Герасимов

Один из основателей группы «Кузница». Исполнял обязанности заместителя председателя ВАПП. Герасимов был жестоко разочарован введением НЭП и в 1921 вышел из партии. В 1937 году расстрелян. Вот он-то чем не угодил?

про сладкое


Бухарский рынок

Мы уже не в первый раз сталкивались с тем, что у нас и у шерзодовой родни разный взгляд на кондитерские изделия. Я с детства помню папин разочарованный голос: «Ну что это за торт, хлеб один». Папе нравился крем. А если честно, то он вообще предпочитает торт «Полет», ну или мамин медовик, там коржи были тонюсенькие и елись как единое целое с кремом.
Впервые мы столкнулись с узбекским тортом на дне рождении Шахи. (помните у нас в прошлом году девчонка на даче жила?) Вот ей был год и как раз Гуля изпекла торт. Это было что-то огромное в холодильнике, сверху помазанное кремом. Когда мы начали резать этот торт, оказалось, что там внутри просто бисквит. Очень вкусный, пышный. (Хорошо папы в тот вечер не было в гостях :))) Шамшод с удовольствием уплетал торт и приговаривал: «Вот это настоящий торт, а то купишь в магазине, там крем один. Ну что это за торт?!»
А когда мы приехали на 8 марта, у нас как раз в гостях были сестра Зарины и ее муж. Они тоже приехали с гостинцами — купили в Твери торт. Когда дело дошло до чая, они осторожно его разрезали и с облегчением вздохнули — прослойка крема была тоненькой. «Хороший торт,» — сказал Асламбек. — «хлеба много».

Опять Дом Печати

Уточнила кое-какую информацию о вечере Блока в Москве в Доме Печати.

Конечно, опять путаница. У Надежды Нолле-Коган про вечер ничего нет. Блок останавливался у Коганов, когда жил в Москве и в 1921 году, и до этого в 1920. Подробностей у Нолле нет никаких, кроме тех, что она особенная, и у нее с Блоком были особенные отношения. Про 1921 год: «В этот приезд Блок выступал всякий раз очень неохотно, его раздражала публика, шум, ему трудно было читать стихи, ходить, болела нога, он задыхался, но успех выступлений был столь же велик, как и в 1920 году.» И про то, что он уехал раньше намеченного. Так что непонятно, зачем на нее ссылаться было.
Зато нашла Бориса Зайцева. Он писал об этом вечере: «Блок выступал в коммунистическом Доме печати. Там было проще и грубее. Футуристы и имажинисты прямо кричали ему:
— Мертвец! Мертвец!
Устроили скандал, как полагается. Блок с верной свитой барышень, пришел оттуда в наше Studio Italiano. Там холодно, полуживой, читал стихи об Италии – и как далеко это было от Италии!»

Опять слышал звон, не знаю, где он. И ехидничает еще «с верной свитой барышень», Чуковский написал «часть публики» :))

И до этого у Зайцева о выступлении в Доме Герцена:

На вечер Блока собралось много народу. В первом отделении читал Чуковский, в малой зале, а потом подъехал Блок. В глубине большой залы он стоял у раскрытого в сад окна. На темной зелени яснее выступала голова знакомая, огромный лоб, рыжеватые волосы. Вокруг кольцо девиц и литераторов. Чуковский кончил. Мы позвали Блока, он вошел, все аплодировали. Но какой Блок! Что осталось в нем от прежнего пажа и юноши, поэта с отложным воротничком и белой шеей! Лицо землистое, стеклянные глаза, резко очерченные скулы, острый нос, тяжелая походка и нескладная, угластая фигура. Он зашел в угол и, полузакрыв усталые глаза, начал читать. Сбивался, путал иногда. Но «Скифов» прочел хорошо, с мрачною силой.

И в этой вещи, и в манере чтения, и в том, как он держался, была некая отходная: поэзии своей и самой жизни. «Вот человек,- казалось,- из которого ушло живое, и с горестным достоинством поддерживает он лишь видимость».

Он был уж тяжко болен. Но думаю, что не в одной болезни было дело. Заключалось оно в том, что не хватало воздуха. Прежде тоска его хоть чем-то вуалировалась. После «Двенадцати» все было сорвано. Тьма, пустота.

В 1922 году в берлинской газете «Голос России» появилась статья некого «В.М-н». Наверное, она была напечатана к годовщине смерти — 6 августа. В ней тоже вспоминался вечер в Доме Печати:

Аудитория была непривычная для Блока… Председатель — розовый, сытый, с небрежной поэтической шевелюрой — стоял рядом с Блоком, — тонким, изможденным, с лицом измученного Аполлона. После открытия воцарилось долгое жуткое молчание. Казалось, Блок ничего не сможет прочесть и уйдет. Но вот мучительная судорога пробежала по лицу, и он стал читать: «Рожденные в годы глухие». После перерыва только два стихотворения — «Голос из хора» и «Коршун».

Кто же там председательствовал…

Чистосердечно о Блоке (с)

Я уже писала о странном, скандальном вечере в поэтическом имажинистском кафе «Стойло Пегаса».
http://madiken-old.livejournal.com/462275.html#comments
Вечере, посвященном памяти Блока, о котором теперь можно найти только крупицы воспоминаний, а точнее возмущений. «Чистосердечно о Блоке. Бордельная мистика» — гласили афиши, которые облепили заборы голодной Москвы 20 августа 1921 года. Прошло две недели со дня смерти Блока. Прошло три месяца со времени его последнего визита в Москву.

Имажинисты — в своем репертуаре. К их скандалам, эпатажу, стихам, от которых у обывателей щекочет под ложечкой, а у маститых литераторов (особенно питерских) волосы на голове дыбом встают уже привыкли. Но этот вечер привел в шок всех и поднял еще большую волну возмущения, которое неслось вслед имажинистам с первых дней их существования на поэтическом «Олимпе» Москвы и Петербурга.

Я, как человек, имажинистов обожающий готова оправдать все, даже этот вечер. Но для начала надо просто понять, что там происходило, а то как с вечером в Доме Печати. Слово «мертвец» слышали, а вот кто, да как, да почему, и что было дальше пришлось искать.

опять много написала… вы уж меня остановите, что ли… 🙂

Пока ясно одно. Вечер был. Это был совместный вечер имажинистов и центрифугистов, которых считали близким к имажинистам течением (или как там это называется). Все они «выросли» из Маринетти, и фразу о превращении комнаты любви в отхожее место считали девизом (ну или так казалось со стороны по их действиям :)).

Вот например Шершеневич

Открыть бы по шире свой паршивый рот,
Чтоб песни развесить черной судьбе
И привлечь силком вот так за шиворот
Несказанное счастье к себе.

Ну, красиво же! Сильно, классно. Я бы бегала за книжками имажинистов и покупала бы их пачками.

или Мариенгоф

Даже грязными, как торговок
Подолы,
Люди, люблю вас.

8 слов и все на своем месте, как в стихах и положено. Ну, я отвлеклась.

Так вот, Москва и Петербург оплакивают Блока. Блока поэта, Блока человека. Газеты и журналы полны воспоминаний (даже не некрологов — это отмечает Ю.Тынянов), а именно воспоминаний, пусть даже совсем пустяковых. Грусть о Блоке — это август 1921 года. И вот в сентябрьском номере «Вестника литературы» в статье редактора читаем:

«Всякому безобразию и хулиганству есть предел. Но есть группа людей, именующих себя писателями, которые никаких границ не признают в своем стремлении к экстравагантным трюкам и клоунским коленцам. Разумеется мы говорим о, так называемых, имажинистах, подвизающихся в Москве в шато-кабаках и чуть ли не на площадях. (Дальше еще целый абзац возмущений и перечисление прошлых прегрешений, но «поделать ничего нельзя») Когда же имажинисты в погоне за саморекламой и оригинальностью чинят неприличие над свежею могилою только что скончавшегося выдающегося нашего поэта, то оставаться равнодушными нам нельзя, нельзя потому что к этому позорищу привлекаются широкие массы. Широковещательными афишами имажинисты оповестили недавно московскую публику о посвящаемом ими Блоку поминальном вечере 22 августа в имажинистском кафе. Вечер этот носил неудобопечатаемое название «Б….ая мистика», «ни поэт, ни мыслитель, ни человек» и т.д.
Большее хулиганство и пошлость трудно себе представить. Мы не будем предлагать запретительные и пресекательные меры против имажинистских безобразий, ибо не сочувствуем «закону Гейце», но с ними можно и должно бороться. Необходимо призывать к бойкоту имажинистских выступлений, когда они выносят на улицу и угрожают общественной нравственности».


Представим, что это широкие массы у тумбы с афишами.

Ну из бойкота, конечно, ничего не получилось. К сожалению, нет воспоминаний тех, кто на вечере присутствовал. Даже Львов-Рогачевский, который жил тогда в Москве и к имажинистам относился с благосклонностью (хотя ему, наверное, Есенин просто нравился) выпустил в октябре 1921 года книгу «Поэт-пророк. Памяти А.Блока», где о вечере писал:

«Да мы убили его, мы все убили его, чуткого, убили своей нечуткостью. И как в романе Сервантеса через тело уже мертвого рыцаря проходит стадо свиней, так уже после смерти Блока над рыцарем Прекрасной Дамы совершено последнее глумление. В Москве в «Стойле Пегаса» некий развязный философ читал доклад о «б….й мистике Блока» (пропускаю гнусное кафешантанное слово), а поэту из кафе-шантана говорили «правду» о Блоке… Тень поэта конюхи Пегаса пытались посечь на конюшне. Все это похоже не легенду и все это полно глубокого символического и трагического смысла… Несть пророка в стране своей!»

Развязный философ — это, наверное, Сергей Бобров. Больше на эту роль никто не подходит. Шершеневич развязным не был…
Хотя о «мистически-кабацких» стихах писал еще и Ф.Степун. Так что это не оригинально, разве что кабак на бордель поменяли. Представить, о чем говорил Бобров можно, прочитав его статью «Символист Блок», которая вышла в журнале «Красная новь» еще в начале 1921 года:

«Художник погребен между двух своих полюсов с самим собой. Он уже получил титул «Певца Прекрасной Дамы», и от него ожидается дальнейшее в том же певучем роде.
Книга («Нечаянная радость») своевременно вышла. Белый прочил и написал: «да какая же это «Нечаянная Радость»? — это «Отчаянное Горе». В Блоковской мистике затворилось «вдруг» что-то неладное. (…) (С «прекрасной дамой») Блок обошелся совсем зверски.

«Исторгни ржавую душу», молил он ее и вслед за тем неожиданно поплыл этот блестящий фантом под окнами кабачка, смонтированного со всей роскошью кабаре ужасов. Ужасы были скреплены с читателем и российскими узами: — около на пруду (на озере, сказал Блок, но он ошибался) катались дачники и раздавался женский визг. В стакане вина отражался лучший друг стихотворца, рядом торчали засыпающие от скуки эпизодические лакеи, гуляющая публика объяснялась с пространством по-латыни…
Читатель пожимал плечами, — верить не хотел. Где же Прекрасная дама? — «в кабаках, в переулках», в извивах, отвечает книга. «В ложе темного зала», выходит из «каретной дверцы», и проч., и проч. Так разлагалась романтика. Мир мстил ей самым жестоким образом — он выворачивал стихотворцу самую гангрену гангренистую своих тухлых кишок в отместку за глухоту к нему, к миру».


Это новый мир, которого Блок не замечал

Опять Блок и глухота. Оказывается он оглох раньше, чем сам заметил. Еще в 1907. А когда уже и мистический голос умолк, Блок-поэт умер, а потом умер и Блок-человек.

«Судьба Блока мрачна и трагична. Он несет на себе следы всего пережитого Россией за его время. Выбиться из под общего настроения общества своего времени Блок не мог, да, кажется, и не пробовал. Он остается нам красивым стихотворцем тяжелой и мрачной эпохи, явлением нездоровым, хоть и прельстительным иной раз своей «кроткой улыбкой увяданья».» (С.Бобров)

Может, не так страшен был этот вечер в «Стойле Пегаса»? Просто в тот момент о Блоке ничего нельзя было писать и говорить критического, даже Тынянова с его статьей о том, что у Блока много поэтических цитат из других поэтов, из романсов, о цыганском романсе в его стихах. Даже эту статью подвергли резкой критике…

Имажинисты и Бобров бесили самим фактом своего существования, и бесили еще и тем, что у них всегда была бумага для книг, в отличие от остальной (а особенно питерской писательской братии). Это еще одна загадка времени. Многие в связи с этим пишут о связи тех и другого с ЧК. Прям им из ЧК бумагу таскали, ага 🙂

«На потраченной на имажинистов бумаге можно было печатать буквари и учебники, — возмущался «Вестник литературы» — Прибавьте к тому, что свои ерундивые стихи Анатолий Мариенгоф печатает размашисто, по 5 (?)/там клякса на этом месте/ строк на странице».

Нападать на Блока было нельзя. Особенно в том же печальном августе 1921 года. Но, может, и не было нападения. Было громкое название, были слова, которые и так были напечатаны и известны. «Блок — не герой моего романа,» — это Бобров еще в мае кричал. И был доведенный до абсурда образ мертвого поэта.

О своей смерти Блок сообщал миру давно, с первых строк, с первых слов…

«Готов и смерти покориться младой поэт» (1899)

«и земля да будет мне легка…»

«Уйдем, уйдем от жизни, уйдем от этой грустной жизни…»

Как тяжело ходить среди людей
И притворяться непогибшим.

И корабли «не придут назад»… Похороны Блока

И еще на вечере в «Стойле» было «Слово о дохлом поэте», и если бы не слово «дохлый», и если бы не «бордельная», а «кабацкая», может быть и вечер был не таким «гнусным», но это был бы уже не имажинистский вечер.


Это кабачок «прекрасной дамы» Блока… или кабак, где его вспоминали… (нет, конечно, это не Стойло Пегаса)

В газете «Жизнь искусства» вышла статья Пяста «Кунцкамера» (к сожалению, ко мне она попала в оборванном виде, поэтому вот такая цитата)

«Те, другие «лошади как лошади» из «стойла», были более н(аглые?). Дождались они поэта смерти и на свежей могиле, по лошадиному затопали. Они, видите ли лишены человеческих предрассудков, закатывать так вечер. И звать «Чистосердечно о Блоке. Бордельная мистика». Не человек, не поэт и не мыслитель…»

«Лошади как лошади» — это камень в огород Шершеневича. Точнее это перефраз сборника стихов Шершеневича «Лошадь как лошадь», где он пробует писать стихи в разных жанрах, точнее руководствуясь разными принципами.

Среди участников называют А.Мариенгофа, В.Шершеневича, С.Боброва, И.Аксенова. Они воспоминаний об этом вечере не оставили. Они повзрослели, они «ушли в тень», чтобы уже никогда не возвращаться назад, в шумную, правдивую литературу. Все спрятались в свои раковины. О них нет достойных воспоминаний, их архивы неразобраны, о них молчат, глухой немотой черной дыры, в которую превратилась полная надежд литература авангарда.

Буду дальше искать. Я еще не все газеты и журналы за 1921 год просмотрела. Может, еще что-нибудь найду и надумаю.

на растопку

«Вестник литературы», 1921 год
В одно из литературных объединений (забыла аббревиатуру) поступил тревожный сигнал из одной из библиотек Петрограда: жгут ценные архивы. Литераторы бросились звонить истопникам, но те их успокоили:
— Мы не книги бросаем в печки, а совершенно ненужные бумаги с подписями царей, военачальников и какой-то рваный пергамент.
«На поверку оказалось, что это были грамоты Наполеона, приказы Гарибальди и документ Генриха IV…»
Из статьи «Исчезающие архивы».

1757

Тут в основном события с фронтов Семилетней войны.
Октябрь — взятие Берлина австрийскими войсками.
Лето — Русская армия вступила в Восточную Пруссию. Август — Победа русских войск над прусскими при Гросс-Егерсдорфе. Ноябрь — Победа Фридриха над французами в битве при Росбахе.
5 декабря — Победа Фридриха II над австрийскими войсками Карла Лотарингского при Лейтене.
В этот год Китай закрыл все порты (кроме Кантона) для иностранной торговли. Фактории европейцев ликвидированы, въезд в Китай иностранцев запрещён.
А 28 ноября родился — Уильям Блейк, английский поэт и художник.

Интересно, но действие романа Ф.Купера «Последний из могикан» происходило как раз в 1757 году, собственно ее полное название «Последний из могикан, или Повествование о 1757 годе».

Григорий Сковорода пишет Первую песню, которая потом вошла в сборник «Сад божественных песен».
Ломоносов пишет «Гимн бороде»

Не роскошной я Венере,
Не уродливой Химере
В имнах жертву воздаю:
Я похвальну песнь пою
Волосам, от всех почтенным,
По груди распространенным,
Что под старость наших лет
Уважают наш совет.

Сумароков пишет эпиграмму «Ты туфли обругал, а их бояре носят…» Не поняла пока на кого это он написал.
Н.Н.Поповский пишет стихи к портрету М.Ломоносова. В этом же году в типографии Московского университета выходит первая часть «Собр. разных соч.» Ломоносова, а также поэма Попа «Опыт о человеке» в переводе Поповского. Также в 1757 году Ломоносов пишет «Предисловие о пользе книг церковных в российском языке», в котором излагает знаменитую теорию «трех штилей», и «Российскую грамматику».

Европа занята войной и в моей книге с английским контекстом за этот год ничего не обозначено.

Наш первый день рождения

Это я писала, чтобы в Лешкин день рождения запостить, но не успела. Поэтому сейчас.
Наверное, это продолжение вот этого рассказа. http://madiken-old.livejournal.com/338143.html

С днем рождения!

Мне совсем не хотелось идти на тот день рождения Олега. Все было предсказуемо и мне не нравилось. Меня выгнала мама. Сказала, что надо развеяться, отвлечься от экзаменов и выгулять свое выпускное платье, которое скоро станет мне мало. Я надела красное платье, которое мы с мамой сшили сами к моему выпускному вечеру и отправилась к Олегу. Звонить надо было не в квартиру, а в дверь длинного тамбура. Тогда Олег выруливал откуда-то справа и медленно шел по коридору к замку. Дверь тамбура открылась, и я увидела совсем не Олега. Вот на этом моменте я совсем ничего не помню, помню только вспышку какого-то света и Лешкино лицо. Я не ожидала его увидеть, потому что он был в армии, и мы с Олегом обсуждали это. Оказалось, что Олег ушел встречать других гостей, а Лешку оставил за хозяина и открывальщика дверей. Мы долго сидели в квартире втроем, потому что был еще Андрей, с которым мы долго дружили потом. Странно, но я помню очень мало. Помню, как мы смеялись, писали какие-то цитаты из Хармса на салфетках. По Лешке было совсем не похоже, что он только вернулся из армии. Это он сейчас тут же переходит на рассказы о заставе, а тогда мне казалось, что он только вернулся из Коктебеля, и не просто из Крыма, а того Волошинского Коктебеля, в котором я тогда мысленно жила: Цветаева, Волошин, весь водоворот Серебряного века. Мы уже договорились ехать в Коктебель этим летом, а пока таскали у Олега с полки книги со стихами и читали любимые.
Было какое-то немыслимое ощущение встречи, судьбы, что это не просто так, но думать не хотелось, хотелось кружиться в этом вечере и ни на кого не обращать внимание. Мне казалось, что мы знакомы давно-давно, и не просто встречались, как было на самом деле, а хорошо знаем друг друга.
Как у Джейн Остин: И не было на свете двух сердец — столь близких, двух Душ — столь похожих, столь созвучных между собой…
Джейн Остин я к тому моменту еще не прочитала, она появилась позже с сериалом «Гордость и предубеждение», но чувствовала я точно то же самое.
Конечно, я не помню ни еды, ни того, что мы пили и даже с трудом вспоминаю остальных гостей. Помню только огромную миску клубники, которую Олегу прислали с дачи. Ведь это был июль, самое московское клубничное время. Я ела свою клубнику и ту, которой кормил меня Лешка. Сейчас он рассказывает нашим девчонкам, что «мама у него клубнику с рук ела», и еще добавляет, что при этом я сидела у него на коленях. Вот это уже вранье.
Потом вечер закончился и всех девушек пошли провожать домой, я жила ближе всех, поэтому меня проводили первой. Тогда мы ни о чем не договорились, ни телефона, ни обещания, ничего. Я просто стояла у двери и смотрела вслед уходящей веселой компании. Я просто загадала, чтобы Лешка обернулся, и он обернулся.