Вчерашний пост

Вчера у нас невовремя кончился интернет, а сегодня целый день шел дождь и интернета тоже не было, поэтому этот пост вчерашний.
Мы сбежали на дачу. Будем спать, гулять, есть — такой план. Вчера ехали целый день, потому что купили в ИКЕА комод, и впервые везли его на крыше машины — для этого установили полозья. Конечно, о покупке комода мы договорились еще весной, а везли его именно вчера, когда дождь поливал как из ведра. Дождь нами был не предусмотрен, поэтому комод пришлось всю ночь сушить, но главно — он не испортился. Завтра постараюсь все сфоторафировать и похвастаться обновками.
С утра мы договорились бездельничать и пошли в магазин за сыром и пивом, чтобы вернувшись домой налегке сидеть на веранде в пледах и попивать, и закусывать. В результате мы обзавелись пятью саженцами, нет шестью — две груши и четыре яблони и оставшийся день провели за копанием, сажанием и поливанием деревьев, а потом за собиранием мебели. Как там дальше пойдет не знаю, если приключения не находят нас, мы находим их сами.

Точка, тире — тире, точка…

Если бы тетка Александра Герцена княгиня Хованская увидела, что во дворе ее особняка, который она унаследовала от тетушки Мещерской, стоит памятник непутевому племяннику, она была бы возмущена не меньше, чем химическими опытами другого племянника Александра Яковлева, который превратил усадьбу на Тверском бульваре в химическую лабораторию. Но вот наличие в доме телеграфа, да еще датского ей даже в страшном сне не могло присниться.

А началось все с того, что Александр III пожелал жениться на невесте своего брата, умершего в Ницце в цвете лет через год после помолвки. Александру так понравилась датчанка Дагмар, что он упросил императора с императрицей женить его на ней.

Девушка приехала в Россию и стала Марией Федоровной. Конечно, она не забывала родную Данию и всячески покровительствовала «датскому бизнесу» в России, благо Россия от этого не проигрывала, а только лучше становилась.

И вот в 1869 году не без участия Марии Федоровны Большое Северное Телеграфное Общество получает концессию на прокладку подводной телеграфной линии из Дании в Россию через Балтийское море. К 1917 году датчане опутали своими кабелями всю Россию. Телеграфные линии соединяли Европу с Японией и Китаем, кабели были проложены между Иркутском, Владивостоком, Нагасаки, Шанхаем и Гонконгом.

По России были установлены телеграфные аппараты Морзе, Юза, Уитстона, позднее они заменялись более совершенными аппаратами Бодо. Конечно, на российских телеграфах работали датчане (даже в самых отдаленных уголках страны) и поэтому Большое северное телеграфное общество называли просто датским телеграфом.

Так вот в Москве Датскому телеграфному обществу отвели большой особняк 25 на Тверском бульваре. Тогда и флигели перестроили по проекту архитектора Каминского.

Уж не знаю, что тут творилось во время боев 1918 года, но знаю точно, что общество из России просто так уезжать не собиралось. Шутка ли, бросить сотни тысяч метров кабеля! Датчанам даже удалось в 1921 году получить концессию от советского правительства на восстановление своих линий. Только вот из особняка их выселили.

Надежда Мандельштам, которая, видимо, была не в курсе родственных датско-российских отношений писала о 1920-х годах, когда они с Осипом Эмильевичем въезжали в комнату писательского общежития.

«Деляги успели продать датчанам-концессионерам лучшую часть левого от входа строения, в одну из квартир которого и во флигель справа от входа, сырой и омерзительный, вселяли бездомных писателей. Мы въехали одними из первых, когда оба дома еще пустовали».

Так вот это не деляги успели продать, а советский деляги успели вытурить телеграфистов с занимаемой 40 лет территории. Об этом пишет и сын Б.Пастернака в своих воспоминаниях об отце: «речь идет о нашей квартире в хорошо известном москвичам «Доме Герцена». Этот дом, бывший ранее зданием Датского телеграфного общества, еще в 1920-е году поступил в распоряжение писательских организаций.»

Новое здание телеграфа строится на Тверской улице. Но спокойно работать датчанам, конечно, не дали. «В годы Большого террора» датчан попросту выдворили из страны, а в 1934 году пересажали оставшихся русских телеграфистов.

Руководству компании и министрам связи и иностранных дел удалось отвоевать еще четыре года, но в 1938 году датский телеграф прекратил свое существование, начался наш Советский. Интересно, мы кабели датские использовали или свои проложили…

Башня

Революционные стихотворения в прозе писал не только М.Горький. Был такой поэт А.Гастев, писал стихи в прозе, печатался в журналах и газетах. Анкету можно зачитывать в фильме А ля Штирлиц: член ВКПб, создатель и руководитель Центрального института труда. Идеолог Пролеткульта, квартира в Камергерском переулке в «Доме писательского кооператива». Это вам не 6 метров писательского общежития. Так вот.

Башня Татлина произвела на него неизгладимое впечатление, и вот результат (не целиком). 1923 год.

На жутких обрывах земли, над бездною страшных морей выросла башня, железная башня рабочих усилий.
Долго работники рыли, болотные пни корчевали и скалы взрывали прибрежные.
Неудач, неудач сколько было, несчастий!
Руки и ноги ломались в отчаянных муках, люди падали в ямы, земля их нещадно жрала.
Сначала считали убитые, спевали им песни надгробные. Потом помирали без песен провальных, без слов. Там, под башней, погибла толпа безымянных, но славных работников башни.
И все ж победили… и внедрили в глуби земля тяжеленные, плотные кубы бетонов-опор.
Бетон, это — замысел нашей рабочей постройки, работою, подвигам, смертью вскормленный.

В бетоны впились, в них вросли, охватили огнем их железные лапы-устои.
Лапы взвились, крепко сцепились железным об’ятьем, кряжем поднялись кверху и, как спина неземного титана, бьются в неслышном труде-напряженьи и держат чудовище-башню.
А железное эхо подземных рыданий колеблет устой и все об умерших, все о погибших за башню работниках низкой железной октавой поет.
На лапы уперлась колонны, железные балки, угольники, рельсы.
Рельсы и балки вздымаются кверху, жмутся друг к другу, бьют и давят друг друга, на мгновенье как будто застыли крест-на-крест в борьбе и опять побежали все выше, вольнее, мощнее, друг друга тесня, отрицая и снова прессуя стальными крепленьями.

Железо — железо!.. гудят лабиринты.
В светлом воздухе башня вся кажется черной, железо не знает улыбки: горя в нем больше, чем радости, мысли в нем больше, чем смеха.
Железо, покрытое ржавчиной времени, это — мысль вся серьезная, хмурая дума эпох и столетий.
Сталь, это — воля труда, вознесенного снизу к чуть видным верхам.
Дымкой и иглою бывает подернут наш шпиль: это черные дни неудач, катастрофы движенья, это ужас рабочей неволи, отчаяние, страх и безверье…
Зарыдают сильнее тогда, навзрыд зарыдают октавы тяжелых устоев, задрожит; заколеблется башня, грозит разрушеньем, вся пронзенная воплями сдавшихся жизни тяжелой, усталых… обманутых… строителей башни.
Те, что поднялися кверху, на шпиль, вдруг прожгутся ужасным сомненьем: башни, быть может, и нет, это только мираж, это греза металла, гранита, бетона, его — сны. Вот они оборвутся — под нами все та же бездонная пропасть
— могила…

И опять миллионы работников тянутся к башне. Снова от края до края земного несутся стальные каскады
работы, и башня, как рупор-гигант, собирает их в трепетной песне бетона, земли и металла.
Не разбить, не разрушить, никому не отнять этой кованной башни, где слиты в единую душу работники мира, где слышится бой и отбой их движенья, где слезы и кровь уж давно претворялись в железо.
О, иди же, гори, поднимайся еще и несись еще выше, вольнее, смелее!

Пусть будут еще катастрофы…
Впереди еще много могил, еще много падений.
Пусть же!
Все могилы под башней еще раз тяжелым бетоном зальются, подземные склепы сплетутся железом, в на городе смерти подземном ты бесстрашно несись.
И иди,
И гори,
Пробивай своим шпилем высоты,
Ты, наш дерзостный, башенный мир!

8 сентября 1938 г. Алексей Капитонович Гастев был арестован НКВД и 15 апреля 1939 г. расстрелян.

Дворник и судомойка

Советских писателей всегда обвиняли в двух вещах: не взяли в судомойки Цветаеву и… взяли в дворники Платонова. Вот гады, Платонов у них двор мел в Литинституте, писал карандашом свои шедевры, а они мимо ходили, следили, но ничего хорошего не родили. Плохие. И вот какие гады, жалко им было место судомойки для гениального поэта. Что им трудно было что ли дать работу несчастной матери-одиночке, она бы хоть на кусок хлеба заработали их объедки счищая.

я не оправдываю советских писателей. И там, и там неправы, но суть вопроса как всегда подменилась и акценты не на том месте. Плохо то, что не печатали, не ценили литературу, которая бы обогатила русскую культуру: не печатали Цветаеву, не печатали Платонова. Это беда. А вот альтернативные работы — это другое.

Во-первых, Платонов дворником не работал. Это поддтверждает и Коржавин, который в ту пору учился в Литинституте, и А.Битов, который этим вопросом интересовался. Не был он дворником. Может быть, он вышел раз-другой снег почистить. Коржавин говорил, что был он человеком аккуратным, любил порядок, но дворник у Литинститута был свой, на зарплате — и это был не Платонов, который жил в комнатах писательского общежития.

И Цветаева могла бы посудомойкой устроиться в любое другое заведение, где про поэта Марину Цветаеву не слыхивали и обрадовались бы лишним рукам. Что за гордыня ее в Союз писателей понесла? При всей моей любви к Марине Ивановне, а я считаю, что она гений.

Лешкин дядя всю жизнь работал грузчиком на одном из московских вокзалов, а на пенсии сторожем на почте, и одновременно весьма успешно переводил Фолкнера, Томаса Вулфа и другую «высоколобую» литературу. И там, и там считался признанным специалистом своего дела.

Навеяло тут…

Жан-Жак, Гомер, тугие паруса…
Я выпил грог почти до половины,
И список кораблей, как поезд журавлиный
Расстаял в воздухе, как в кофе круассан.

Если бы у Мандельштама был Жан-Жак, он бы не мучился от бессоницы…

Взрослым…

UPD Пост был назван «Детям до 16 лет…», но у меня на компьютере включилась служба «Родительского контроля», это проверочное название (может отключится)…
Заглядывая через лешкино плечо (он читал Шкловского «О теории прозы»), я поняла, что нас дурили все детство.
Итак, мой любимый мультик «Василиса Микулишна». Заключительная часть, со слов переодетой Василисы: «А не узнаешь ли ты меня, Ставр Годинович?»

Помнишь, Ставер, помятуешь ли,
Как мы маленькие на улицу похаживали,
Мы с тобою сваечкой поигрывали:
Твоя-то была сваечка серебряная,
А мое колечко позолоченное?
Я-то попадывал тогды-сегды,
А ты-то попадывал всегды-всегды.

Говорит Ставер, сын Годинович
— Чтоя с тобой сваечкой не игрывал!

Говорит Василиса Микулична, «де
Ты помнишь ли, Ставер, да помятуешь ли,
Мы ведь вместе с тобой в грамоты училися:
Моя была чернильница серебряная,
А твое было перо позолоченное?
А я-то помакивал тогды-сегды,
А ты-то помакивал всегды-всегды?»

Муж продолжает играть в несознанку, и тогда жена идет на крайние меры:

Тут грозен посол Васильюшка
Вздымал свои платья по самый пуп,
И вот молодой Ставер, сын Годинович
Признавал кольцо позолоченное.

Дальше у Шкловского цитата не продолжается, и, возможно, мои любимые слова: «А косами я тебя, милый, из подземелья вытащила» там тоже были.

(no subject)

Какая-то фигня с жж и с некоторыми сайтами. Хочу загрузить, появляется надпись: «Доступ к сайту заблокирован услугой ‘Родительский контроль'» Это что значит?
Я думаю, это как-то связано с постом «дети до 16 лет…» Теперь я в черном списке и не имею доступа к просмотру совершенно безобидных сайтов?
ЖЖ вообще слетел, все в колонку написано и без картинок. Вобщем я на карантине 😦
Вот до чего доводит чтение первоисточников!
upd Это оказывается Билайн тестирует «Новую опцию». Руки бы им поотрывать, паразитам!

Память

Читая «Вторую книгу» Надежды Мандельштам

Чтобы легче запоминать адреса, я люблю кого-нибудь «селить» в тех домах, о которых пишу или читаю. Так и запоминать, и гулять интереснее. Дом Герцена просто кишмя кишит народом. Во-первых, тут три писателя, с именами которых дом связан напрямую. Но ни один писатель толком к дому не относится. Герцен в честь которого назван сам дом почти не жил здесь, его пятимесячного увезли отсюда родители, бежавшие из военной Москвы. Горький, в честь которого институт, тоже не в счет. У нас одно время все было имени Горького. Булгаковский мистический «Грибоедов» сгорел в мистическом же огне.

Недавно на доме появилась мемориальная доска, которая напоминает о том, что здесь жил поэт Мандельштам. Это было в начале 1920-х, когда Мандельштам с женой приехали в Москву из Киева. «О Петербурге не было и речи. Мандельштам не поехал туда, даже чтобы повидать отца. У него не было сил возвращаться в «мрак небытия»».
Жилье для них нашлось в общежитии Дома Герцена.

«Правительство отдало писательским организациям Дом Герцена, где Герцен, кажется, никогда не жил. Деляги успели продать датчанам-концессионерам лучшую часть левого от входа строения, в одну из квартир которого и во флигель справа от входа, сырой и омерзительный, вселяли бздомных писателей. Мы въехали одними из первых, когда оба дома еще пустовали».

«Похабный особняк» называл этот дом Мандельштам, «похабный особняк» с видом «на двенадцать освещенных иудиных окон». Хлебникову отказали даже в маленькой коморке.

Хлебников появился в Москве в 1921-22 годах, ободранный и больной. Его хотели оставить в кафе «Домино», о нем хлопотали Брики. Мандельштам требовал для Хлебникова комнаты у Бердяева, который тогда был председателем Союза Писателей и распоряжался жилплощадью в общежитии Дома Герцена. «Требование свое Мандельштам мотивировал тем, что Хлебников величайший поэт мира, перед которым блекнет вся мировая поэзия, а потому заслуживает комнаты хотя бы в шесть метров». Отказ. Хлебников ушел, чтобы никогда уже не вернуться. «Его просто выбросили из Москвы в последнее странствие».

Мандельштам с женой уехали на Якиманку в 1923 году. Тогда его уже перестали печатать.

В начале тридцатых годов встал вопрос о том, чтобы предоставить Мандельштамам вторую комнату. Тут в дело вмешалась сестра Ленина: «которая настояла, чтобы Мандельштаму не дали вторую комнтау в трущобном флигеле Дома Герцена, но предоставили ее некому Рудерману. У нее был один довод, который она произносила с убежденностью старой подпольщицы: «Нехорошо, если у одного писателя две комнаты, а у другого ни одной». Она, бедная, оторвалась от жизни и понятия не имела, у кого сколько комнат. Зато у нее были принципы».

Наверное, важно, что на стене появилась эта доска. И важно помнить, не только где, но и как жил поэт.

при чем же здесь Венеция?…

Наткнулась на веселую польскую песенку CÓŻ BEZ MIŁOŚCI WART JEST ŚWIAT, довоенную. Думала про Венецию…

Потом вслушивалась в слова и сначала поверить не могла, что там правда про водку, а там про водку, про Мухаммеда и про любовь.

Так без любви мир не стоит
Это как цветок без солнца,
Как рыба без воды,
Мухамед без б(о)роды.
И только молодость за зря.
Без водки тоже можно жить,
И вместе с тем счастливым быть.

Можно делать это без людей, без денег…

Лишь без любви нельзя прожить

.
При чем же там Венеция? 🙂