август 1921

Анонс газеты «Жизнь искусства»: «А.М.Нератовым закончена пьеса-пародия «Восемь трупов и одна сумасшедшая», которая будет поставлена в ближайшем будущем в доме поэтов. Поставновка автора».

Информацию о пьесе найти не удалось… как и об авторе, которого уже нельзя назвать «незабвенным»…

Я не должна это потерять, и должна об этом подумать

Я все о той же статье Пяста. Я же очень хочу разобраться, в чем там дело. А разбирая статью как будто погружаешься в то время, присутствуешь. Это как мозаику собирать, сначала гора непонятных кусочков картона, а потом видишь в каждом кусочке усики бабочки, серцевину бутона или башенку замка.

III

Что они – животные, а не люди
явствует из их собственных поэтиче-
ских признаний. Помните философа
Эвгемера, который утверждал, что
имей быки или львы свою собственную
мифологию, Юпитер был бы в ней
непременно львом или быком
именно так у москвичей и выхо-
дит. Мифологические книги то и
дело выпускают: «Ко
«От Рюрика Рока чтения»,
а два из них повторяют поэ- (риф-)
ме к своему Юпитеру молитву:

«Господи, отелись!»

Тут скорее всего произошло слипание Эвгемера с Ксенофаном. Может быть, Пяст имел в виду Ксенофана, который утверждал, что богов, похожих на людей, придумали люди, и наградили их своими пороками/

Если бы руки имели быки и львы или кони,
Чтоб рисовать руками, творить изваянья, как люди,
Кони б тогда на коней, а быки на быков бы похожих
Образы рисовали богов и тела их ваяли,
Точно такими, каков у каждого собственный облик.

Поэтому сам Ксенофан представлял Бога в форме шара. Эвгемер, в свою очередь, утверждал, что богами себя называли сами люди. Смысл его философии был в том, что он считал греческих богов людьми, которые жили раньше и своими делами, талантами прославились и позднее почитались как боги. Так Юпитеру он приписывал такую фразу (он один единственный сумел прочесть ее на золотой колонне храма острова Пахайа). Там говорилось о царях острова Уране, Кроне, их сыне Зевсе, который велел своим соотечественникам почитать его как бога, сам понастроил себе храмов и велел и после своей смерти не забывать о том, что он бог и молодец. Именно на это и намекает Пяст.

А все поэты того времени, да всех времен (Ай да Пушкин, ай да сукин сын!) любили себя хвалить. За что же винить? «Я, товарищи, поэт гениальный», — начинал свои выступления Шершеневич. Маяковский писал исключительно о себе, называл своим именем поэмы и рифмовал свое имя во всех своих стихах. Об этом «ячестве» писала еще Надежда Мандельштам и спорила с Ахматовой, что это недопустимо. Потом, правда, согласилась, что поэт в основном пишет про себя и про свои переживания, отсюда и «ячество».

Читаем статью дальше:

«Господи, отелись!»

Сочинил ее С.Есенин
старый знакомый Велимира Хлебникова
(теперь, по закону мимикрии, все
имажинисты переписавшие
высидев к этому чудесную рифму

«В шубе из лис»,

рифму тоже животного происхо-
ждения.
Что они мертвые, это понятно (известно)
слишком давно. По закону природы
можно рожать только себе подобных.
А еще их родители, при-
знались, что луна –
труп, звезды – гно
Кому, как не мертвому человеку мо-
гут прийти подобные от-
кровения? – И ведь главный принцип
один: у всех у них на
неба равная догматическая (особен-) (реаль-) (склон-)
ность, аксиомы все это
них, от трезвейших центрофугистов, до
пьянейших фуистов (от с
дурак).
Если центрофугист Бобров считает себя
вправе, подобно известному грече-
скому герою; нанести оскорбления не-
давнему гостю Москвы, которому боль-
ше в ней не бывать –
то сделал он это в пе
как подобает инициатору вечера в
«Сопо» (более подходящим было
бы «Соха», — хоть можно было бы вы-
ражаться: «от сохи взят

Это отсылка к памятному вечеру в Доме печати, который состоялся 5 мая 1921 года. Блок приехал в Москву в последний раз, был болен, слаб. Борис Зайцев писал об этом вечере: «Блок выступал в коммунистическом Доме печати. Там было проще и грубее. Футуристы и имажинисты прямо кричали ему:
— Мертвец! Мертвец!
Устроили скандал, как полагается. Блок с верной свитой барышень, пришел оттуда в наше Studio Italiano. Там холодно, полуживой, читал стихи об Италии – и как далеко это было от Италии!»

Вечер этот связан с именем Сергея Боброва. Тут действует фраза: «Была какая-то темная история про ложечки. То ли он украл, то ли у него украли». Так вот. Бобров — центрофугист, ближайший друг Н.Асеева, Б.Пастернака, И.Аксенова. При жизни и после смерти вышло много воспоминаний, путающих правду и вымысел – черносотенец, чекист, кокаинист (вспоминал Георгий Иванов).

Вл.Пяст пишет, что именно Бобров позволил себе выкрики в адрес Блока, а вот у той же В.Пашининой, тщательно изучавшей жизнь и творчество Есенина, мы читаем, что обвинителем был Михаил Струве, а Бобров яростно вступился за поэта:
«И.Н. Розанов вспоминает такой инцидент. Во время последнего выступления Александра Блока в Москве 5 мая 1921 года «появился на эстраде Михаил Струве… и стал говорить, что Блок исписался. Блок умер». Тогда выступил Сергей Бобров и резко отчитал Струве: какое право имеет такая бездарность, как Струве, судить о Блоке? Что он понимает в поэзии?
Об этом же случае вспоминают и другие, например С.Алянский и П.Антокольский, причем все отмечают, с какой яростью Сергей Бобров отстаивал «ПО-Э-ТА, потрясая кулачищами». Напомню, это было 5 мая 1921 года, а спустя три месяца Россия провожала своего лучшего поэта в последний путь».

«От сохи взят» — это обозначение простофили, НО там нет замыкающих кавычек, а место до следующего слова есть. Было еще выражение «на фене» — «от сохи взят на время» — это значит невинно осужден или арестован. Что имел в виду Пяст?

Теперь дальше:

Те, другие «лошади как лошади» из
«стойла», были более н
Дождались они поэта смерти и
на свежей могиле, по лошадиному
затопали. Они, видите ли лишены че-
ловеческих предразсудков за-
катывать так вечер. И звать «Чи-
стосердечно о Блоке. Бордельная мистика».
Не человек, не поэт и
Положим, в устах (ве)
ных часть эт
высшая по
их самих
«людьм
ле об
Чучело
те

«Лошади как лошади» — это камень в огород Шершеневича. Точнее это перефраз сборника стихов Шершеневича «Лошадь как лошадь», где он пробует писать стихи в разных жанрах, точнее руководствуясь разными принципами.

Сам Пяст так пишет о своей статье «Встречи с Есениным»:
Чувствуя всю ее искренность, я полюбил молодого поэта с тех пор. Она прозвучала в унисон с опубликованною мною весной 1922 года в журнале «Жизнь искусства» статьею «Кунсткамера», где я отплевывался, так сказать, от московских поэтов гуртом за тот исключительно гнусный вечер «Чистосердечно о Блоке!», — афиши о котором висели тогда на улицах Москвы. Имена участников этого паскудства я не предам печати на сей раз; достаточно знаменит за всех них Герострат, в психологии коего дал себе сладострастный труд копаться один, крепко теперь, по счастью, забытый, русский стихотворец.
А вот что Есенин пылал таким негодованием по поводу этого вечера — это значительно, важно; это очень характерно для quasi хулигана. Кстати, неужели непонятно, что не может быть «шарлатаном» (есенинское слово!) тот, который себя таким объявляет!»

Все тут очень спорно. И статья была не весно 1922, а осенью 1921…

Валентина Пашинина повторяет слова Пяста, не проверив в чем дело: «Гнусный вечер «Чистосердечно о Блоке» устроили имажинисты. Есенин на нем не присутствовал и участия в нем не принимал. Возмущенный до глубины души увиденным и услышанным Владимир Пяст опубликовал осуждающую статью:

«Имена участников этого паскудства я не предам печати на сей раз, достаточно знаменит за всех них Герострат, в психологии коего дал себе сладострастный труд копаться один, крепко теперь по счастью, забытый русский стихотворец».

Пяст на вечере не присутствовал, и статью Пашинина явно не читала…

Есенина, по некоторым воспоминаниям (Д.Самойлов, который-де сам потом сбегал к Есенину в лавку и все рассказал), среди участников вечера не было, что вызывает удивление – он не пропускал вечера в «Стойле».

Есть достаточно достоверные воспоминания В.Т.Кириллова, участника группы «Кузнеца»: «я вместе с моими друзьями — пролетарскими поэтами устроил вечер памяти Блока в только что открытом тогда клубе «Кузница» на Тверской. Народу было очень много. В конце вечера в зале появился Есенин. Он был очень возбужден и почему-то закричал:
— Это вы, пролетарские поэты, виноваты в смерти Блока!
С большим трудом мне удалось его успокоить. Насколько я помню, к Блоку он относился с большой любовью».

В книге В.Пашининой есть такой кусок:
«Скандальный вечер «памяти» Блока состоялся 28 августа 1921 года. Со словом «О дохлом поэте» выступали Шершеневич, Мариенгоф, Бобров и Аксенов. Есенин сидел один и плакал. Пришла Надежда Вольпин. Поэт встретил ее словами: «Вам уже сказали? Умер Блок. Блок! Лучший поэт наших дней — и дали ему умереть с голоду… Не уберегли… стыд для всех… для всех нас!»
Из воспоминаний Вольпиной получается, что он все же присутствовал на вечере…

Куняев эти события описывает так:

И голос был сладок, и луч был тонок,
И только высоко, у царских врат,
Причастный тайнам, – плакал ребенок
О том, что никто не придет назад.

Кто смотрел на Блока, терзаясь от боли, кто слушал его с недоумением и с насмешкой, кто видел в нем отставшего от жизни интеллигента. И много было тех, кто не скрывал своего злорадства, глядя на «большевика» – автора «Двенадцати».
«Это же стихи мертвеца!» – раздался торжествующий вопль, как только Блок закончил чтение.
«Он прав. Я действительно мертвец», – спокойно и устало согласился Блок. Жизнь была кончена.
Вернувшись домой, в Петроград, он слег и больше уже почти не вставал. Ни дышать, ни жить в новой атмосфере он не мог.

Ему, конечно, тоже веры мало. Он же не современник, но его книга на хорошем счету.
Буду дальше разбираться, пока только все путается…

(no subject)

Сегодня за обедом я блистала своими познаниями в узбекском языке. Я же себе самоучитель советский скачала в компьютер и прочитала там первый фонетический урок. Сегодня проверяла, сильно ли изменился узбекский с 1990-го года. Оказалось, что нет. Хохоту, правда, было много, но сказала-то я все правильно. Единственное, там написано, что палов — это плов, а ош — это еда, а Шерзод сказал, что ош — это плов и все тут. 🙂
Еще я до 10 могу считать, правда, не помню как будет 8 и 9.

Сумбурные размышления над статьей Пяста «Кунсткамера»

Во-первых, в статье нет фразы, которую цитирует Валентина Паршина в книге «Неизвестный Есенин»: «Имена участников этого паскудства я не предам печати на сей раз; достаточно знаменит за всех них Герострат, в психологии коего дал себе сладострастный труд копаться один, крепко теперь, по счастью, забытый, русский стихотворец».

Теперь комментарии:

Центрофугисты – футуристы. Члены группы «Центрифуга».

Сопо – Союз Поэтов, который организовался в 1918 году, размещался в кафе «Домино» на углу Тверской и Камергерского переулка.
Рюрик Рок – Рюрик Юриевич Геринг (Геринг Эмиль-Эдуард Максимилианович), род.1898 году. Лидер «ничевоков».В 1919 году был избран в состав Президиума Всероссийского союза поэтов. Тогда же в Президиуме были С.Есенин, Ю.Балтрушайтис, А.Белый, П.Коган, А.Кусиков, В.Шершеневич. В 1921 году эмигрировал, по другой версии – арестован 15 мая 1921 года и приговорен к смерти.
Яков Полонский – русский поэт, прозаик (1819-1898).

Елизавета Полонская – 1890 – 1969. Поэт, Петроград, Гумилев, Чуковский, Эренбург.
Яков Полонский в Москве — не нашла
Бобров, Сергей — центрофугист, ближайший друг Н.Асеева, Б.Пастернака, И.Аксенова. При жизни и после смерти вышло много воспоминаний, путающих правду и вымысел – черносотенец, чекист, кокаинист…
И.Аксенов — шафер на свадьбе Гумилева и Ахматово, муж ничевочки Сусанны Мар (в прошлом жене Рюрика Рока, он с ней расстался, потому что она ушла из ничевоков), теоретик биомеханики и друг Мейерхольда. Заведующий кафе Домино в 20-х.
Эрберг – Олег Ефимович Эрберг 1898-1956, поэт, востоковед, сценарист. В 1920-е ничевок (непонятно, зачем его Пяст в акмеисты записал, но, наверное, были причины, или «соврамши»), в 1930-е переводчик Гоголя на таджикский язык.
Акмеистов, по мнению А.Ахматовой, было всего пять: Гумилев, Ахматова, Мандельштам, Нарбут и Зенкевич.
К.А.Эрберг — Константин Эрберг – псевдоним Константина Александровича Сюннерберга – теоретик искусства, поэт.
Адалис – Аделина Адалис (Аделина Ефимовна Ефрон) – поэт, переводчица 1900-1969. Ученица Брюсова, его подруга. В 1920-х ходила эпиграмма: Расскажите нам, Адалис, как Вы Брюсову отдались. Автор перевода Р.Тагора

Я уплываю, и время несёт меня
С края на край.
С берега к берегу,
С отмели к отмели,
Друг мой, прощай.
Знаю, когда-нибудь
С дальнего берега
Давнего прошлого
Ветер весенний ночной
Принесёт тебе вздох от меня.
Ты погляди, ты погляди,
Ты погляди, не осталось ли
Что-нибудь после меня.

«Развратничаю с вдохновением» — поэма Анатолия Мариенгофа, 1921 год.

«Жму руку кому» — книга Шершеневича «Кому я жму руки» 1921 год о творчестве своих товарищей по ордену Мариенгофа, Ивнева, Кусикова и Есенина.

«Лошадь как лошадь» — сборник стихов Шершеневича.

Стихи про Стеньку принадлежат Василию Каменскому – первому председателю Сопо и творческому гению кафе «Домино».
Кафе «Домино» расписывалось один раз Юрием Анненским и Вас.Каменским. Имажинисты к этому времени уже имели собственное кафе «Стойло Пегаса», где стены расписывал Георгий Якулов. Там были портреты имажинистов и их стихи. Про соловьев нигде больше упоминаний нет.

А.М.Федоров – поэт, крестьянин. Печатался до революции, дружил с Буниным.

Статья О.Форш «Андрей Белый» была напечатана в предыдущем номере журнала «Жизнь искусства».

Василий Павлович Федоров – не поленитесь и почитайте о нем в Википедии: дворянин, в 1919 работал на кафедре радиоактивных элементов Московской горной академии. Затем, в 1920-е годы — заведующим кафедрой физики Энергоинститута на Днепрострое. Позднее перевёлся в Ташкент, занимал должность профессора Средне-Азиатского индустриального института. И вместе с этим – поэт, переводчик Верхарна, Эдгара По, Гете. Да, с собственным сборником стихов не сложилось, но человек он был весьма и весьма образованный и достойный, какая уж тут кунсткамера. Кстати, пострадал Василий Павлович «за Есенина», хоть и потратил много сил, чтобы занять его место в президиуме Сопо. Читайте Википедию – Федоров того стоит, а писать сейчас про него нет времени.

«Литературный особняк» — общества поэтов-неоклассиков, в котором активное участие принимал В.П.Федоров.

После имажинистов во главе Сопо встали неоклассики. В 1920-м с поста Председателя Президиума ВСП был смещён Шершеневич, а в следующем году В.П.Фёдоров (неоклассик и член Ордена Дерзо-Поэтов) оказывается в Президиуме, и даже некоторое время исполняет обязанности Председателя.

С Эвгемером и его фразой, которую призывает вспомнить Пяст, сложнее. Евгемер – античный философ, его труд «Священная запись» сохранился частично в пересказах. Смысл в том, что он считал греческих богов людьми, которые жили раньше и своими делами, талантами прославились и позднее почитались как боги. Среди своих Евгемер считался безбожником и атеистом, «старец-обманщик, безбожные кем нацара-паны книги». Отсюда евгемеризм — учение, ищущее в мифах отражение реальных исторических событий. (Вот я так люблю делать.)
Может быть, Пяст имел в виду Ксенофана, который утверждал, что богов, похожих на людей, придумали люди, и наградили их своими пороками:

…люди мнят, что боги были рождены,
Их же одежду имеют, и голос, и облик такой же.
Если бы руки имели быки и львы или кони,
Чтоб рисовать руками, творить изваянья, как люди,
Кони б тогда на коней, а быки на быков бы похожих
Образы рисовали богов и тела их ваяли,
Точно такими, каков у каждого собственный облик.

Поэтому сам Ксенофан представлял Бога в форме шара. И вот он-то как раз и говорил о рождении подобного подобным или неподобным. Там как-то все хитро и умно и касается рождения и вечности богов.

Заявления по поводу похорон и так далее неновые для имажинистов, и вообще для диспутов того времени. Вспоминается Манифест имажинистов: «Футуризм мертв», выкрики «Он мертвый» в адрес Блока на его вечере в Москве 5 мая 1921 года. Да и после того, как Есенин заявил: «Тело, христово тело, выплевываю из-зо рта», им сам черт был не брат. У Шершеневича есть книга стихов «Крематорий. Поэма имажиниста» (1919).

Вроде бы все, но надо еще покопаться 🙂

Рукописи не горят, газеты не рвутся

К сожалению, я не могу вам показать скан оборванного листа газеты «Жизнь искусства» со статьей Вл.Пяста «Кунсткамера» (в деревне нет сканера, я домой приеду и сделаю), но я ее перепечатала и оборванную часть сделала шириной с колонку в газете. Красный шрифт — то, что я додумала сама, он подлежит изучению и исправлению. Надеюсь, вы мне поможете. Ну, и впечатления, конечно, хочется узнать. У меня есть комментарии к этой статье: кто есть кто, и что имеет в виду автор. я их отдельно следующим постом напечатаю. Итак:

КУНСТКАМЕРА
отличается от Зоологического сада тем, что животные в ней хотя совсем такие же, но мертвые. Расставлены
по группам, в обстановке, дающей полную иллюзию их домашнего оби-хода. Расположены в научном порядке, выбранном и образовательных видах. При посещении кунсткамеры, изу- чается прежде всего явление, общее самым разнородным классам живот- ного мира: мимикрия – подражание окраской и манерами другим более сильным животным либо окружающей среде.
Разбитые на семейства и группы имажинистов, центрофугистов, экс- прессионистов, ничевоков, фуистов и другие, московские «поэты», члены бессмертного в своем роде «Сопо», прежде всего бросаются в глаза со стороны явной своей мимикрии.

Если есть такой поэт (певец непотребства), Рюрик Ивнев, — то секретарем его в бывшем президиуме «Союза Поэтов» обязательно должен быть Рюрик же «Рок». Это «Ничевок». Два слова о последнем направлении. Представители его, вполне сознательно, bona fide, задались целью ускорить неминуе- мый по их мнению, процесс сведения в «ничего», уничтожения поэзии. Подобно тому как, например, по ро- ману Амфитеатрова Витте и его помощники, твердо верившие в не- избежность российской революции, на- ходясь на государственной службе, прилагали старания к облегчению пере- хода России на будущие революцион- ные рельсы, тем, что подтачивали исподволь финансовые и иные столбы, на которых ancien regime держался, — так и Рюрик Рок со сподвижники старался (и старается, если уже не «сменил» направления) по мере сил писать поуродливее, попротивнее, так чтобы заранее отбить охоту к произведениям поэтического слова и переход к полному уничтожению по- эзии прошел безболезненно… Это не наше умозаключение о них, — в этом именно их собственная идеология.
Был маститый, всем памятный поэт, живший до 78 и долее лет, Яков Полонский. Есть в Петербурге Ел. Полонская. Конечно, в Москве обяза- тельно быть тоже Полонскому.
И именно Якову. Новый Яков По- лонский выпускает уже вторую книжку стихов, совершенно таких, какие давно полагаются в Москве: чтобы нисколь- ко не отличались от стихов экс- прессиониста Соколова, ни центро- фугиста Боброва, ни футуриста Третья- кова, ни «акмеиста» Эрберга.
Эрберг в Москве акмеист. Конечно, это не наш поэт-философ К. А. Эр- берг, а свой, московский. Вообще, и акмеисты в Москве имеются. К ним принадлежит и известнейшая из тамошних поэтесс Адалис.
Представителями «парнасизма» в современной русской поэзии считались И.А.Бунин и А. М. Федоров. Закон мимикрии потребовал, чтобы и моло- дой московский поэт Федоров, Вас. Пав., тоже объявил себя парнасцем. Объявил здорово-живешь, потому что и его стихи, правда, местами талант- ливые, написаны с точным соблюде- нием московского кодекса: рабской подражательности футуро-имажини- стической среде. Никакой он не «пар- насец».

II

О «мимикрии» довольно. Серьезно
эту тему затрагивает О. Д. Форш в
своей статье «Андрей Белый» — я о
мимикрии только вскольз. Перехожу
к деятельности московских «поэтов».
Принято судить писателей по печа-
таемому ими. Если Вад. Шершене-
вич свободно «Жмет руку кому», а
Анат. Мариенгоф «Развратничает с
вдохновением», то один из признан-
ных matr’ов московских, упомянутый Вас.
Пав. Федоров, до сей поры,
кажется, не напечатал ни одной ори-
гинальной строчки напечатал только
свои переводы, а                        гово
у него есть
анны

И следующий столбец, который весь оборван наполовину (красным шрифтом мой "додуманный" текст)

«Литературном осо
мости от «группы
кафе для своих «выступлений».
номия – этого кафе ме «место
красит человека, а не человек красит
место». Буквально т
группа футуристов расписала пото-
лок «Домино» надписью
еще печатной:

«Станем помнить солнце — Стеньку.
Мы от кости Стеньки кость —
И пока горяч – кистень куй..
Чтоб звенела молодость».

Но года через полтора захватили
«Домино» «имажинисты»
ние изобразили на потолке
совсем неприличное, например, со-
ловьев, будто те подвластны человече-
ским порокам. Но вовремя за-
кончилось правление «имажинистов». Во
главе «Сопо» встали неоклассики.
Это парни по внешнему
Закрасили все безобразия и раз-
украсили потолок лишь разно- (без-)
образными пятнами. Пр «пре-
зидиуме» в кафе – ни
скандалов, повысить голос
посетителю, — сейчас в
Да, человек красит место.

III

Что они – животные, а не люди
явствует из их собственных поэтиче-
ских признаний. Помните фразу
Эвгемера, который утверждал, что
имей быки или львы свою собственную
мифологию, Юпитер был бы в ней
непременно львом или быком
именно так у москвичей и выхо-
дит. Мифологические книги то и
дело выпускают: «Ко
«От Рюрика Рока чтения»,
а два из них повторяют поэ-
ме к своему Юпитеру молитву:

«Господи, отелись!»

Сочинил ее С.Есенин
старый знакомый Велимира Хлебникова
(теперь, по закону мимикрии, все
имажинисты переписавшие
высидев к этому чудесную рифму

«В шубе из лис»,

рифму тоже животного происхо-
ждения.
Что они мертвые, это понятно (известно)
слишком давно. По закону природы
можно рожать только себе подобных.
А еще их родители, при-
знались, что луна –
труп, звезды – гно
Кому, как не мертвому человеку мо-
гут прийти подобные от-
кровения? – И ведь глав
один: у всех у них на
неба равная догматическая особен- (реаль-)
ность, аксиомы все это
них, от трезвейших центрофугистов, до
пьянейших фуистов (от с
дурак).
Если центрофист Бобров считает себя
вправе, подобно известному грече-
скому герою; нанести оскорбления не-
давнему гостю Москвы, которому боль-
ше в ней не бывать –
то сделал он это в пе
как подобает инициатору вечера в
«Сопо» (более подходящим было
бы «Соха», — хоть можно было бы вы-
ражаться: «от сохи взят
Те, другие «лошади как лошади» из
«стойла», были более н
Дождались они поэта смерти и
на свежей могиле, по лошадиному
затопали. Они, видите ли лишены че-
ловеческих предразсудков за-
катывать так вечер. И звать «Чи-
стосердечно о Блоке. Бордельная мистика».
Не человек, не поэт и
Положим, в устах (ве)
ных часть эт
высшая по
их самих
«людьм
ле об
Чучело
те

Слово о дохлом поэте

Был в истории имажинистского кафе «Стойло Пегаса» вечер, который ложкой дегтя падает в ведро всей истории имажинизма, и без того переполненного скандалами и склоками. Позднее о нем предпочли забыть участники и неохотно вспоминают современники.
Те, кто решился о нем упомянуть, называют этот вечер с эпитетом «гнусный» или — «издевательские поминки под кощунственным названием». Это был вечер «Чистосердечно о Блоке. Бордельная мистика». Этот вечер «памяти» Блока состоялся в «Стойле Пегаса» 28 августа 1921 года, вскоре после смерти поэта 7 августа. О нем сохранилось очень мало сведений, но все сходятся на том, что участники вечера выступили со «Словом о дохлом поэте». Среди участников называют Шершеневича, Мариенгофа, Боброва и Аксенова. Кто именно зачитал «Слово» достоверно неизвестно, но получилось некрасиво, более того недостойно. Владимир Пяст опубликовал после статью «Кунсткамера», возмущаясь этим вечером: «Имена участников этого паскудства я не предам печати на сей раз; достаточно знаменит за всех них Герострат, в психологии коего дал себе сладострастный труд копаться один, крепко теперь, по счастью, забытый, русский стихотворец».
Есенина среди участников вечера не было (или авторы воспоминаний решили его отмазать – такое тоже ой как возможно), более того, знакомые поэта вспоминают, что смерть Блока произвела на него тяжелое впечатление. Он узнал о случившимся в «Стойле» 9 августа (скорее всего из газет, «Жизнь искусства» как раз вышла 9 августа со статьей в память о Блоке). Есенин плакал, метался по Москве, забегая в поэтические клубы, и кричал в «Кузнице»: «Это вы, пролетарские поэты, виновны в смерти Блока!» Это вспоминает С.Куняев в книге «Сергей Есенин».
В отношениях Есенина и Блока много противоречий. Здесь и гордость от знакомства, и пренебрежительные отзывы в письмах. Тот же Куняев пишет о том, что Есенин «до конца не уставал при этом подчеркивать свое преимущество перед Блоком, и не только формальное. «Блок много говорит о родине. Но настоящего ощущения родины у него нет. Недаром он и сам признается, что в его жилах на три четверти кровь немецкая».
Но меня интересует даже не это. О вечере в память Блока есть упоминание в дневниках Евгения Шварца «Живу беспокойно» и есть ссылки на статью Вл.Пяста «Кунцкамера», которая была опубликована 18 октября 1921 года в питерской газете.
У Шварца написано: 26 сентября ««Стойло Пегаса» мало чем отличалось от ростовского «Подвала поэтов». То же эпатирование буржуа, в высшей степени для них утешительное. Та же безграничная свобода, при которой все можно и ничем не удивишь, но еще более обескураживающая. За несколько дней до нашего приезда в «Стойле Пегаса» состоялся вечер, посвященный памяти Блока, с кощунственным, и лихим, и наглым, и ничего не стоящим названием . Кафе в тот день было переполнено. Имажинисты позволяли себе все, но никто не удивлялся. Тем не менее ощущение скандала, и скандала невеселого, возле могилы, нарастало. И вдруг Тоня поднялся и прочел стихотворение «Рожденные в года глухие». Когда закончил, полная тишина воцарилась в «Стойле», и председатель, не то Кусиков, не то Мариенгоф, только и нашелся сказать что «Да-а!»»
Мариенгоф, Шершеневич, Ивнев и Ройзман – авторы очень подробных воспоминаний не пишут о вечере Блока. Но и у Мариенгофа и у Шершеневича много стихов Блока, благодарных слов в его адрес. У Шершеневича два эпиграфа из Блока, а Мариенгоф говорит о нем, как о втором поэте после Пушкина. Возможно, смерть и позднейшее признание Блока заставило всех постараться как можно глубже спрятать в памяти этот вечер. Возможно, это было простое хулиганство и жажда скандала. Имажинисты потеряли границы.
Д.А.Самсонов вспоминал, что Есенина в этот вечер в «Стойле» не было (с чего бы это вдруг?). Более того — это именно он, Самсонов, рассказал Есенину о случившемся. Разговор происходил в Лавке поэтов на Никитской, куда Самсонов зашел в сентябре 1921 года.

— Сергей Александрович? Неужели после этого вы не порвете с этой имажинисткой…?
— Обязательно порву, обязательно, — прервал он меня. — Ну, честное слово!
Но порвать сразу у Есенина как-то не получилось. Вечер, посвященный Блоку, никогда не был реальной причиной разрыва Есенина и имажинистов. 12 сентября 1921 (меньше чем через месяц после вечера) вышел Манифест за подписью Есенина и Мариенгофа, в котором в частности говорилось: «Первыми нашими врагами в отечестве являются доморощенные Верлены (Брюсов, Белый, Блок и др.)».
В ноябре 1921 года Есенин пишет Мариенгофу и Старцеву: «Америка делает нам предложение через Ригу. Вена выпускает к пасех сборник на немецком, а Берлин в лице Верфеля бьет челом нашей гениальности. Ну что, сволочи?! Сукины дети?!»
Только спустя два года после «гнусного» вечера, Есенин решает осудить поступок своих друзей. Осенью 1923 года он выступает с обвинительной речью в ЦЕКУБУ на вечере крестьянских поэтов.

— Разве можно относиться к памяти Блока без благоговения? Я, Есенин, так отношусь к ней, с благоговением.
— Мне мои товарищи были раньше дороги. Но тогда, когда они осмелились после смерти Блока объявить скандальный вечер его памяти, я с ними разошелся.
— Да, я не участвовал в этом вечере и сказал им, моим бывшим друзьям: «Стыдно!» Имажинизм ими был опозорен, мне стыдно было носить одинаковую с ними кличку, я отошел от имажинизма.
— Как можно осмелиться поднять руку на Блока, на лучшего русского поэта за последние сто лет!
(Из воспоминаний Вл.Пяста) Но так как это единственные полные воспоминания об этой речи, она не может считаться объективной, и что значат эти слова спустя два года после вечера.
Пяст – опять Пяст и опять про этот вечер. Его статья «Кунцкамера» не была статьей возмущения именно об этом вечере, это были обычные разборки «Питер-Москва». В Питере – поэты живые и как бы олицетворение Зоологического сада, а Москва – кунцкамера, где сплошное подражание и «мимикрия». О содержании статьи я узнала, когда нашла ее в архивах Ленинской библиотеки, НО сохранилось только начало статьи. При том, что вся подшивка газет от августа по ноябрь 1921 года находится в боле-менее хорошем состоянии: листы целы, все читаемо. Именно статья «Кунсткамера» оборвана. Оторвана половина столбца про «дела московских «поэтов»» и в частности про этот вечер. Я не нашла даже цитаты, которую привела выше из комментариев А.Козловского. Может быть, целый вариант статьи сохранился в Питерских архивах, все-таки газета издавалась в Питере.
Пока я для себя сделала вывод, что воспоминаниям Пяста верить нельзя, да и статьям его тоже. Сначала он дружит с Блоком, потом порывает с ним из-за «Двенадцати», из-за большевизма. В августе в «Жизни искусства» пишет, что Блок чуть ли не мертвец и никогда не верил в жизнь, а потом возмущается поведением имажинистов, но тоже просто как представителей «московских «поэтов»». Указывает в воспоминаниях о Есенине неправильную дату публикации статьи (да и Есенину в той статье досталось, судя по обрывкам). Но кто же порвал статью? Я попробую ее восстановить, может, поищу в других библиотеках. Но где взять еще воспоминаний о вечере «Чистосердечно о Блоке»…
Текст «Слова о дохлом поэте» найти невозможно…

Ураза-Байрам

В прошлом году Шерзоду удалось зажать Ураза-Байрам, да и был он не очень удобно для нас — 30 августа, дачный сезон уже закончился, мы уехали, да и сам Шерзод был к нему не готов — Рамадан не соблюдал, только тихо учил суры по своей книжечке.
В этом году уже все по-другому. Во-первых, Рамадан. Во-вторых, мы с Лешкой уже из Москвы ему написали, чтобы он не вздумал зажать праздник.
Что толком будет, мы так и не разузнали. Шерзод, правда, вспомнил, что в детстве они ходили с ребятами накануне праздника по домам, пели, их угощали пирожками и конфетами. Прямо наши Святки с колядками. Шамшод про праздник сказал: «Ничего особенного не будет. Соберемся, поедим что-нибудь вкусного. Пить-то нельзя, только сок. Так и отпразднуем.» Про подарки сказал: нельзя. Нельзя дарить подарки.
В субботу Шерзод готовил пирожки. Нас с Наташкой на кухню не пустил, мы ему предложили посильную помощь, но услышали: «нет» и пошли дальше пазлы собирать. Теста получилась огромная кастрюля. Оказывается узбекские пончики можно делать из того же теста, что и лепешки, просто их надо в масле, в казане жарить (во фритюре) и тогда получаются обалденные ромбики, пустые внутри. Их можно посыпать сахарной пудрой, а можно макать в какой-нибудь соус. Вкуснятина.
В воскресенье мы всех поздравляли с праздником, а Шерзод раздобыл огромных карпов. Сначала мы хотели плов сделать, но карпы интереснее. Их тоже почистили, обваляли в муке и пожарили в казане. Я такой вкуснятины давно не ела. Вид у кусочков рыбы был, прямо сказать, сильно зажаренный и казалось, что они высохли совсем, но внутри запекшейся муки оказалось нежнейшее мясо. К этому моменту наша веранда заполнилась гостями. Все чинно сидели, ждали пока наше несобранное семейство соберется и усядется, пили только сок, ели арбузы-дыни и рыбу. Все молчком. Узбеки, таджики, кто говорит по-русски, кто нет. Мы многих уже на дне рождения Шерзода видели, при нас они на непонятном для нас языке не говорили, только улыбались.
Потом нам с Лешкой надо было ехать в Москву, а Шерзод сказал, что они будут читать намаз. Мы самое интересное пропустили, придется потом распрашивать.
Вот у нас все-таки Вавилон на даче!
Я удивляюсь, почему в Москве нельзя купить русско-узбекского учебника. Самоучителей европейских стран полно, и еще китайские, японские, хотя в тех странах можно обойтись и английским. Я не говорю, что их надо убирать и не учить. Но у нас в стране все больше и больше людей из стран, язык которых нам недоступен. Это неправильно. Посмотрите, сколько народу собирается на Ураза-Байрам или Курбан-Байрам к мечетям, они наш язык худо-бедно знают, но этого недостаточно, мы находимся в той ситуации, когда поздороваться, поблагодарить или что-то большее надо уметь делать и на их языках, а у нас нет доступных учебников, хотя они уже в каждом книжном должны лежать. У нас дети вместе учатся.

Великий поход

Мы вышли в искпедицию, включая и меня…
Вини-Пух

Наш Великий поход состоялся. (все фотки заграбастал Лешка, поэтому рассказ без картинок — пока… картинки будут завтра).
В пятницу, устав ждать, когда же прекратиться мелкий моросящий дождик, мы выдвинулись в сторону Степурина. План был такой. Шерзод довозит нас на машине до Сидорова (30 км от Старицы), высаживает и едет по делам, но телефон не отключает, не спит, не ест (да он и так, собственно, не ел, Рамадан же) и ждет, когда мы ему позвоним, чтобы он нас забирал. Мы запаслись картами, компасом, а главное лешкиным телефоном с JPS, который оказался полезнее всего остального. За мной увязался еще Сергей Есенин и все время декламировал у меня в голове стихи. Я про него как раз накануне читала, поэтому он решил, что без него в походе мне не обойтись, вдруг у меня своих слов не найдется, чтобы все описать, тогда он мне поможет. В качестве мотивации я получила цель — Десятинное озеро, которые мы давно хотели посмотреть.

Пользоваться картой оказалось сложно, потому что дорог, которые на ней обозначены практически нет, попадаются другие, которые непонятно куда ведут. В деревнях передвигаться вобще нельзя, потому что между домами никто не косит, дома заброшены, а те которые не заброшены стоят просто посреди газончиков и ты вдруг нежданно-негаданно оказываешься на чьем-то огороде, потом он заканчивается и ты оказываешься по пояс в траве и крапиве.

Так мы прошли две деревни: хорошая дорога, плохая дорога, нет дороги, дом, газон, нет дороги, плохая дорога, хорошая дорога.

«Гой ты Русь моя родная! Хаты в ризах образа!» — бодро читал Есенин у меня в голове, пока я пробиралась сквозь крапиву, потом громкий собачий лай заставил поэта замолчать.

Жители домов с газончиками нам искренне помогали, показывали, куда идти дальше и недоуменно смотрели на наши «лыжные» палки. С палками идти оказалось ужасно удобно, нескользко — в Европе все-таки не дураки живут.

Дачник из второй деревни, мирно куривший на завалинке, пошел нас провожать до проселка, чтобы мы не заблудились: «Объяснять дольше, чем дойти», — сказал он нам, выбрасывая окурок. Он оказался владельцем целого гектара земли, на котором стояла огромная баня и росли кабачки. Он вывел нас на поле, засеянное овсом, сквозь который мелькали васильки, вдалеке виднелась рощица, а над полем, вдалеке летели аисты. Дорога была сухая, твердая, а от просторов просто дух захватывало. Тут, понятное дело, Сергей Александрович у меня в голове оживился и вспомнил и про свои васильковые глаза, и про волосы, которые «взял я у ржи» и про «не видать конца и края, только синь слепит глаза». Леха в это время обсуждал по телефону возможность пробраться-таки на лекцию Жижека в институт философии.

Следующая деревня встретила нас рэпом, который раздавался из крохотной избушки, с старушкой, сидящей на заваленке, и развалинами барской усадьбы. (Ты жива еще, моя старушка! — передал ей привет Есенин.) У последнего дома, где молодая женщина легко колола дрова, мы спросили дорогу. Она махнула рукой в сторону, куда нам надо идти: «Но ведь до Двориков далеко, очень далеко». «Ничего, мы дойдем», — пообещали мы. На карте была еще деревенька, которую надо было обогнуть — Ионово. «Ионово, Иония, Инония,» — бормотал у меня в голове Есенин. — «Было у меня такое стихотворение.» Но тут налетела целая туча комаров, и стало не до поэзии. Я поняла, зачем придумали крем от комаров, которого у нас с собой не оказалось и приходилось размазывать по щекам комариные трупики. Тут мне впервый раз захотелось домой, но до озера было еще далеко. «Ну посмотри же как красиво!» — радовался Лешка, его комары почему-то не доставали. Леха вобще был полон оптимизма, вспоминал свои детские многокилометровые прогулки с дедушкой, который называл их «экскурсиями», потом свои армейские наряды — 40 км по сопкам с автоматом и еще 10 кг непоймичего, и рассказы о партизанах.

Часть пути пришлось идти по асфальту, чтобы обойти речку и болотца — это был, наверное, самый противный участок дороги.

Последний отрезок пути до озера был похож на компьютерную игру: первый уровень — проход по грязевой размазне, второй — прыжки по кочкам, под которыми булькал навоз («Русь моя родная,» — заливался соловьем Есенин, ему-то не надо было прыгать по кочкам). Потом — огромная канава — то ли противотанковый ров, то ли что-то связанное со снегозадержанием. «Level up!» — кричал Лешка после каждого препятствия. Следующий уровень был просто подарком — огромное скошенное поле, по нему идти оказалось легче всего. До озера оставалось 600 метров. Тут Лехе пришлось выслушать стихотворение про «хорошо с любимой в поле затеряться», стихотворение ему не понравилось, но предложение затеряться в стогу сена последовало незамедлительно. Стога сена не нашлось, а затеряться в тугом мотке сена не получилось. И озеро все-таки посмотреть хотелось. Я устала и пела себе под нос: «Клен ты мой опавший», чтобы хоть как-то отвлечься от мыслей про ноги, и что у меня завтра будет болеть сильнее. Потом я уже плохо помню — опять овраг (level up), нескошенное поле, подлесок (ох уж мне эти партизаны!) и наконец — вот оно. Маленькое, тихое озеро, спокойное-спокойное. К этому моменту мы уже шли семь часов, поэтому решили звонить Шерзоду, чтобы он нас забирал. Погода улучшилась, и над нами «разметался пожар голубой», а облака были похожи на мультики Миядзаки, которые мы смотрели с девчонками. Впереди было еще одно поле, а по полю гуляли пять семейств аистов. Мы так много аистов сразу видели впервые. Жалко, у нас хорошего фотика с собой не было, но его бы мы не потащили: Лешка нес мои резиновые штаны на случай ливня, а мне и Есенина хватало, плюс сухой паек и вода.

Весь следующий день я сидела в уголочке на кухне и собирала пазл из 1000 фишек. При слове «ходить» вздрагивала и забивалась плотнее в уголок. Зато Леха был в восторге от всего произошедшего, пробежал свои привычные 11 км и еще гулял с девчонками.
Вечером Шерзод с ребятами жарили в казане пирожки. В воскресенье — праздник Ураза-Байрам.