(no subject)

я всегда верила в Бога. У меня никогда не было пустого неба над головой, это всегда была обитель, всегда кто-то смотрел на меня.
Всем белым братьям и сестрам, всем мармонам, мунистам, сектам, стучащимся в дверь, я говорила: «Спасибо, до свидания, я — православная». Я чувствовала себя хорошо, Рождество и Пасха были для меня праздниками, я ходила в церковь с бедой, ходила с радостью, крестила детей…
Так вот. Не идут у меня туда ноги. Церковь, купившая суд, Церковь, гнобящая художников, которые избрали ее стены декорациями своиму действу, церковь, превратившаяся в инквизицию, уже не вызывает доверия. Девчонки не оскорбляли религию, а вот пастырь гадящий на святом острове Валаам и разъезжающий на джипах в охранных зонах, оскорбил ее своим существованием. И я уже не могу пойти и поставить свечку в память моей умершей мамы, потому что я не могу протянуть свои привычные пятьдесят рублей в руки Гундяеву.

Старицкое Эльдорадо

Никого мы продавать не будем, мы пойдем клад искать (с)

У нас в деревне началась золотая лихорадка. А все потому, что в соседнюю деревню вернулись после долгих лет отсутствия хозяева и наняли знакомых нашего Шерзода разбирать старый дом. Сначала на участке начали попадаться медные монетки: копейка, две, пять, потом среди камней старой кладки нашелся схрон в несколько серебряных полтинников. Его вытащил сам хозяин, наверное, в семье хранилась память о богатстве прадеда и где можно искать семейные сокровища. А уж когда под яблоней нашелся горшочек с тремя килограммами серебряных монет, тут уж никого было не остановить. Вся округа так и жужжит как растревоженный улей, народ перекапывает свои огороды в поисках прабабкиного золота. Весь старицкий район (хотя хозяин серебра веле молчать и спешно увез горшочек домой в Мытищи) уже накупил металлоискателей и носится по округе в поисках серебряных полтинников. Медные пятаки уже не котируются, народ мечтает о монетах «чистого серебра » с портретом Николая Второго, на меньше мы не согласны. Три килограмма найденного серебра в пересказах местных жителей уже выросли до пяти, а к концу лета, я думаю, говорить будут уже о киллограммах семи-восьми чистого золота. Еще месяц и Старицкий район будет напоминать усадьбу Бартоломио Шолто из рассказа «Знак четырех» Конан Дойля, помните: «Похоже, что над этим парком трудились все кроты Англии».

Илья Эренбург

Пытаюсь разобраться в истории кафе «Трилистник», я о ней уже писала, и тогда мне было трудно. То ли это недостаток информации, то ли умышленное замалчивание. И все упирается в личность Ильи Эренбурга. Ведь по косвенным признаками получается, что кафе-то принадлежало ему, как «Домино» Каменскому, «Стойло Пегаса» имажинистам. Но в его «Люди, годы, жизнь» об этом молчок, там только «мы с Маяковским, Толстым и Бальмонтом…». Да где это видано, чтобы Маяковский в этой комании разгуливал?! Вранье это все.
Недавно попалась мне статья Вадима Шершеневича — имажинист, друг Мариенгофа и Есенина, теоретик имажинизма, блестящий оратор и умница. Он разделил судьбу Мариенгофа — забвение, сценарии, театр, кино. Так вот в статье «Поэзия 1918 года», где Шершеневич приводит обзор множества авторов, хвалит Маяковского, Спасского, ехидничает над Северяниным, читаем такой текст:

«Совершенно недопустима книга Эренбурга «Молитва о России». Это сборник до тошноты истерических, я бы сказал, бабьих причитаний, причем многое — просто протокольный пересказ газетных передовиц — конспект событий. Тут и псевдо-народный стиль с декадентщиной и наигранные сцены о православных церквах, словом, «стихи на торжественный случай». Тут самое прелюбопытное комбинирование Маяковского с Некрасовым. Впечатление от книжки таково, что Эренбург ужасно боится: «Революция — а я не откликнулся». Впрочем, перечитывая с трудом и отвращением эту книжонку, вспоминаешь, что во времена оны пел Эренбург католических аббатов и средневековье, затем славил «греческого бога Диониса», потом пустился в интимизм. Будем надеяться, что и это стадия не последняя для переимчивого поэта, потому что все-таки маленькие способности у Эренбурга есть и жалко будет, если он так и погибнет в псевдореволюционном (или псевдоконтрреволюционном) патриотическом кликушестве».

Найдя текст «Молитвы о России», трудно с ним не согласиться:

Эх, настало время разгуляться,
Позабыть про давнюю печаль!
Резолюцию, декларацию
Жарь!
Послужи-ка нам, красавица!
Что не нравится?
Приласкаем, рядом не пройдём —
Можно и прикладом,
Можно и штыком!..
Да завоем во мгле
От этой, от вольной воли!..
О нашей родимой земле
Миром Господу помолимся.
(И.Эренбург. Молитва о России)

В 1931 Павел Коган (искусствовед, ох как не любил его умные, длинные лекции хозяин кафе «Домино») пишет о нем: «Свою поэтическую деятельность Эренбург начал как эстет и мистик, революцию 1917 встретил как антибольшевик, но уже к 1921 писатель ясно осознал разложение и гибель капиталистической культуры и признал неизбежную победу новой жизни.
За последнее время однако писатель стал больше понимать наше социалистическое строительство и начал разоблачать провокационную деятельность белой озверелой эмиграции».

Стал больше понимать, но своим не стал… но и не сел. А уж после романа «Оттепель», («Культ личности свергли — а я не отликнулся») которую он весьма своевременно в 1954 году опубликовал, он вообще сошел «за своего» и воспомнинания «Люди, годы, жизнь» съели и не подавились. И некому уже было разбираться, ходил он с Маяковским или выгонял его из кафе. Любил его Мейрхольд или презирал. Кто уж теперь вспомнит…

о Сергее Михалкове

Мао Цзедуна почему-то банкетировали не в Георгиевском зале Кремля, как было принято, а в гостинице «Метрополь».
Мао со своим окружением и Сталин со своими «соратниками» расположились в Малом зале по соседству с Большим залом, где за многоместными столами ели и пили те, кого неизменно вызывали на все правительственные банкеты.
Двери из Малого зала в Большой были раскрыты.
Детский поэт Сергей Михалков, чтобы его «там» заметили, упорно и взволнованно прохаживался на своих длинных ногах перед дверями Малого зала.
В конце концов Сталин поманил его толстым коротким пальцем, согнутым в суставе.
— Пожалуйте к нам, пожалуйте, милости просим.
И представил китайцам:
— Наш знаменитый детский поэт товарищ Михалков.
Потом о чем-то спросил его, что-то сказал ему и улыбнулся на какую-то его остроту.
Вдруг Михалков увидел недоеденный чебурек на тарелке генералиссимуса.
— Иосиф Виссарионович, у меня к вам большая просьба! — отчаянно зазаикался искусный советский царедворец.
— Какая?
Превосходно зная, что заиканье нравится Сталину — смешит его, — Михалков зазаикался в три раза сильней, чем в жизни.
— Подарите мне, Иосиф Виссарионович, на память ваш чебурек.
— Какой чебурек?
Михалков устремил восторженный взгляд на сталинскую жирную тарелку.
— А?… Этот?…
— Этот, Иосиф Виссарионович, этот!
— Берите, пожалуйста.
И наш избранник муз благоговейно завернул в белоснежный платок сталинский огрызок, истекающий бараньим жиром.

А.Мариенгоф «Это вам, потомки!»

Держите марку военного флота… (c)


1910

После революции и переезда советского правительства в Москву «Лоскутная» гостиница стала «чем-то вроде общежития Комиссариата по морским делам». В вестибюле — пулемет «максим», на лестницах — вооруженные матросы.
В это время в ней жила Лариса Михайловна Рейснер: «в комнате Ларисы — полевой телефон, телеграфный аппарат «прямого провода», на столе — черствый пайковый хлеб и браунинг. Соседом по комнате был знаменитый матрос Железняков. Тот самый, который сказал: «Караул устал!» и разогнал Учредительное собрание».

Лариса Михайловна Рейснер – комиссар Балтфлота. До революции Лариса Михайловна была членом петербургского «Кружка поэтов», членами которого были Лев Никулин, Осип Мандельштам и Всеволод Рождественский. Она писала стихи под псевдонимом «Лео Ринус», и ее драма «Атлантида» была опубликована в альманахе «Шиповник» 1913 года издания. Историей литературы с ней занимался Леонид Андреев, ее любовником был Николай Гумилев.

После революции 1917 года, она выходит замуж за замнаркома по морским делам Федора Раскольникова.

«Пружина, заложенная в жизнь этой счастливо одаренной женщины, разворачивалась просторно и красиво… Из петербургских литературно-научных салонов — на объятые огнем и смертью низовья Волги, потом на Красный флот, потом — через среднеазиатские пустыни — в глухие дебри Афганистана, оттуда — на баррикады Гамбурского восстания, оттуда — в угольные шахты, на нефтяные промыслы, на все вершины, во все стремнины и закоулки мира, где клокочет стихия борьбы, — вперед, вперед, вровень с революционным локомотивом несся горячий неукротимый скакун ее жизни», — писал о ней Михаил Кольцов .

Заставший Ларису в номере «Лоскутной» Лев Никулин, становится свидетелем ее телефонного разговора:
— Мы расстреливаем и будем расстреливать контрреволюционеров! Будем! Британские подводные лодки атакуют наши эсминцы, на Волге начались военные действия… Гражданская война. Это было неизбежно. Страшнее — голод…

Вот она – Комиссар из пьесы В.Вишневского «Оптимистическая трагедия» — красивая, сильная, решительная женщина. Именно она была на борту крейсера «Аврора» в тот вечер 25 октября 1917 года.

«К напряженно молчащей толпе мужчин откуда-то подходит женщина. Её появление кажется странным, невозможным, нарушающим давние понятия. Кажется, что от первых же вопросов, заданных грубыми голосами, с этой женщиной произойдёт что-то непоправимое», — так впервые в пьесе зритель видит женщину-комиссара. А дальше действительно случается непоправимое. На первый же грубый вопрос: «Ты к кому ехала, а?» в ответ летит «пуля комиссарского револьвера». И опять вспоминаются слова, сказанные Рейснер в Лоскутной: «Гражданская война. Это было неизбежно.»

Была там какая-то история с неодетым Троцким, и вроде бы как Раскольников вошел… Неважно. Из Кронштада его уволили после мятежа. А после этого был Афганистан, и эмир был покорен ее красотой.

Не удалось Ларисе Михайловне Рейснер повторить судьбу своей героини из «Оптимистической трагедии». Она умерла от брюшного тифа, когда ей едва исполнилось тридцать лет. Эклеров, знаете ли, наелась…

Это было уже в Москве, она ушла от Райскольникова и стала любовницей Карла Радека, а потом… умерла.

«Комиссар мертва. Полк головы обнажил. Матросы стоят в подъёме своих нервов и сил — мужественные. Солнце отражается в глазах. Сверкают золотые имена кораблей. Всё живёт. Пыль сверкает на утреннем солнце. Восторг поднимается в груди при виде мира, рождающего людей, плюющих в лицо застарелой лжи о страхе смерти». (Оптимистическая трагедия)


Алиса Коонен в роли Комиссара

Играла ли тогда гармонь «мотив незабвенного 1905 года» или играл оркестр. Не дожила она до страшного 1937, осталась комиссаром. Может быть, это и ответ на вопрос Михаила Кольцова: «Зачем было умирать Ларисе, великолепному, редкому, отборному человеческому экземпляру?».

А ведь у Бориса Пастернака героиню из «Доктора Живаго» тоже не спроста зовут Лариса… и Блок ее любил…

Бреди же в глубь преданья, героиня.
Нет, этот путь не утомит ступни.
Ширяй, как высь, над мыслями моими:
Им хорошо в твоей большой тени.

Это Пастернак

Коррида по-старицки

А у нас на днях бык сбежал. Его Шерзод привязал за забором на покосе, а сам поехал в Тверь. А бычок выпутал голову из веревки и сбежал.
О том, что произошло что-то неладное, мы узнали со слов нашей соседки слева — тети Клавы. Она пришла к нашей калитке и сообщила о своих чувствах по поводу этого события. Понять, о чем идет речь было невозможно, потому что никакой информации ее крики не несли, зато служили ярким примером эмоциональной речи населения центральной части России, а также являлись неистощимым и богатейшим источником словообразов русского языка.
На восемнадцатой минуте внимательного слушания мы уловили слова «бык» и «покос». Вооружившись палками и резиновыми сапогами, мы с Лешкой побежали смотреть, что же на самом деле произошло. Наш теленок, который на сегодняшний день уже может посмотреть Лешке в глаза, не поднимая головы, мирно слонялся в сочной тети Клавиной траве, которую она косит на зиму для своих коз. Так как Шерзод не приучил теленка идти на свист и к команде «место» или «иди домой», пришлось действовать привычным для него методом — наподдать хворостиной по спине. Эффект превзошел все ожидания, теленок выбежал из тети Клавиной травы и побежал в тети Машину — это наша соседка справа. (Отношения у нас с ней хорошие и портить их скармливанием теленку картофельной ботвы было бы верхом неблагоразумия.) Поэтому пришлось догонять нашего беглеца и выуживать его из крапивы, которая на наше счастье преградило ему дорогу к картофельному полю. Кинув в него компком земли, мы добились того, что побежал он теперь на нас, и тут пришлось вспомнить испанцев и их замечательную традицию, не дать догнать себя быку. Следующие полчаса мы провели как на футбольном матче, я стояла на границе с тетей Клавой, Леха — на границе с тетей Машей и не давали теленку прошмыгнуть к соседкам. Дело осложнялось тем, что вокруг нас троих летали тучи слепней, оводов, шершней и прочей летней нечести. О том, чтобы одеть на него веревку не было и речи, потому что к нам он не очень-то привык и шарахался как только мы пытались к нему подойти. В конце концов нам удалось загнать его в нашу калитку, а там он уже привычно поплелся к своему домику пить.
К сожалению, я не могу привести речь тети Клавы, так как она является памятником устной речи и записи не подлежит.

Отгадка :)

Так вот, милые дамы, если вы живете в Москве 1880-90-х годов и у вас есть роман, то свидания следует назначать в ресторанчике “Rocher de Cancale”, что на углу Кузнецкого Моста и Неглинного проезда. Если же вы несвободны, то проще всего сказать мужу, что вы идете в пассаж в доме Гагарина на Кузнецком, ваш кучер туда обязательно отвезет и подождет во дворе, поспит там, и за вами следить не будет. А вы идете в пассаж, потом по галерее в «Русский базар», выходите на улицу и бежите вниз по Кузнецкому

Перекресток с Рождественской мимо, и дальше мимо Поповского пассажа (если он уже там) и дальше на угол Неглинного.

На углу Неглинного и Кузнецкого стоял раньше вот такой домик

Он справа, беленкий, прямо под Пассажем Попова. Вот там и была та загадочная дверь, которую запомнил Сережа Попов, которого водили в кондитерскую, сначала Педотти, потом Трамбле (она потом переехала в дом Анненкова), и в какой-то момент был магазинчик Дациаро, который потом, когда дом перестроил Каминский тоже был там.
Спасибо
Вот в этом-то домике было три двери, в кондитерску, в Дациаро, и в ресторанчик. Прохожие думали, что вы приличная дама и идете полакомиться в кондитерскую, или, что вы дама, интересующаяся эстампами, а вы шмыгаете в среднюю дверь и пьете дюшес стакан за стаканом и поедаете конфеты в обществе вашего предмета.


А потом обратно в горку

Но учтите, что в горку бежать сложнее, а после дюшеса и подавно 🙂

Википедия против цензуры! Присоединяюсь.

Оригинал взят у в Википедия против цензуры! Присоединяюсь.

Лоскутная из первых рук

В сказочный морозный вечер с сиреневым инеем
в садах лихач Касаткин мчал Глебова на высоких,
узких санках вниз по Тверской в Лоскутную гостиницу.
Иван Бунин «Генрих»

Лоскутная открылась в Москве на Тверской в доме 5 в 1870-х гг. Ее построили братья Мамонтовы на месте «Лоскутного трактира», издавна существовавшего в этой местности. Трактир славился биллиардной, которую братья Мамонтовы сохранили. Они собирались назвать новую гостиницу каким-нибудь европейским именем: «Националь», «Монополь», или «Селект» но историк Костомаров уговорил их дать гостинице название, сохраняющее имя той местности, на которой она стоит. Гостиница располагалась как раз недалеко от Лоскутного тупика, где располагался лоскутный ряд, в котором торговали остатками сукна, трико, драпа и мехами. по нему гостиница и получила название «Лоскутная». А Мамонтовы осуществили свою мечту и построили и Националь, Монополь, вот только до Селекта дело не дошло.
Проект гостиницы принадлежал модному тогда в Москве архитектору А.Каминскому, женатому на сестре П.М.Третьякова. Он построил ее из «какого-то особенного красного кирпича с вставками из рисунчатых изразцов, на фронтоне угла дома была надпись: «1877»».

В 1880 году Лоскутную купил суконщик Максим Ефимович Попов, магазин которого располагался по соседству, в доме 3.
Поповы были известным купеческим семейством, как Солодовниковы, Бахрушины, Алексеевы, Морозовы. М.Е.Попов начинал с того, что приобрел маленькую суконную фабрику в Коломенском уезде Московской Губернии, которую постепенно расширил и стал вырабатывать прекрасное сукно. Жил он долго и под старость был купцом 1 гильдии, почетным гражданином и кавалером, имел фирму «Максим Попов и сыновья», торговал сукнами, служил в Московском коммерческом суде, был старшиной Московского Биржевого комитета и членом Московской конторы Государственного Банка и членом учетного комитета Московского Купеческого Банка, самого крупного Московского банка, и тогда стал заниматься «учетом». А с 1873 г. Максим Ефимович стал церковным старостой Московского Успенского собора.
Купив Лоскутную Попов устроил празднество, начавшееся молебном. По всей Москве возили почитаемую всеми икону Иверской Божьей Матери, для этого в громадную карету запрягли шестерку лошадей.
Еще при Мамонтовых гостиница была шикарно и с размахом обставлена. По воспоминаниям С.А.Попова, «в ней было 145 номеров в трех этажах. В более дорогих номерах были дорогие обои. Мебель светлого ясеня работы лучшего мебельного фабриканта Москвы Шмидта покрыто темно-красным шерстяным трипом. Швейцарская, коридоры, ресторан (небольшой, во втором этаже гостиницы) и служебные помещения освещались газом».

Максим Ефимович менять обстановку не стал, ограничился только тем, что закрыл биллиардную, а в огромном освободившимся помещении открыл оптовое отделение своей суконной торговли.

У Максима Ефимовича было два сына – старший Александр Максимович заведовал суконным магазином в Москве, располагавшемся в том же доме, что и Лоскутная Гостиница. Он же заведовал и самой гостиницей. Скончался Александр Максимович в 1894 году, оставив восьмерых детей. Максим Ефимович скончался через два года. По завещанию деда семье Александра Максимовича ничего не досталось. «Старшего сына я достаточно наградил при жизни», — гласило завещание. Дело было в том, что Максим Ефимович недолюбливал свою невестку, и не доверял ей.
Однако в 1897 году во владение гостиницей вступают старшие сыновья Александра Максимовича: Сергей и Николай, и Сергей полностью погружается в дела Лоскутной. Дело в том, что брат Александра Максимовича Сергей Максимович Попов считал завещание отца несправедливым и поспешил исправить ситуацию, передав права владения племянникам. К сожалению, этот искренний поступок московского богатея был неверно истолкован общественностью. В газете «Московский листок» было опубликовано издевательское стихотворение «Добродетельный дядюшка». «Видали ль вы такого дядю из Москвы?» — ехидничал автор. Сергей Максимович жаловался главному редактору газеты М.П.Соловьеву, тот любил останавливаться в Лоскутной, но безрезультатно. «Как бы то ни было, «Лоскутную» я передал племянникам, учредив общими хлопотами Товарищество «Лоскутной» гостиницы наследников А.М.Попова», — писал в своих мемуарах С.М.Попов. – «Таким образом, я сохранил добрые отношения с племянниками, и мне стало легче».

В 1897 году гостиница выглядела так: «фасад Лоскутной делился на две части: правая торона — новый корпус, красный; левая — оштукатуренная, выкрашенная в темно-серый цвет. Вдоль левой части тянулся чугунный, с такой же узорной решеткой на чугунных же колонках балкон, средняя часть которого над подъездом выступала вперед и покрывала собой весь тротуар. Летом на балконе стояли четыре большие кадки с лавровыми деревьями (два конических и два с большими шарообразными кронами). На зиму эти большие деревья сохранялись в садоводстве Ноева около Воробьевых гор».

Сергей Александрович Попов взялся за дело серьезно и вдумчиво. Он с детства любил эту гостиницу, привык к ней.
«С момента покупки дедом «Лоскутной» в семье нашей, вероятно, было очень много развгоовров и рассказов о ней, но я не могу припомнить, какое у меня, мальчика 7 лет, было представление о «Лоскутной», как ее в семье называли, без добавления слова «гостиница». Во всяком случае, слово «Лоскутная» было для меня нарицательным. И когда нас весной 1883 года повезли в Крым и мы остановились в Севастополе в гостинице Ветцеля, спросил матушку: «А как эта лоскутная называется?»»

Сергей Александрович Попов в своих воспоминаниях пишет: ««Лоскутная» была хорошо, пожалуй, даже своего времени богато оборудованная гостиница. Велось дело чисто по-барски в хорошем значении этого слова. В «Лоскутной» хозяева не находились постоянно на деле – их заменяли солидно поставленные и хорошо оплачиваемые управляющие. (…) Вот это-то «барское» ведение дела, отсутствие поползновений высосать как можно больше от постояльца, «сделать счет» (…) старание придать своему учреждению уют и покой создали совершенно особую репутацию какой-то «семейной гостиницы»». Особенно это стало заметно при третьем управляющем гостиницы Сергее Петровиче Белановском.
Например, когда в гостиницу приезжал композитор А.Глазунов, любивший выпить, мать Глазунова присылала телеграмму на имя Белановского: «Саша выехал присмотрите Глазунова». Или предводитель рязанского дворянства так объяснял свою постоянство: «Я привык к вашей гостинице. Правда, за последнее врея открылось в Москве несколько новых гостиниц, но я в них не поеду. Вот я приехал с дочерью, молоденькой барышней, и вдруг меня по делам вызывают в министерство в Петербург. Придется уехать дня на три, но я спокойно оставляю дочь у вас в гостинице, так как знаю, что при Сергее Петровиче ничего не может с нею случиться».

Управляющими гостиницы были все достойные интересные люди. Первым управляющим был Михаил Иванович Соболев «почтенный, солидный господин», которому очень доверял Максим Ефимович. После его смерти его сменил его бывший помощник Михаил Иванович Шерер — «юркий тип в синих очках, не лишенный любви к вину». Здесь доверия не было, но и сильно вникать в гостиничные дела у Попова желания не было. Иногда он устраивал своему управляющему проверки, некоторые заканчивались комично. Так однажды Максим Ефимович сообщил, что приедет обедать в гостиничный ресторан, посмотреть, чем кормят постояльцев, и Шерер изо всех сил старался угодить хозяину. Когда Попову принесли огромную телячью котлету, он сказал: «Да, если ты всех кормишь такими котлетами, конечно, гостиница давать хорошего дохода не может.»

Гостиница «Лоскутная» слыла роскошной, и ее любила и творческая интеллигенция, и предводители уездного дворянства, и помещики, и суконные фабриканты. Они приезжали в «Лоскутную» «как к себе домой. У каждого был свой любимый коридор, который обслуживала определенная горничная, знавшая привычки постоянных приезжающих. Многие, приехав, осталяли свой чемодан в номере, сами уезжали по делам и в город, а горничная уже знала, как разложить белье, как развесить платье, что положить на стол. Если все номера в том коридоре были заняты, приезжему давали номер в другом коридоре, и уже сама контора следила и сейчас же по освобождении номера в излюбленном коридоре переводила туда гостя».
В дневнике Бунина есть фраза о лакее Лоскутной: «январь 1915 год. Лакей знакомый, из Лоскутной, жалеет о ней — «привык в кругу литераторов жить»».
Жалеть лакею было о чем. Кроме «круга литераторов» в «Лоскутной» было весьма уважительное отношение к персоналу, потерять такое место было жаль. Это была единственная гостиница в Москве, где горничным, лакеям и официантам платилось жалованье, где для них было оборудовано общежитие, кухня со столовой. Дети официантов учились в гимназиях. В штате гостиницы имелся даже свой врач, к которому могли бесплатно обращаться все служащие. Это был Иван Петрович Булгак, который жил в «Лоскутной» чуть ли не с момента ее основания, еще будучи студентом.

Слева направо: Торговые ряды, Лоскутная, Лоскутный переулок, дом Карзинкина (гостиница «Карзинкин и Селиванов»).

Но были у Лоскутной и постояльцы, доставлявшие массу хлопот. Так жена заводчика Николаева (урожд.Рукавишникова) славилась своими причудами на всю Москву. Она боялась ездить в экипажах. Карету нанимала только «от Ухарского», при этом кучеру она не доверяла и требовала, чтобы один из полотеров Лоскутной постоянно разъежал вместе с ней, сидел бы с кучером и следил за ним. И даже когда купила дом в Мертвом переулки, от этой привычки не отказалась, и бедному полотеру приходилось сопровождать ее повсюду. Кстати название переулка ей тоже не нравилось, и она обращалсь в московскую городскую думу с просьбой переименовать его в Рукавишниковский. Даже не знаю, почему Дума проигнорировала просьбу такой интересной дамы.

А курский преводитель дворянства Дурново пошел еще дальше. Он обзавелся огромным креслом — пудерклозетом, которое хранилось в кладовой гостиницы. И перед приездом слал телеграммы: «К такому-то числу приготовить большой номер и маленький и поставить мое кресло». Маленький номер предназначался для дамы сердца предводителя — не то эстонки, не то латышки. Приезжая в Лоскутную Дурново постоянно куда-то посылал полотера, и тот бегал только по его делам. Это, конечно, оплачивалось, но другие постояльцы, которым тоже нужен был посыльный уже не могли воспользоваться этой услугой.
Тогда Сергей Александрович запретил посылать к Дурново этого самого полотера. Вышел скандал, со всякими там «А вы знаете, кто я?» — «А вы сами-то знаете, кто я?» и в конце концов предводитель произнес решающую фразу: «Ноги моей не будет в вашей гостинице» и Попов ему ответил: «Я очень обрадован вашей последней фразой, идя к вам. я надеялся ее услышать». Вот так!
Зато приездами Ф.М.Достоевского гостиница гордилась, и даже в честь его памяти повесила в номере 33 огромный его портрет.

О писателе и публицисте Петре Дмитриевиче Боборыкине тоже вспоминает и хозяин гостиницы Сергей Александрович Попов: «Живший за границей писатель П.Д.Боборыкин зимой приезжал в Россию и большую часть зимы проживал в «Лоскутной», мне пришлось с ним часто встречаться и работать, так как оба мы состояли членами комиссии по открытию памятника Гоголю в Москве. (…) Как-то за завтраком я сидел и упорно молчал, был в скверном настроении. «Что вы, Сергей Александрович, так упорно молчите? – спрашивает П.Д. – Я так люблю, когда вы что-нибудь рассказываете». А я знал его любовь к различным словечкам, хорошо знал и его записную книжку, в которой он делал различные заметки. «Да я сегодня, П.Д., не в своей тарелке, ляпнешь что-нибудь и попадешь с этим в вашу записную книжку». – «Не бойтесь, милый мой, все, что с вас можно записать, уже давно записано»».

А вот Куприн своими пьянками тоже вносил «большой диссонанс в мирное течение жизни «Лоскутной»». Но его не выгоняли.

При гостинице были два омнибуса для встречи приезжающих. Поповы брали лошадей в аренду, а когда им удалось арендовать участок земли, приндалежавшей Берлюковской путыни (Наверное, владение № 7), они устроили там свою конюшню на 8 лошадей.
А когда пришло время электрофицировать гостиницу, построили и свою собственную электростанцию. Это оказалось дешевле, чем вести электричество из Георгиевского переулка. Расчетами, а потом и постройкой занимался Роберт Эрнестович Эрехсон.

Семья Поповых содержала гостиницу 40 лет, до переезда в Москву советского правительства, которое устроило здесь общежитие «Красного флота» с пулеметами на лестницах и матросами в коридорах.

Все, что в кавычках, это воспоминания С.А.Попова «Мы и Лоскутная»