Я — раб лампы.

Чего только не узнаешь о себе, изучая иностранный язык, а уж тем более арабский. Вот недавно сделала открытие, что я на самом деле раба дома. Конечно, сами арабские женщины, говоря это, уверены что это означает «Госпожа дома», «хозяйка». Видели бы вы с какой гордостью они в видеоролике это говорят, но я-то говоря: «Ана раба у бейт», знаю, что это значит: «домашняя раба» и нечего с этим не поделаешь, рабовладельческий строй нам еще в пятом классе в голову вдолбили. Придется с этим жить 🙂
Зато Леха — Ученый человеческих душ — Знаток души, прямо говоря. Умам навс 🙂
Вот такой занятный язык.

Слава прабабушек томных…

Москву перестраивали всегда, и всегда были недовольные. Вот и герой романа А.Писемского «Мещане» был недоволен московским строительством в конце 19 века.

«Бегушев, как мы знаем, имел свой дом, который в целом околотке оставался единственный в том виде, каким был лет двадцать назад. Он был деревянный, с мезонином; выкрашен был серою краскою и отличался только необыкновенною соразмерностью всех частей своих. Сзади дома были службы и огромный сад.
Некоторые из знакомых Бегушева пытались было доказывать ему, что нельзя в настоящее время в Москве держать дом в подобном виде.
— В каком же прикажете? — спрашивал он уже со злостью в голосе.
— Его надобно иначе расположить, надстроить, выщекатурить, украсить этими прекрасными фронтонами, — объясняли знакомые.
— Это не фронтоны-с, а коровьи соски, которыми изукрасилась ваша Москва! — восклицал почти с бешенством Бегушев.
Знакомые пожимали плечами, удивляясь, каким образом все эти прекрасные украшения могли казаться Бегушеву коровьими сосками.
— Но, наконец, — продолжали они, — это варварство в столице оставлять десятины две земли в такой непроизводительной форме, как сад ваш.
— Что ж мне, огород, что ли, тут разбить? Я люблю цветы, а не овощи! — возражал Бегушев.
— Нет, вы постройтесь тут и отдавайте внаймы: предприятие это нынче очень выгодно, — доказывали знакомые.
— Я дворянский сын-с, — мое дело конем воевать, а не торгом торговать, — отвечал на это с каким-то даже удальством Бегушев.
— Ну продайте эту землю кому-нибудь другому, если сами не хотите, — урезонивали его знакомые.
— Чтобы тут какой-нибудь каналья на рубль капитала наживал полтину процента, — никогда! — упорствовал Бегушев.»

Чтобы сейчас бы сказал почтненнейший Александр Иванович Бегушев, глядя на нашу Москву?… 🙂

дела давно минувших дней

Вчера поймала себя на мысли, что невозможно писать про 1918-19-20. Просто руки опускаются, в голове все путается. Ощущение такое, что, чтобы ты не написала, все ложь. Ложь в воспоминаниях очевидцев, ложь в документах. Или огромные черные дыры и белые пятна тумана, за которым уже ничего невозможно разглядеть. Пыталась написать про имажинистскую «Калошу». Это кафе, которое открылось после «Стойла Пегаса», и поняла, что мне не на что опереться. Плюс сюда добавляются отношения между Мариенгофом и Есениным, про которые столько пакости понаписали, что даже трогать противно. Но вот тут у меня принципиальная позиция.
Я прочитала «Роман без вранья» и «Мой век, мои друзья и подруги» лет в восемнадцать, он во многом помог мне определиться в жизни. И тогда я впервые обратила внимание на Есенина. То есть, конечно, про Есенина я слышала, у нас его собрание сочинений всегда было под рукой, и я еще маленькая читала его письма, но Есенин мне не нравился. А вот после чтения Мариенгофа понравился, и отношения их понравились. У Мариенгофа Есенин — человек, живой, настоящий. Кстати, если читать воспоминания о нем Ройзмана, то получается та же картина.
Но за этот роман на Мариенгофа и посыпалась та клеветническая грязь, от которой он уже не смог отмыться. «Вранье без романа», «оболгал светлый образ» и так далее, и так далее. Роман напечатали в 1926, тут же объявили враньем, началась травля. почти все пьесы Мариенгофа запрещали к постановке. Да еще и объявили сотрудником ЧК, который за Есениным следил. Ну зашибись! Типичное поведение ЧКстов, когда они хотят что-то скрыть. Я даже в мелочах не хочу разбираться, что вранье, что не вранье. Такая травля по всем фронтам в конце 20-х годов — это уже не поэтическая, и не искусствоведческая травля — это политика. В 1925 году начались чистки и расстрелы. Расстреляли Алексея Ганина, с которым Есенин и Мариенгоф выпустили свой первый совместный сборник. А расстреляли его за контрреволюцию, и Ганина забыли до недавнего времени, а он был хорошим другом Есенина.
А вот благодаря Мариенгофу я узнала и Есенина, и Качалова, и Мейерхольда. Да, там много сарказма, но это написал порядочный, достойный человек. и жизнь он свою прожил достойно, это можно найти в других воспоминаниях. Например, актеры БДТ приходили к Никритиной — жене Мариенгофа и удивлялись, что там про Есенина говорят Сережа, и как будто он только что вышел за дверь. Не будешь так не о друге говорить. И ведь после ссоры, когда Есенин уехал с Дункан, они помирились. Об этом и Ройзман пишет. Кстати про Ройзмана тоже написали: «Не верьте его воспоминаниям, он чекист». Тот чекист, а этот трус, а другой был кадетом и боится, что всплывет, а еще один — эсэр и поезда взрывал, и поэтому остальное время пытался большевикам понравиться, монархисты, троцкисты, попутчики. Даже искреннего Маяковского умудрились до самоубийства довести, а остальных — талантливых и ярких — объявили лгунами и стукачами. Типичная схема поведения для особистов. Вот такая «Калоша» получается.
а вот роман «Циники» врун бы не написал, у врунов кишка тонка такие вещи писать.