Старицкое Эльдорадо

Никого мы продавать не будем, мы пойдем клад искать (с)

У нас в деревне началась золотая лихорадка. А все потому, что в соседнюю деревню вернулись после долгих лет отсутствия хозяева и наняли знакомых нашего Шерзода разбирать старый дом. Сначала на участке начали попадаться медные монетки: копейка, две, пять, потом среди камней старой кладки нашелся схрон в несколько серебряных полтинников. Его вытащил сам хозяин, наверное, в семье хранилась память о богатстве прадеда и где можно искать семейные сокровища. А уж когда под яблоней нашелся горшочек с тремя килограммами серебряных монет, тут уж никого было не остановить. Вся округа так и жужжит как растревоженный улей, народ перекапывает свои огороды в поисках прабабкиного золота. Весь старицкий район (хотя хозяин серебра веле молчать и спешно увез горшочек домой в Мытищи) уже накупил металлоискателей и носится по округе в поисках серебряных полтинников. Медные пятаки уже не котируются, народ мечтает о монетах «чистого серебра » с портретом Николая Второго, на меньше мы не согласны. Три килограмма найденного серебра в пересказах местных жителей уже выросли до пяти, а к концу лета, я думаю, говорить будут уже о киллограммах семи-восьми чистого золота. Еще месяц и Старицкий район будет напоминать усадьбу Бартоломио Шолто из рассказа «Знак четырех» Конан Дойля, помните: «Похоже, что над этим парком трудились все кроты Англии».

Илья Эренбург

Пытаюсь разобраться в истории кафе «Трилистник», я о ней уже писала, и тогда мне было трудно. То ли это недостаток информации, то ли умышленное замалчивание. И все упирается в личность Ильи Эренбурга. Ведь по косвенным признаками получается, что кафе-то принадлежало ему, как «Домино» Каменскому, «Стойло Пегаса» имажинистам. Но в его «Люди, годы, жизнь» об этом молчок, там только «мы с Маяковским, Толстым и Бальмонтом…». Да где это видано, чтобы Маяковский в этой комании разгуливал?! Вранье это все.
Недавно попалась мне статья Вадима Шершеневича — имажинист, друг Мариенгофа и Есенина, теоретик имажинизма, блестящий оратор и умница. Он разделил судьбу Мариенгофа — забвение, сценарии, театр, кино. Так вот в статье «Поэзия 1918 года», где Шершеневич приводит обзор множества авторов, хвалит Маяковского, Спасского, ехидничает над Северяниным, читаем такой текст:

«Совершенно недопустима книга Эренбурга «Молитва о России». Это сборник до тошноты истерических, я бы сказал, бабьих причитаний, причем многое — просто протокольный пересказ газетных передовиц — конспект событий. Тут и псевдо-народный стиль с декадентщиной и наигранные сцены о православных церквах, словом, «стихи на торжественный случай». Тут самое прелюбопытное комбинирование Маяковского с Некрасовым. Впечатление от книжки таково, что Эренбург ужасно боится: «Революция — а я не откликнулся». Впрочем, перечитывая с трудом и отвращением эту книжонку, вспоминаешь, что во времена оны пел Эренбург католических аббатов и средневековье, затем славил «греческого бога Диониса», потом пустился в интимизм. Будем надеяться, что и это стадия не последняя для переимчивого поэта, потому что все-таки маленькие способности у Эренбурга есть и жалко будет, если он так и погибнет в псевдореволюционном (или псевдоконтрреволюционном) патриотическом кликушестве».

Найдя текст «Молитвы о России», трудно с ним не согласиться:

Эх, настало время разгуляться,
Позабыть про давнюю печаль!
Резолюцию, декларацию
Жарь!
Послужи-ка нам, красавица!
Что не нравится?
Приласкаем, рядом не пройдём —
Можно и прикладом,
Можно и штыком!..
Да завоем во мгле
От этой, от вольной воли!..
О нашей родимой земле
Миром Господу помолимся.
(И.Эренбург. Молитва о России)

В 1931 Павел Коган (искусствовед, ох как не любил его умные, длинные лекции хозяин кафе «Домино») пишет о нем: «Свою поэтическую деятельность Эренбург начал как эстет и мистик, революцию 1917 встретил как антибольшевик, но уже к 1921 писатель ясно осознал разложение и гибель капиталистической культуры и признал неизбежную победу новой жизни.
За последнее время однако писатель стал больше понимать наше социалистическое строительство и начал разоблачать провокационную деятельность белой озверелой эмиграции».

Стал больше понимать, но своим не стал… но и не сел. А уж после романа «Оттепель», («Культ личности свергли — а я не отликнулся») которую он весьма своевременно в 1954 году опубликовал, он вообще сошел «за своего» и воспомнинания «Люди, годы, жизнь» съели и не подавились. И некому уже было разбираться, ходил он с Маяковским или выгонял его из кафе. Любил его Мейрхольд или презирал. Кто уж теперь вспомнит…