Страсти на Никольской

Из дневника А.П.Чехова. 1894 год

На Никольской, в этом центре самоварно-калачного благодушества, завелись свой Капулетти и свой Монтекки, настоящие, вулканические, жаждущие крови и мести… Как это ни странно, ни сверхъестественно, а верить надо, ибо фабула драмы засвидетельствована полицией. От новоиспеченных Капулетти и Монтекки пахнет карболкой, йодоформом и уксусной эссенцией, ибо оба они дрогисты, оба ядовитых дел мастера. Имя первому Феррейн, имя второму Келлер

— имена настолько славные в брокаристом и альфонс-раллейном смысле, что обладатели их могут ехать без паспорта, куда угодно: везде их знают. Даже врач Гефтер, рекламирующий везде и всюду свою способность лечить секретные болезни («Врачу» не мешало бы сделать внушение этому «уважаемому товарищу»), не популярен так среди приемщиков газетных объявлений, как эти дрогисты. Оба они враждуют. Феррейн жаждет крови Келлера, Келлер же задохнулся бы от счастья, если бы ему удалось посадить за шею Феррейна хорошего скорпиона. Вражда эта застарелая, непримиримая и в то же время пикантная. Пикантность ее заключается в том, что магазины обоих врагов расположены в самом дружеском vis-à-vis, словно в магазинах не фармацевты торгуют, а Ромео и Джульетта живут. О причинах этой вражды толкуют разно. Одни говорят, что тут замешана какая-то женщина с чудными голубыми глазами и волнующейся грудью… Феррейн и Келлер любили эту женщину, но взаимностью пользовался один только Феррейн. Влюбленный Келлер, говорят, обезумев от любви, отравил ее, дав ей выпить полфунта синильной кислоты. Другие утверждают, что тайну этой кровавой вражды нужно искать в миллионах, которые предки Феррейна похитили у предков Келлера. Третьи же объясняют вражду просто торговой конкуренцией: Феррейну выгодно, чтоб Келлер в трубу вылетел, а Келлеру невыгодно, если Феррейн благоденствует, — вот и все. Суть в копеечках и пятачках, получаемых в ручной продаже за александрийский лист и касторку. Война ведется систематически, по заранее обдуманным планам. День и ночь враги стоят на коленях и молятся: «Imple me, Deus, odio haereticorum!» Сидельцы их стоят у окон и показывают врагам кукиши. По утрам, когда покупателей бывает мало, происходит стрельба из спринцовок и клистирных трубок. Но все это не так больно. Устраивается иногда кое-что и побольней. Так, не очень давно магазин Келлера был закрыт администрацией за то, что Келлер отпускает из своего магазина лекарства по рецептам врачей, что аптекарским магазинам не дозволяется. В этом закрытии невидимо священнодействовала десница Феррейна, бравшего носом до. Но скоро вина Келлера оказалась пуфом, и правда восторжествовала. За сим следует месть Келлера. На объявление Феррейна о виши нового разлива Келлер заявил, что новые воды еще не получены, и таким образом обвинил своего врага в надувательстве публики и шарлатанстве. Какой-то врач списался с Францией, и результатом всего этого получилась газетная галиматья, поднятая с легкой руки нашего мудрейшего Лукина (зри «Новости»). Феррейн потерял бы реноме честного немца, если бы обвинение, взведенное на него ворогом, не оказалось пуфом. Он напечатал опровержение, и правда опять восторжествовала… Но не думайте, чтобы Келлер ударился в бегство. О, это храбрый дрогист! Чтобы допечь своему врагу, он пустил свои товары по баснословно дешевой цене (хинин 2 р. 40 к. за унц!) и даже объявил, что все желающие могут получать у него бесплатно касторку и рвотное. Он разослал земским врачам соблазнительные письма об этой дешевизне и теперь убежден, что Феррейн по меньшей мере зачахнет. Чем кончится эта борьба — неизвестно, но чем дольше будет она длиться, тем приятнее… Смертоубийства дрогисты не совершат, но лекарства станут подешевле!

Перевод молитвы: «Наполни меня, Боже, ненавистью к еретикам!»

Девушка из Нагасаки и бывшие враги пролетариата

Автор «Пулковского меридиана» и глав из книги «Беломорско-Балтийский Канал имени Сталина, история строительства». Глава про заключенных, глава «Добить классового врага» — она писала туда некоторые рассказы:

Чекисты не очень хвалят. Они знают какую-то особую меру похвалы. Похвалы отпускается столько, чтобы она перешла в действие, чтобы человек работал, а не пыжился и не покрикивал на других самодовольно.

Но не нужно особенно обольщаться. Еще многие из тридцатипятников высматривают тропы и составляют маршруты бегства. Правда, не так-то далеко граница, буржуазные страны, но тридцатипятнику хочется в свои города. Знакомые улицы, знакомые вывески, знакомые деньги, но чужой язык знают редкие, почтенные люди вроде «медвежатников», взламывателей несгораемых шкафов, а домушник, скокарь — куда ему за границу!

Каэры, вредители, офицерики думают по-другому. Пристально рассматривают они санки или телегу, на которой отправляются в лес лагерники. В восьмидесяти километрах страна с теми людьми, о которых он мечтал: с купцами, фабрикантами, генералами, заводчиками, наконец с частной собственностью, с жандармами. Он оглядывается. Валуны. Просека. Новое здание барака. Красный флаг над клубом.

Страшная книга, страшнее вранья список фамилий авторов: Максим Горький, Всеволод Иванов, Михаил Зощенко, Алексей Толстой…

Это не те фразы, которые мы читали в 90-х, когда начала всплывать правда. В 30-х писали в основном про уголовников, а не про ученых и священников, фамилии Дмитрия Сергеевича Лихачева, отправленного на эту стройку «за участие в научном студенческом кружке», в этой книге нет…
Но в 1920-х Вера Инбер писала совсем другое. Она — племянница Льва Троцкого, выпускница Одесских Высших женских курсов, ее приглашают на женские вечера в московское эсеровское кафе «Элита».

У первой мухи головокруженье
От длительного сна:
Она лежала зиму без движенья, —
Теперь весна.

А еще «Девушка из Нагасаки», которую иногда приписывают Высоцкому — это тоже Вера Инбер. Это мой любимый вариант.

Здесь госпиталь. Больница. Лазарет.
Здесь красный крест и белые халаты;
Здесь воздух состраданием согрет.
Здесь бранный меч на гипсовые латы,
Укрывшие простреленную грудь,
Не смеет, не дерзает посягнуть.

Сталинская премия второй степени.

(no subject)

Сначала Леха сказал, напиши какую-нибудь глупость в жж. А потом он сказал, дочитай в конце концов Конрада «На взгляд Запада» (мне там сто страниц осталось). Ну и как это можно совмещать?! Тяжелая, умная книга, которую даже беллетристикой невозможно назвать, которая оседает в мозгах густой, насыщенной массой и заставляет ворочатся даже те шестеренки, о которых и не подозреваешь. Как я могу после этого глупости в жж писать?

Или у меня все-таки получилось, а? 🙂

Чехов и мы

— А чертовская вещь эта собственность, — писал Чехов Ясинскому после приобретения Мелихова, — увязаешь в собственности,как муха в меду, и отделаться от нее не можешь.

Вот так и мы, носимся на свою дачу каждые выходные, иногда это похоже на мед, иногда нет. Лисы таскают гусей, овцы убегают к соседям и жрут их капусту, а петух гуляет сам по себе и делает вид, что куры для него не существуют. Зато наконец-то наступило лето и мы можем купаться каждый день, а полотенца сохнут в течение часа. Я радуюсь, что по газону можно с удовольствием ходить босяком, а ведь еще в прошлом году это была странная лужайка в лопухах и лысинах.

Чехов писал Суворину, что всех поэтов и беллетристов нужно отправлять в деревню: «Гоните (их)! Что им ниществовать и жить впроголодь? Ведь для бедного человека городская жизнь не может представлять богатого материала в смысле поэзии и художества».

Тихо музыка играла на Ордынке, на Полянке…

Попалась мне недавно в руки книга «Москва и Московская промышленная область», 1899 года издания. Старая, большая, красивая книга. Пол-книги Забелин, остальное очерки современных 1899 году авторов. И вот в статье П.Боборыкина «Современная Москва» прочла я интересное наблюдение.
Москвичи всегда пользовались называниями урочищ и бытовыми названиями местностей в Москве, не только зная их местоположение, но и предполагая характер местности, уклад и жителей этих урочищ. Москвичи и те, кто часто бывает в Москве скорее спросит о Грачевке, Грузинах, Таганке. Во все времена Москва была поделена на районы, полицейские части и так далее, но о них мало знали, их границы ни у кого не вызывали интереса, зато старые названия местностей до сих пор в ходу:
«Народ до сих пор держится за них, и не может быть настоящего характерного разговора о разных местностях Москвы без обозначения урочищь.
Истый москвич выражается:
— Я поеду на Ордынку, я миновал Крымский Брод, мне нужно попасть в Грузины…»

Москвичи с завидным упорством продолжают помнить стены Белого города. Никитские ворота, Труба. Еще современники Боборыкина, приехавшие издалека, удивлялись этим воротам, которых никто не видел.
А ведь и мы продолжаем упорно утверждать, что там ворота, и еще у нас есть Красные ворота, и Кузнецкий мост, которые уже не ворота и не мост. Но никто не сможет четко сказать, где заканчивается Юго-Западный округ, или где был Дзержинский район, а вот цто есть Кузнецкий мост, и что там вечные французы дороги магазины многие вспомнят, как и то, что на Сухаревке был рынок.

И в заключении поэтический кусочек текста о Грачевке: «Грачевка тут как тут, для удовлетворения всех чувственных порывов массы, у которой нет более тихих и облагораживающих удовольствий, да она до них не большая охотница». А ведь Боборыкин был уверен, что Грачевку не изменить.

К старым урочищам добавляются новые. Например, Пушка. Это уже не Пушечный двор, это Пушкинская площадь.. или Манежка. И у них свой характер, свои обитатели.

Нансен, НЭП и продразверстка

Фритьоф Нансен, как я поняла, был человек неспокойный. Мечтатель и фантазер, он почти смог дойти до северного полюса, обманув хитрые арктические льды. Вернувшись из трехгодичного путешествия, получив Нобелевскую премию, он решает помочь российским крестьянам наладить сельское хозяйство.
Идея фантастическая, особенно если смотреть на нее русскими глазами, но Нансен – не русский. Он сумел провернуть такое трудное дело как путешествие в Арктику, и Россия уже не кажется ему настолько закованной в лед необразованности, как Арктика в настоящий лед.

Итак, Нансен решает «организовать две показательные сельскохозяйственные станции: одну в Саратовской губернии, другую — на Украине. «Снабдить русского крестьянина машинами и семенами еще недостаточно. Нужно помочь ему подняться до высшего уровня цивилизации», — вот такая была идея.
На дворе 1923 год. На Нансена скептически смотрит русская эмиграция, которая только что потеряла свои поместья, которые вот это самое крестьянство и пожгло и не верит в успех норвежца.


Нансен, 1922 г

«От ученого-географа, привыкшего к далеким горизонтам арктических морей, уместно ожидать таких же широких взглядов и на суше, — пишет берлинская газета «День». — Не в том ли основная ошибка Нансена, что в своем отношении к России и большевикам он принял ту же теорию, которой держался, предпринимая свои отважные путешествия на Северный полюс? Теория заключалась не в борьбе с сокрушительными арктическими льдами, а в «дрейфовании» с ними, достигая цели».
Доля недоверия к российским гражданам у Нансена все-таки была. Он собирался налаживать крестьянские хозяйства с помощью бывших военнопленных российских солдат. Они-де побывали в германии и видели, как оно может быть. Вот они и должны нести культуру в массы необразованных соотечественников. Плюс – самое главное условие Нансена — будущие образцовые хозяйства должны находиться под управлением иностранного специалиста-агронома.
Но вера в крестьянина у Нансена все же была:
«Русский крестьянин, как и все крестьяне, — человек положительный. Но тогда как иностранный земледелец является человеком активным, сравнительно образованным, играющим значительную роль в национальной жизни — русский крестьянин находился при царизме в состоянии полного невежества и крайней нужды. В своих зловонных, лишенных всякого комфорта хижинах он жил совершенно первобытной жизнью».

В январе 1923 года Нансен приезжает в Москву. Его поселяют в «Славянском базаре» (собственно с этого и начался мой интерес) и начинают тянуть время.
Замнаркома иностранных дел Максим Литвинов пишет генсеку И.В.Сталину: «Предложенный организацией Нансена проект «О восстановлении сельского хозяйства в России» производит крайне странное впечатление, заставляющее отнестись к нему с величайшей подозрительностью. Мы имеем, по-видимому, дело с попыткой окружающих Нансена дельцов использовать престиж или личную безупречность Нансена для проведения под этим флагом сомнительной комбинации, меньше всего способной серьезно содействовать нашему сельскому хозяйству».

Тут в душе Нансена начинает зарождаться сомнение, нужен ли он здесь…
Полномочный представитель РСФСР при всех заграничных организациях по оказанию помощи России К. Ландер докладывает в Кремль: «Я опасаюсь …, что передача профессору Нансену ответа в такой форме означает полный разрыв с ним. Ко всем тем поправкам и возражениям, которые я в беседах с ним делал, относительно планов и намерений его дальнейшей работы в России, он относился болезненно, нервно и все спрашивал — не желает ли правительство сказать ему, что его помощь России сейчас более не нужна и он может уезжать».
Тут Советское правительство, конечно, идет на попятный. Охота была ссорится с такой знаменитостью и влиятельным человеком, и 5 июня 1923 г. договор утверждается.
Нансен получает на пять лет земледельческие хозяйства и обещает показать новейшие достижения агрокультуры. Но все это имеет только политическое значение и к экономике не имеет никакого отношения. И волки сыты и овцы целы.
«Миссии выделялись участки земли, их оснащали необходимым «живым и мертвым» инвентарем. Все заботы полностью ложились на нового хозяина. Нансен делает весьма продуманный шаг — 10 тысяч фунтов стерлингов вносит не наличными, а имуществом: тракторами, автомобилями, запасными частями — осязаемыми признаками вожделенного «высшего уровня цивилизации»».
Уже в феврале 1924 г. управляющий показательной станцией Гест Карлович Седерген докладывает наркому земледелия А.П. Смирнову: «После полугодовой деятельности я убедился, что работа станции вообще, и в частности работа тракторов, вызывает огромный интерес среди населения — тысячи крестьян со всей губернии приезжают к нам, чтобы посмотреть и ознакомиться с новым способом обработки земли. Многие из них хотели приобрести тракторы в собственность и обращаются по этому поводу ко мне.

Первый трактор в селе
«Первый трактор в селе» на Яндекс.Фотках

Познакомившись на месте с местными условиями, я вижу, что станция получит совсем другое и большее значение, если изменит план работы, и поэтому в 1924 г. мы решили: расширить разведение породистого скота, свиней и птиц; устроить зерноочистительные пункты и заняться электрификацией хозяйства станции и окружающих деревень».
Это уже не в какие ворота! Обращаются за тракторами, и к кому! К буржую!
Разошлись не на шутку эти скандинавы. И демонстрируют нашим крестьянам совсем не то, что советская власть ожидала. «В глазах властей миссия Нансена приобретает «зловещий буржуазно-кулацкий оттенок»». И это в 1923 год.
Советы решают «спасать» Саратовскую область от скверны, а для начала снять с работы развоевавшегося Седрегена. Зам. начальника Саратовского ОГПУ (ну куда же без него?) Иванченко докладывает в Москву: «В данное время никаких улучшений на станции не отмечается, и показательной, как она именуется, она быть не может. Наиболее ярким подтверждением этому может служить фраза Седергена «Необходимо продлить концессию на 30 лет, вместо пяти, тогда я покажу культуру».
Наивный Седерген видит, однако, иные причины затруднений: «неопределенность статуса станции, медлительность перевозок грузов, недостаток и плохое качество горюче-смазочных материалов, слабая подготовка и небрежность в работе обслуживающего персонала, дороговизна бензина. Но главное — грубое вмешательство местных властей в работу концессии, насаждение нормированных цен на хлеб и различные коммунистические опыты, из-за которых крестьяне соседних деревень потеряли всю тягловую силу». Наверное, у него уже тоже начинают рождаться сомнения, а не саботаж ли это все.
Но наша боевая Советская власть не останавливается. Что ей стоит развалить одно маленькое буржуйское хозяйство, если она уже всю страну развалила. Родченко с Маяковским придумывают фантики с тракторами, и стишками про внедрение техники в сельское хозяйство, а местная власть Саратовской губернии решает скандинавский культурный эксперимент закрыть.
В протокол вносится запись: «Собрание, отнесясь с должным уважением к заслугам доктора Нансена, рассматривает бесхозяйственную и слабую деятельность администрации как противоречащую всем идеалам, которые составляют главный предмет жизни и деятельности всемирно известного ученого».
Концессия проработала всего три года. Кремлевское начальство боится огласки. Член коллегии наркомзема Лацис пишет в Саратов: «Ликвидация станции доктора Нансена, наверное, произведет отрицательное впечатление в заграничных кругах и может получить ложное освещение в заграничной прессе. Ясно, конечно, что последняя будет искать причины и объяснять ликвидацию тем, что у нас была создана невозможная обстановка для работы».
22 февраля 1927 г. на заседании главконцесскома при Совнаркоме СССР принято решение о передаче станций в Саратовской губернии — наркомзему РСФСР.
Нансену высказывается всяческий почет и уважуха, звания главного борца с голодом в Поволжье, и машется вслед платочком.
«Слава Богу, отвязались, от него, от упыря!» (с)
Написано по материалам статьи Сергея Дрокова «Фритьоф Нансен. Утопия-1923»

Памятник Фритьоф Нансену.
«Памятник Фритьоф Нансену.» на Яндекс.Фотках

Я — раб лампы.

Чего только не узнаешь о себе, изучая иностранный язык, а уж тем более арабский. Вот недавно сделала открытие, что я на самом деле раба дома. Конечно, сами арабские женщины, говоря это, уверены что это означает «Госпожа дома», «хозяйка». Видели бы вы с какой гордостью они в видеоролике это говорят, но я-то говоря: «Ана раба у бейт», знаю, что это значит: «домашняя раба» и нечего с этим не поделаешь, рабовладельческий строй нам еще в пятом классе в голову вдолбили. Придется с этим жить 🙂
Зато Леха — Ученый человеческих душ — Знаток души, прямо говоря. Умам навс 🙂
Вот такой занятный язык.

Слава прабабушек томных…

Москву перестраивали всегда, и всегда были недовольные. Вот и герой романа А.Писемского «Мещане» был недоволен московским строительством в конце 19 века.

«Бегушев, как мы знаем, имел свой дом, который в целом околотке оставался единственный в том виде, каким был лет двадцать назад. Он был деревянный, с мезонином; выкрашен был серою краскою и отличался только необыкновенною соразмерностью всех частей своих. Сзади дома были службы и огромный сад.
Некоторые из знакомых Бегушева пытались было доказывать ему, что нельзя в настоящее время в Москве держать дом в подобном виде.
— В каком же прикажете? — спрашивал он уже со злостью в голосе.
— Его надобно иначе расположить, надстроить, выщекатурить, украсить этими прекрасными фронтонами, — объясняли знакомые.
— Это не фронтоны-с, а коровьи соски, которыми изукрасилась ваша Москва! — восклицал почти с бешенством Бегушев.
Знакомые пожимали плечами, удивляясь, каким образом все эти прекрасные украшения могли казаться Бегушеву коровьими сосками.
— Но, наконец, — продолжали они, — это варварство в столице оставлять десятины две земли в такой непроизводительной форме, как сад ваш.
— Что ж мне, огород, что ли, тут разбить? Я люблю цветы, а не овощи! — возражал Бегушев.
— Нет, вы постройтесь тут и отдавайте внаймы: предприятие это нынче очень выгодно, — доказывали знакомые.
— Я дворянский сын-с, — мое дело конем воевать, а не торгом торговать, — отвечал на это с каким-то даже удальством Бегушев.
— Ну продайте эту землю кому-нибудь другому, если сами не хотите, — урезонивали его знакомые.
— Чтобы тут какой-нибудь каналья на рубль капитала наживал полтину процента, — никогда! — упорствовал Бегушев.»

Чтобы сейчас бы сказал почтненнейший Александр Иванович Бегушев, глядя на нашу Москву?… 🙂

дела давно минувших дней

Вчера поймала себя на мысли, что невозможно писать про 1918-19-20. Просто руки опускаются, в голове все путается. Ощущение такое, что, чтобы ты не написала, все ложь. Ложь в воспоминаниях очевидцев, ложь в документах. Или огромные черные дыры и белые пятна тумана, за которым уже ничего невозможно разглядеть. Пыталась написать про имажинистскую «Калошу». Это кафе, которое открылось после «Стойла Пегаса», и поняла, что мне не на что опереться. Плюс сюда добавляются отношения между Мариенгофом и Есениным, про которые столько пакости понаписали, что даже трогать противно. Но вот тут у меня принципиальная позиция.
Я прочитала «Роман без вранья» и «Мой век, мои друзья и подруги» лет в восемнадцать, он во многом помог мне определиться в жизни. И тогда я впервые обратила внимание на Есенина. То есть, конечно, про Есенина я слышала, у нас его собрание сочинений всегда было под рукой, и я еще маленькая читала его письма, но Есенин мне не нравился. А вот после чтения Мариенгофа понравился, и отношения их понравились. У Мариенгофа Есенин — человек, живой, настоящий. Кстати, если читать воспоминания о нем Ройзмана, то получается та же картина.
Но за этот роман на Мариенгофа и посыпалась та клеветническая грязь, от которой он уже не смог отмыться. «Вранье без романа», «оболгал светлый образ» и так далее, и так далее. Роман напечатали в 1926, тут же объявили враньем, началась травля. почти все пьесы Мариенгофа запрещали к постановке. Да еще и объявили сотрудником ЧК, который за Есениным следил. Ну зашибись! Типичное поведение ЧКстов, когда они хотят что-то скрыть. Я даже в мелочах не хочу разбираться, что вранье, что не вранье. Такая травля по всем фронтам в конце 20-х годов — это уже не поэтическая, и не искусствоведческая травля — это политика. В 1925 году начались чистки и расстрелы. Расстреляли Алексея Ганина, с которым Есенин и Мариенгоф выпустили свой первый совместный сборник. А расстреляли его за контрреволюцию, и Ганина забыли до недавнего времени, а он был хорошим другом Есенина.
А вот благодаря Мариенгофу я узнала и Есенина, и Качалова, и Мейерхольда. Да, там много сарказма, но это написал порядочный, достойный человек. и жизнь он свою прожил достойно, это можно найти в других воспоминаниях. Например, актеры БДТ приходили к Никритиной — жене Мариенгофа и удивлялись, что там про Есенина говорят Сережа, и как будто он только что вышел за дверь. Не будешь так не о друге говорить. И ведь после ссоры, когда Есенин уехал с Дункан, они помирились. Об этом и Ройзман пишет. Кстати про Ройзмана тоже написали: «Не верьте его воспоминаниям, он чекист». Тот чекист, а этот трус, а другой был кадетом и боится, что всплывет, а еще один — эсэр и поезда взрывал, и поэтому остальное время пытался большевикам понравиться, монархисты, троцкисты, попутчики. Даже искреннего Маяковского умудрились до самоубийства довести, а остальных — талантливых и ярких — объявили лгунами и стукачами. Типичная схема поведения для особистов. Вот такая «Калоша» получается.
а вот роман «Циники» врун бы не написал, у врунов кишка тонка такие вещи писать.

Ну, за реставраторов!

Рабочим, разбирающим фундамент старого дома, несказанно повезло. Под одним из камней они нашли четыре рублевых монетки времен Николая Второго с его личным профилем и соответствующими надписями. Надписи плохо читались, монеты были покрыты черным налетом, патиной, буквы залеплены грязью. Рабочие долго рассматривали монетки, вертели в руках, старались прочитать надписи… а потом почистили монетки наждачкой. Ну что тут еще можно рассказывать.