а потом бросил пить, потому что устал

Мы с Лешкой давно искали это письмо об Одене — поэте, к которому Бродский хотел быть ближе, покупая себе первую пишущую машинку с латинским шрифтом. Помню, когда нам по почте пришла книжка Одена, я ожидала увидеть в ней серьезные стихи эдакого метра, но том открылся на слезливой о какой бедной девушке, и бедном парне, и там такая была история, просто в духе песенок, которыми бывают исписаны девичьи тетрадки о капитане и девушке в синей юбке. Или песня о девушке под дождем у стен замка, которую так любил Джойс. Вобщем Оден меня покорил.
В свое время в письмек Л.Лосеву от 2 августа 1972 года Бродский описывает порядок дня в Кирхштеттене (по утверждению Лосева способность Одена работать и пить одновременно произвела на Бродского огромное впечатление.
«Первый martini dry [сухой мартини – коктейль из джина и вермута] W.H. Auden выпивает в 7.30 утра, после чего разбирает почту и читает газету, заливая это дело смесью sherry [хереса] и scotch´а [шотландского виски]. Потом имеет место breakfast [завтрак], неважно из чего состоящий, но обрамлённый местным – pink and white [розовым и белым] (не помню очерёдности) сухим. Потом он приступает к работе и – наверно потому, что пишет шариковой ручкой – на столе вместо чернильницы красуется убывающая по мере творческого процесса bottle [бутылка] или can [банка] Guinnes´а, т.е. чёрного Irish [ирландского] пива. Потом наступает ланч ~ 1 часа дня. В зависимости от меню, он декорируется тем или иным петушиным хвостом (I mean cocktail [я имею ввиду коктейль]). После ланча – творческий сон, и это, по-моему, единственное сухое время суток. Проснувшись, он меняет вкус во рту с помощью 2-го martini dry и приступает к работе (introductions, essays, verses, letters and so one [предисловия, эссе, стихотворения, письма и т.д.], прихлёбывая всё время scotch со льдом из запотевшего фужера. Или бренди. К обеду, который здесь происходит в 7-8 вечера, он уже совершенно хорош, и тут уж идёт, как правило, какое-нибудь пожилое chateau d´… [«шато де…», то есть хорошее французское вино]. Спать он отправляется – железно в 9 вечера.
За 4 недели нашего общения он ни разу не изменил заведённому порядку; даже в самолёте из Вены в Лондон, где в течение полутора часов засасывал водку с тоником, решая немецкий кроссворд в австрийской Die Presse, украшенной моей Jewish mugé [жидовской мордой]»
А в письме своему другу Андрею Сергееву Бродский пишет об Одене: «Оден — 10 баллов по пятибалльной системе. Считает порнографию реализмом, говорит, что принадлежит к сигаретно-алкогольной культуре, а не к культуре drugs.» Судя по первому письму, об алкогольной культуре он не привирал :)))

(no subject)

Почитав биографии Маяковского и Бродского могу с уверенностью сказать: Маяковского погубил его конформизм, заигрывание с властью (если не сказать лизоблюдство) и желание понравиться, быть хорошим мальчиком. Власть такие вещи не прощает и продаться в нашей стране можно только задешево (не моя цитата), а вот заканчивается это все частенько самоубийством. Зато Бродского его нонконформизм спас, и на режим повлиял ох как сильно, если не сказать необратимо. Услав Бродского, сначала были вынуждены сменить верхушку Союза писателей на более лояльную, а потом и Союз развалился, а вот Бродский, его стихи, его статьи есть. Маяковский, конечно, тоже есть, но плата разная. Я в раздумьях.

Вести

В Старице на Ленинградской стороне открылся новый магазин. Над коричневой дверью старого дома белыми витееватыми буквами по ярко-розовому фону надпись: «Магазин Женский«. У двери представлен товар лицом: метлы на длинных деревянных ручках, веники разных соротов и размеров. Несколько рулонов пленки для теплицы. Радуют глаз разноцветием корзинки с искуственными нарциссами, тюльпанами и анютиными глазками. Все, что надо старицким прелестницам, они найдут здесь, на улице Карла Маркса. Я не удержалась и купила веник.

(no subject)

Ходили вчера с Машкой к Большому театру, поздравлять ветеранов. Раньше мы с мамой всегда на 9 мая ходили именно к Большому. Там собирались ветераны, молодежь, все пели военные песни, танцевали, вспоминали, дарили цветы. Помню, все стояли кружками, в каждом кругу свой баянист, или на гитаре кто-нибудь играл, или просто пели. Под «Случайный вальс» обязательно танцевали. Душевно было.
Я вот только не поняла вчера, зачем там сцену поставили, и к чему был весь этот песенный репертуар, который мы с Машкой прослушали, пока гуляли вокруг фонтана.
А ветеранов все меньше и меньше, они уже не приходят самостоятельно, и не танцуют как тридцать лет назад. Праздник трансформируется, меняется. Наверное, это неизбежно.

«fuck heroes — fight now»

Приезжаем с дачи, поздно, Наташки еще нет. Появляется Наташка и чирикает что-то об универских делах, о житье-бытье, мы начинаем клевать носами и вытуривать ее из комнаты. «Нет, нет,» — протестует она. «Вы мне вот что скажите, Вот сейчас митинги были, и идут по всей Москве… Да? На них надо ходить?» «Да,» — говорит Лешка. «Ну тогда я вам сейчас сознаюсь» и на полночи рассказов, и про Чистые пруды, и про Плевну и как памятник отмывали, и про Пушку, ТАСС, ОМОН, и «я в полуметре от Навального стояла, вот это повезло» и про Собчак, и «я там столько знакомых встретила, и из Универа, и с рок-н-ролла, и с детьми, и трубача знакомого». И «нам юлькин папа сказал звонить если что, он же юрист».

Сразу вспомнилась надпись на памятнике в Греции. Мы жили на площади Виктории, там памятник героям-освободителям от Турецкого ига. На памятнике черной краской было написано: «fuck heroes — fight now». Надпись тоже скоро смыли, но греков так просто не уймешь, да и нас тоже.

А за окошком месяц май

На даче тишина и покой. Мы пьем хорошее вино и болтаем о литературе. Я читаю Лешке отрывки из Маяковского и его житья-бытья с Лилей Брик, а он мне пересказывает статью о рассказе Джойса «Мертвые». Мы уже год читаем и перечитываем этот рассказ, смотрели кино, нашли все песни, которые поют герои рассказа, даже съели рождественского гуся «как у Джойса». И теперь эта статья. Она просто перевернула наше представление о рассказе. Он ожил, наполнился смыслами, паралеллями. Там и «Каменный гость» — мертвый, пришедший на пир и разрушивший жизнь. Там и современные ужастики с ожившими мертвецами, и тень Колизея, который Джойс видел, пока писал в Риме свой самый дублинский, самый рождественско-снежный рассказ. Мертвые всегда среди нас, мы помним о них, они живут в наших сердцах, в наших снах, они сидят с нами за семейным столом. Мы не можем объяснить себе смерть и поэтому не можем до конца похоронить тех, кто умер.
И вот сейчас я опять вижу Маяковского, Брик, Эльзу Триоле. Они опять рядом, я исписываю блокнот их цитатами, их адресами, чтобы в Москве вернуться еще раз.
От бесед нас постоянно отрывают. То козлята убегут на соседний участок, то заберутся на веранду в микроскопическую дырочку и не могут вылезти обратно. Сегодня утром серая мамаша Гусыня опять гоняла белого гуся. Выдрала полхвоста и здорово намяла ему бока. А потом такая деловая пошла, сплюнула белые перья изо рта и засунула голову в ведро с холодной водой.

сейчас

Я закопалась в Маяковском. Пока не приехали гости безостановочно читаю «Я» для меня мало» — книга шведского автора про него и про нас сто лет назад. Наверное, главным переживанием для него была — страсть. В этом на него чуть похожа Цветаева, тоже страсть, тоже любопытство, но ей не хватало азарта, а у него азарта было хоть отбавляй — не дал бы отбавить, все себе, все на карту.

Быть царем назначено мне —
твое личико
на солнечном золоте моих монет
велю народу:
вычекань!
А там,
где тундрой мир вылинял,
где с северным ветром ведет река торги, —
на цепь нацарапаю имя Лилино
и цепь исцелую во мраке каторги.

Вот такая любовь — личико на монетах и каторжная исцелованная цепь, прямо до дыр исцелованная, в ржавую пыль исцелованная.

А книга полна знакомых имен: Брики, Шкловский, Чуковский. Мне как будто 17, когда я прочивала горы и версты книг о Серебряном веке, о поэтах, о Москве. Я как со старыми знакомыми встретилась после долгой отлучки.

А когда устаю, пишу Лешке шпаргалки по арабскому и учу первую суру, уже четыре строчки выучила.

Листая старые альбомы

Лешке достался семейный архив, и мы уже вторую неделю не вылезаем из чащи генеалогических деревьев, узнаем на фотографиях прабабушек, прапрадедушек, путаемся в отчествах и степенях родства. Казаки, станичники, военные врачи, их красавицы-жены, денщики, няньки, дети. Фотографии самые разные, попадаются вот такие милые жанровые сценки.

Это Лешкин прадедушка — военный врач Алексей Иванович с сыновьями (вон они сидят в смешных шляпах) на прогулке. На обороте фотографии трогательная надпись.

Много детских фотографий лешкиного дедушки. Вот они с младшим братом. Фото называется «охотники». Алексей Алексеевич был любителем охоты и рыбалки, в альбомах много его фотографий с группами охотников. Дима наоборот охоту не любил и брата всячески осуждал. Когда же его спрашивали: «Почему же ты дичь ешь, которую Алеша принес?» он отвечал: «А чтобы этому убийце меньше досталось!»

А это их старшая сестра Люся — Людмила. В семье в каждом поколении была девочка Люся. И сейчас у лешкиной двоюродной сестры дочка тоже Люся. Мы своих назвали другими именами, которые совпадали с его и моими семейными. Так уж вышло, что Наталии и Марии были тоже во всех поколениях наших семей. (У той же Наташи — Алешиной сестры вторую дочку зовут Машей).

Это дореволюционные домашние фотографии, но есть еще и другие, и люди на них другие, и глаза у людей тоже другие.

На этой фотографии другой лешкин прадед — Николай Анисимович Морозов, его можно узнать по пышным усам. В городе его называли Дед Мороз, уважали. С детьми он был суров, а порой и жесток. Его часто вспоминает лешкин отец, вот его дед любил, на охоту с собой брал, в альбомах много их фотографий вдвоем.

Я уже делала эту запись утром, но перемудрила с фотографиями, так что не удивляйтесь. Надеюсь, здесь все фото будут видны.