Далекое и близкое

В Москве в эти дни шел большой политический процесс — эсеров. Процесс был многолюдный, публика волновалась, и все требовали смерти. На защиту приезжал из Бельгии Вандервельде. На Виндавском вокзале, откуда мы должны были уезжать, ему устроили такой прием, какого европейский человек не ожидал: орали и свистали, бросали камни, даже и ругали его по-французски. Это, кажется, его удивило, он не знал, что так распространен его язык в России (если бы знал, что несколько мальчишек специально были обучены, изображая ‘Народ, удивление его убавилось бы).
Приговор приготовили, разумеется, загодя, но ему надо было дать характер воли народа. Решили сделать это, «поднять
массы».
Молочница, носившая нам молоко, тоже была из масс. Накануне дня манифестации сказала моей жене:
— Завтра, барыня, прямо все пойдем. Вся-Москва.
— Куда же это?
— И со знаменами, со флагами. Этих вот, как их там… чтобы требовать наказания.
— А что они тебе?
— Да мне-то ничего. А так, что сказано: кто пойдет, том калоши выдадут. А достань-ка ныне калоши!

Из воспоминаний Бориса Зайцева «Далекое». Суд над эсерами — 1922 год.

Так мне это ДАЛЕКОЕ напоминает наше БЛИЗКОЕ: «мальчишки, наученные изображать «Народ» и вызубрившие несколько слов по-французски», манифестация за калоши. Все было и есть, ничего нового.

«Столетья проходят, и снова, как в тот незапамятный год…» (с)