Купим мы, бабушка, себе индюшонка

Мы на даче. Сидим в столовой, завтракаем, а за окнами, как в книге о Питере Пене, в определенном порядке ходят «местные жители» нашего участка. Сначала проходит гусиная мелочь, которую оптом закупил Шерзод. По звуку это похоже на то, что какой-то малыш бегает и беспрестанно нажимает на резинового утенка для ванны. За ними идет «Гусь-вожак», точнее это мы считали его Гусем-вожаком, а он оказался Мамашей Гусыней и добровольно взвалил на себя заботу о подрастающем поколении: учит, оберегает и следит — подойти погладить нельзя — сразу шипение, выгнутая шея. За гусятами с гусыней проходит Берта с отсутствующим видом, делает вид, что она просто так гуляет. Что она делает на самом деле понять трудно, то она охотиться, то просто с интересом следит, но стоило гусятам убежать со двора в оставленные открытыми ворота, Берта тут же прибежала звать на помощь Шерзода. Берта вообще считает себя на привелегерованном положении, хозяйничает и вид у нее очень деловой и озабоченный. За Бертой вокруг дома бегают козлята и мямлют: «Мам, мам». То есть мы сидим в доме и слышим: «Пиу, пиу, пиу, шур-шур-шур, мам, мам, мам» и так без остановки. Козлята — основная причина волноваться для Берты. Она считает их своими конкурентами, и страшно ревнует Шерзода, особенно когда он их из бутылочки кормит. Тут Берта просто изводится тревогой, что Шерзод любит их больше, чем ее. Она бегает вокруг них, волнуется, а когда козлята, наевшись убегают, лезет к Шерзоду ласкаться. Чтобы им не остановиться и не полежать спокойно…
Три белых гуся в это время живут холостятской жизнью, к дому не подходят, болтаются с баранами, вопят и купаются в тазу — бездельники. Хотя почему я говорю не подходят, вчера подошли и уселись на ковер, который Шерзод разложил, чтобы помыть. Больше им места посидеть не нашлось.
Из звуков еще есть мычание, узбекские песни и вертолетное жужжание шмеля, который носится по участку на бешенной скорости.

Дом дяди Кости у Никитских ворот

Еще один уголок Москвы, еще один угловой дом, еще одна потеря из множества неприметных потерь, которые делали Москву Москвой и придавали ей вид провинциального, уютного города. Если бы эти дома сохранялись, нам бы не пришлось сейчас рыскать по Ярославлю и Твери в посках «московских видов» для новых сериалов.
Сегодня в журнале у m_i_s_t_e_r_x_1 появилась старая фотография.

Фотография была взята из журнала humus

Дом этот принадлежал в 1901 года москвовскому купцу второй гильдии Соколову Ивану Ивановичу. Занимался Иван Иванович колониальной торговлей, о чем и гласила вывеска. Жил он, наверное, на Больной Никитской, там за ним тоже дом числился, а вот этот у Никитских ворот сдавал внаем для торговых надобностей.
Раньше весь этот участок приндлежал Федоровскому Смоленскому Богородицкому мужскому монастырю. В 1626 г. место было отведено под монастырь царским указом, по распоряжению партиарха Филарета, как «порозжее место жильца Петра Гурьева». Монастырь был предназначен для патриарших слуг, а церковь Феодора Студита была его соборной. Со временем в монастыре была устроена больница для бедных — это был одна из первых подобных больниц. А в 1709 г. партриаршество упразднили, и монастырь закрыли. Больница переехала в Новинский монастырь, а церковь осталась и стала приходской. Эта церковь связана с семьей Суворовых, и с самим Александром Васильевичем. Имение Суворовых находилось неподалеку, на Большой Никитской, а будущий великий полководец пел там на клиросе.


1881 год

Все-таки есть основания полагать, что интересующий нас угловой дом принадлежал когда-то монастырю, и может быть служил келейным или больничным корпусом — почему бы и нет.

Здание сильно пострадало в боях 1917 года, так хорошо описанных в книге К.Паустовского. Площадь Никитских ворот лишилась тогда многих своих украшений. После того, как юнкера оставили свои посты, площадь смотрела на город сквозь разбитые стекла домов, стены были изрешетчаны пулями, лепнина сбита. Многие дома выгорели, остались одни стены.


Дом Соколова


Дом Колокольцева


Дом Гагарина

В 1930-е сохранился только храм, да и тот спрятался за стены конструктивисткого дома.

Как попал сюда дом в стиле конструктивизма непонятно. Наверное, его просто втиснули на место ограды. Архитектор дома неизвестен, дата постройки 1929-30 года. Четкие стены, характерные балкончики. Кажется в этом доме жила вдова Булгакова Елена Сергеевна. Я могу путать, у Лакшина описана квартира в доме «у Никитских ворот, задними окнами на церковку Федора Студита, прятавшуюся во дворе». Квартирка полная загадок, уставленная фиалками, которые давали «комнате вид цветущего альпийского луга», полная фотографий, картин, портретов, среди которых висел плакат «на плакате была изображена жирно перечеркнутая крест-накрест поллитровка, а рядом новенькая сторублевая ассигнация. Надпись гласила: «Водка — враг, сберкасса — друг!»»
Именно из этой квартирки прилетела тогда Елена Сергеевна в редакцию Нового мира, когда решался вопрос о печати «Мастера и Маргариты». Владимир Лакшин, работавший тогда в редакции, позвонил Елене Сергеевне и сообщил о назначенной встрече с Твардовским.

«Ей предстояло одеться, причесаться, потом найти такси, что не всегда легко сделать у ее дома, или проехать три остановки на троллейбусе, пройтись немного, разыскать наш Малый Путинковский, подняться по лестнице… Словом, раньше чем минут через сорок ждать ее было нечего, решил я, и углубился в чтение корректуры, рассчитывая заранее выйти ее встретить.
Прошло пять-семь минут. В дверь постучали. Я поднял глаза над версткой… На пороге стояла Елена Сергеевна в весеннем черном пальто, в шляпке с легкой вуалью, изящная, красивая, улыбаясь с порога. «Как?! – вскричал я. – На чем же вы…» — «На метле», — не смутившись ни капли, призналась она и радостно засмеялась моей недогадливости.
Итак, я, человек, чуждый всякому мистицизму и оккультным наукам, готов подтвердить под присягой, что в тот день она выбрала именно этот вид транспорта, потому что простейшие расчеты времени начисто исключают всякую иную вероятность.»

Конструктивизм остался, а вот угловой дом снесли. Как и многие другие домики, стоящие по этой стороне улицы.

1970 На фото справа

Стену дома 25 всегда использовали под рекламу. Сначала рекламировали коммунизм


1986

потом банки


1993

потом косметику.

На месте углового дома стояли палатки с квасом, союзпечать, цветы. Дело Ивана Ивановича Соколова не умирало.

А теперь на первых этажах дома 25 несколько кафе, и в одно из них мы частенько захаживаем в последнее время — «Дети Райка», Машке там вкуснейший Наполеон на день рождения достался 🙂

(no subject)

Уф! Закончился наш именинный марафон. На эту неделю выпало три дня рождения непосредственно у нас дома, три — у близких родственников и один — телефонный в Германию. Звонки, торты, салаты, пироги, пиццы, эклеры, тосты, газировка, розы-розы-розы, родственники, которые день приходят к нам, а на завтра мы идем к ним и опять: торты, пироги, салаты, тосты. В промежутках мы два раза потрясающе сходили в театр. В итоге: Лешке — 41, Машке — 14, деду — 71. Большая комната похожа на гримерку примадонны в день премьеры, все довольные, я немного беспокоюсь, всех ли удалось накормить вкусно и досыта. Теперь до августа у нас затишье, вот только сестру на майских поздравим и перейдем к привычному трехразовому питанию сбалансированной едой 🙂

Дамы и собачки

Не знаю, как собачкам, а вот дамой лучше быть в булгаковской прозе, чем в чеховской. И Елена Турбина, и Маргарита — тоже жены, которые несчастливы в браке, тоже изменяют, уходят, но вот отчаяния такого нет. Они любимы и уважаемы. Им плохо, но в них видят королев. А вот чеховские дамы унижены.
Хотя о чем это я, у Чехова и собакам плохо, вспомнить хотя бы Каштанку.

Дама с собачкой

— И на что похожа «Дама с собачкой»? — выспрашивала Машка, когда мы подходили вчера к ТЮЗу.
— Ну не знаю… Может быть, на «Чайку».
«Чайку» мы смотрели недавно в кино, постановка Тереховой, с Тереховой-младшей и Соломиным. Классика. Чехов.
— Маш, «Дама с собачкой» — это такой чеховский Чехов. Вот посмотришь, и все про Чехова поймешь, — говорю я, вспоминая трогательного Баталова в старом фильме.
Первые пять минут спектакля дают четкое представление о том, что Баталова и Ии Савиной здесь не будет, что все близко, натурально… Я опять возвращаюсь мыслями к нашему утреннему разговору.
— Маш, там будет эротическая сцена, ты как к этому относишься?
— Я вобще-то сейчас «Любовник Леди Чаттерлей» читаю, — многозначительно изрекает Машка.
-Ну хорошо.

Сначала сидишь и не понимаешь, что здесь делают эти люди в полосатых купальниках, а потом перестаешь думать, замечать сцену, а просто погружаешься в пространство, которое образовали сцена и пропасть зрительного зала. Сцена установлена на балконе, мы сидим совсем рядом, нас мало — балкон это и есть зрительны зал, и нас много, потому что балкон забит до отказа, и на лестнице зрители сидят на подушечках.
Сначала — шок, потом — погружение, а потом сквозь дождь, льющийся с зонта, на фоне забора, когда уже солнечное белое ялтинское сменилось серым, грязным столично-провинциальным понимаешь, что это же Чехов. Самый настоящий чеховский Чехов, стыд, вина, одиночество. То несчастье, которое вот оно рядом — руку протяни и дотронешься, и то, которое неисправное, неисбывное, внутри русского человека сидящее, оно чеховское. Именно этим несчастьем и стыдом, политыми холодным осенним дождем, полны чеховскиецу города.
В этом спектакле все: и легкость курортного романа. когда дом далеко и можно забыться, отложить отчаяние на потом и боль раскаяния, потому что потом уже наступило, оно обычно рядом и никуда не уходит, старение, увядание. А ведь увядание в несчастье ощущается сильнее.
В спектакле есть даже греческий хор, хотя я бы не согласилась с Лешкой (надо бы его разбудить и обсудить все), и назвала бы это ссылкой на комедию дель-арте. Двое героев и двое… и два свидетеля.
Что это было? Любовь ли это. Я не знаю, но это было чудо, потому что я уже не видела сцену, а видела солнечную Ялту или город С. И среди этого мира — двое. Два одиночества, два отчаяния. И одно чувство на двоих.
Я сравнивала спектакль со старым фильмом. Это два совершенно разных рассказа. Там печаль, здесь отчаяние, там нежность — здесь соблазн, там сожаление — здесь стыд.
Машке понравилось, но слов пока я не добилась, ходит думает.

Спасибо 😉

(no subject)

Вчера у нас была «греческая пасха». Мы были в гостях, ели красные яйца, баранину и кулич.
— Сегодня над Грецией невозможно летать, — говорит Гаруфалия. — Из-за дыма. Все жарят барашка. Целиком в саду — это традиция.
Мы вспоминаем шикарный вертел, который делали ребята из терапевтического сообщества. Вертел для барана на Пасху. Наверное, вчера у них был пир горой, как в Иллиаде перед решающим боем.
Мы едим запеченную баранину — очень вкусную и нежную. Пальцы у нас в красно-малиновой краске — мы испачкались об яичную скорлупу: «Это ничего, — говорит Гаруфалия. — Это нестрашно. Это же греческая краска, она невредная.»