Песня Сольвейг

Читаем «Пер Гюнта» Ибсена. Про саму пьесу пока писать не буду. Просто захотелось услышать то, что слышал Пер Гюнт, и что его успокоило и спасло: «Песню Сольвейг». Нашла в исполнении Нетребко, понравилось. Потом решила, что все-таки надо поддерживать родного исполнителя, стала искать норвежцев, и нашла.

Опера оперой, но то, как поет это девочка — это действительно спасительная песня ангела.

И тогда я согласна с Евтушенко

… Она из снега,
она из солнца.
Не прекращайте —
прошу я очень!
Всю ночь играйте мне
песню Сольвейг.
Все мои ночи! Все мои ночи!

Она из снега,
она из солнца…
Пусть неумело и пусть несмело
всю жизнь играют мне песню Сольвейг —
ведь даже лучше, что неумело.
Когда умру я
— а ведь умру я,
а ведь умру я —
уж так придётся, —
с такой застенчивостью себя даруя,
пусть и под землю она пробьётся.

(no subject)

Я поняла: Москва — это не город, это бренд… Можно рушить, грабить, реконструировать и воссоздавать — это уже не важно. Важно, чтобы бренд не потерялся.
Вот в Википедии написано: «Бренд (англ. brand, [brænd] — товарный знак, торговая марка) — термин в маркетинге, символизирующий комплекс информации о компании, продукте или услуге; популярная, легко-узнаваемая и юридически защищённая символика какого-либо производителя или продукта.»
И у нас

Москва — столица России. — Есть? — есть.
В Москве есть Кремль. — тоже верно.
Храм Христа Спасителя — большой белый собор с золотым куполом. — Видели? — Да.
Большой театр. — Театр на Театральной площади между Малым и Детским. Квадрат, колонны, Аполлон, крыша, внутри балет и опера. — Есть? Есть.

А вы про какие-то мелочи! Есть забор, нет забора. Ручки бронзовые кто-то стырил. Асфальт на плитку заменили. Ну что вы, право. Кого это может волновать.

(no subject)

Как же долго я ее искала!

Вот от какой песни у меня всегда настроение улучшается! Vaya con dios — Nah neh nah

Висела на телефоне, звонила девчонкам, сказала
Встречайте меня на Curly Pearls, чтобы
Ney, Nah Neh Nah
В своих туфлях на высоченных каблуках и с причудливыми фантазиями
Я бегу вниз по ступенькам к ждущему меня кэбу, собираюсь… И дальше такая гламурная, девчачья дребедень, что ее даже не обязательно переводить и знать, главное припев

Ney, Nah Neh Nah

Большое спасибо…

Вот если честно, мне было все равно, какой там откроют Большой театр, что там будет и так далее. Я в Большом была много раз, смотрела на него без придыхания: Большой и Большой, наш, хороший, если иностранцы приехали, надо туда везти. Мы там и в партере, и «на люстре», и в ложе с маленькими девчонками на «Иоланте» (помнят ли?) везде сидели и везде с одинаковым удовольствием, все слышно, все видно. Почему-то это было само собой разумеющееся — Большой, значит, хороший, значит, удовольствие, качество, гарантия.
Закрыли, скучала. Малая сцена рядом все-таки не могла восполнить, а Кремлевский Дворец Съездов — замена не очень хорошая, а иногда можно и нарваться на нововведения всякие, как например «Щелкунчик» с элементами Кио-фокусов.

Открыли… Не могу понять, что происходит? Что творится-то? Где театр? Почему Цискаридзе на гала-концерте не занят? Где дверные ручки? Где кресла красного дерева? Почему после такой грандиозной реконструкции мы ручки дверные ищем? Куда они делись? Это даже не хищение, это простое воровство ниже уровня карманников. Почему паркет за кулисами заменили на кафель? Вы видели, как балетные ходят на репетициях? Это же сплошные гетры, шерстяные обмотки, тепло, тепло. Им нельзя на кафеле!
И показывают же какие-то ролики с сусальными купидончиками, а сами сусальное золото пластмассой заменили. На занавесе заменили «СССР» на «Россия» — вот на это у них денег хватило. Спасибо большое от Большого, и от нашей, блин, необъятной Родины!

(no subject)

Были мы тут на Парижской школе… Ну так. Не могу сказать, что очень удачно. У Пушкинских бабулек-контролерш был «День вежливости», поэтому удивленные посетители, пришедшие «на встречу с прекрасным» обозревали это прекрасное под крики и недовольный бубнеш.
Париж, начало ХХ века… сколько было надежд, сколько позерства, понтов. Новые формы, новый взгляд. Лешка сказал: «Важно стало не событие, а время». Отсюда эти картины, как мимолетный взгляд, просто пойманный свет, просто блик. Художники перебираются из Рима, города отягощенного историей и традициями, в новоотстроенный Париж. Париж — чистый лист, ни Аристотеля, ни Колизея, ни фресок, давлеющих над художниками канонами. Женщины сняли корсеты, а вслед за ними и все остальное. Париж полон канкана, Кокто пишет свои пьесы, Монпарнас заполняется эмигрантами из России… Никто не хочет думать о Германии, у Парижа есть 30 лет, чтобы насладиться свободой и надеждой. Война все разрушит, но пока…
Наверху лестницы стоит молодой человек, его глаза сверкают восторгом. Рядом с ним пожилая дама в свитере и кепи, сдвинутой на бок. Перед ними картина Маревны: в центре Горький, рядом Волошин, сама Маревна, Сутин, Эренбург, Цадкин. Молодой человек видит нас, узнает говорим ли мы по-английски и засыпает нас вопросами: Горького он узнал, но кто это, где Сутин, на Волошина машет рукой — не знает его, потом Маревна. В разговор вмешивается дама, которая тоже может объясняться по-английски. Молодой человек вертит головой, мы пытаемся ему втолковать, что значит Маревна. Звучит, как отчество, но у нас же есть сказка «Марья Маревна — волшебная королевна», которую приходится втолковывать любознательному посетителю. «Откуда Вы?» — спрашивает дама в кепи. «Париж,» — размахивает руками молодой человек. «Это же моя школа! Париж!»
По залам медленно движется многочисленная экскурсия во главе с экскурсоводом, который по свойски разговаривает со своими слушателями. Толпа окружает картину Шагала. Я останавливаюсь подождать Лешку, и краем уха слушаю экскурсовода. Узнаю, про то, что выставки скоро кончатся, потому что денег больше не дадут на все это баловство, про то, что Левитан — великий русский художник, несмотря на то, что он — еврей. «Мои друзья почти объявили меня антисемитом,» — вздыхает экскурсовод. А все виноваты Левитан и Серов. Его друзья хотели сделать выставку еврейских художников, а он их не поддержал и Левитана с Серовым на выставку не дал — потому как они русские художники. «Вот Шагал — еврейский художник,» — наконец вспоминает лектор о картине за спиной. «Хорошая картина, она отличается от других работ Шагала. Это живопись, но она легкая как графика.» И правда, картина интересная: то серо-белая, то сине-белая, графичная, воздушная. Мы уходим, толпа медленно движется в следующий зал.