Утро

Каждое утро мы встаем в 5 часов, точнее я встаю на полчаса позже Лешки и сразу иду готовить завтрак, пока он принимает душ и чистит зубы. Это не значит, что я такая грязнуля и не чищу зубы, просто я это делаю потом. Я ставлю чайник и раскладываю по мискам творог или жарю яичницу с помидорами. Чайник закипает быстро, и мы варим кофе в нашей новой турке. Надо сказать, что до этого мы думали, что не умеем варить кофе, а теперь кофе получается даже у меня. Для того, чтобы кофе заварился получше в турку надо бросить кусочек сахара. Иногда у нас оказываются в запасе круассаны, их Лешка покупает во Французской булочной недалеко от работы. С круассанами завтрак преобретает особый шик.
После этого мы бодрым шагом, иначе замерзнешь, идем на стоянку к машине. Там приходится действовать по обстоятельствам, потому что никогда не знаешь, что тебя ждет: льдышка, сугроб или прочие неожиданости в виде замерзшей незамерзайки, прилипших дворников, примерзших дверей и так далее. Наконец машина, откопана, отчищена и даже немного согрета, греть ее до полной согретости у нас никогда не хватает терпения, поэтому мы объезжаем круг почета вокруг стоянки, потом вокруг микрорайона, потом уже катимся на Маяковку. По дороге мы решаем, как будем дальше воспитывать детей, куда поедем на каникулы, как бы так подбить деда купить весной теленка, и как в конце концов переводится фраза о пяти конфессиях в «Александрийском квартете». Лешка вылезает из машины около офиса и домой я возвращаюсь одна, слушая радио и надеясь на то, что Машка не проспала, и мне не надо будет будить ее.

Начало

Если неохота читать на английском и учить его вместе со мной — сразу под кат!
Написано для моего нового проекта http://community.livejournal.com/alexandria_four/

The sea in high again today, with a thrilling flush of wind. In the midst of winter you can feel the inventions of spring. a sky of hot nude pearl until midday, crickets in the sheltered places, and now the wind unpacking the great planes, ransacking the great planes…

I have escaped to this island with a few books and the child — Melissa’s child. I do not know why I use the word «escape». The villagers say jokingly that only a sick man would choose such a remote place to rebuild. Well, then, if you like put it that way…

At night when the wind roars and the child sleeps quietly in its wooden cot by the echoing chimney-piece I light a lamp and walk about, thinking of my friends — of Justine and Nessim, of Melissa and Balthazar. I return link by link along the iron chains of memory to the city which we inhabited so briefly together: the city which used us as its flora — precipitated in us conflicts which were hers and which we mistook for our own: beloved Alexandria I have had to come so far away from it in order to understand it all! Living on this bare promontory, snatched every night from darkness by Arcturus, far from the lime-laden dust of those summer afternoons, I see at last that none of us is properly to be judged for what happened in the past. It is the city which should be judged though we, its children, must pay the price.

Море опять понялось сегодня, взволнованное порывами ветра. Посреди зимы вы можете ощущать эти причуды весны. Небо — горячая обнаженная жемчужина до полудня, цикады в укромных местах, а сейчас еще и ветер раскрывающий величавые платаны, рыскающий в величавых платанах…

Я сбежал на этот остров с несколькими книгами и ребенком, ребенком Мелиссы. Я не знаю, почему использовал слово «сбежал». Крестьяне шутя говорят, что только разочарованный в жизни человек может выбрать такое уединенное место для восстановления. Ну, что ж, я приехал сюда исцелить себя, если вас устроит такое объяснение…

Ночью, когда ветер шумит и малыш спит тихо в своей деревянной кроватке, убаюканный эхом в трубе, я зажигаю лампу и прогуливаюсь, думая о моих друзьях — о Жюстин и Нессиме, о Мелиссе и Бальтазаре. Я восстанавливаю звено за звеном всю железную цепочку памяти о городе, в котором мы обитали настолько близко вместе: город, который использовал нас как флору — ввергая нас в конфликты, которые были его конфликтами и которые мы ошибочно принимали за свои: возлюбленная Александрия, я должен был уехать так далеко от нее для того, чтобы в конце концов понять все это! Живя на этом голом мысу, выхватываемом каждую ночь из тьмы Артурусом, так далеко от известково-нагруженных, пыльных летних полудней, я вижу в прошлом, что никто из нас, собственного говоря, не был подсуден за то, что тогда же в прошлом и свершилось, подсуден только город, но несмотря на это мы, его дети, должны заплатить эту цену.

Мысли по ходу:

Арктурус — главная звезда созвездия Волопаса. Золотисто-желтая звезда Северного полушария.Arcturos переводится, как «сторож медведя». Египтяне называли эту звезду Смат («Властелин») и Бау («Грядущий»).

Здесь Дарли называет себя «sick man», а уже в следущем абзаце пишет, что те, кто пережил винный пресс Александрии, вышли «the sick men, the solitaries, the prophets». Дарли, переживший любовь, разочарования, предательство, уехал на этот остров, залечивать те раны, которые нанесла ему Александрия.

Интересно, что это за греческий остров, приютивший Дарли. Сначала я думала, что это Родос, Даррелл ведь провел много времени после войны на Родосе, но остров Дарли крошечный — там редко останавливается какой-нибудь катер.

Курсы медленного чтения

Я — маньячка, опять сварганила сообщество. На этот раз для Даррелла. Мне просто нужно пространство, чтобы сгружать туда все свои и несвои мысли по поводу «Александрийского квартета». Надеюсь, вы меня поддержите.
http://community.livejournal.com/alexandria_four/

Пять флотов за чертой гавани…


Вид Александрии, 1930-е. Это Восточная гавань. А вдалеке, в Западной Гавани видны корабли Британской флотилии.
Скан из книги «Alexandria» M.Haag

«Five race, five languages, a dozen creeds: five fleets turning through their greasy reflections behind the harbour bar». L.Darrell

«Пять рас, пять языков, дюжина религий: пять флотов, кружащихся в маслянистых отражениях за чертой гавани».
Лоуренс Даррелл