Продолжение истории про паспорт

Отец устроил цирк в паспортном столе. Пришел и заявил (благо народу было немного): «Хочу быть мужчиной!» На недоуменные взгляды паспортисток предъявил свой документ. Хохоту было! Он умеет. 🙂
Обещали сделать правильный паспорт через две недели. Посмотрим.

Вчера

— Леш, а где отец-то мой?
— Он фотографироваться пошел. Сказал, будет пол менять.
— Звучит многообещающе, — протягиваю я.

Потом я вспомнила, что отец два года назад потерял паспорт, точнее его у него украли, вытянули из кармана в ресторане ИКЕА. Паспорт мы поменяли, отец получил его уже через две недели, так как показал книжецу, что он директор КБ «Ильюшин» и заслуженный авиатор. Поэтому все сделали быстро, но пол перепутали — написали вместо «МУЖ» «ЖЕН». Он тогда еще смеялся, что начал новую жизнь: новая работа в филиале, новое семейное положение, ну и пол тоже новый. В сберкассе к этому отнеслись спокойно и даже не обратили на это внимание, когда он пришел карточку оформлять, а вот на прошлой неделе в «Связном» отказали. Сказали: Трансвеститам карточки неположено! «Грубая ошибка в паспорте. Карточку оформить не можем.» Вот дед и пошел в Паспортный стол ксиву менять. Теперь будет как раньше — «МУЖ».

Об особенностях национального перевода и греках-демотах

Может быть, я достала вас «Александрийским квартетом», тогда просто не читайте то, что будет под этим тегом. Я хочу разобраться, хочу понять. Мы с Лешкой читаем эту книгу уже несколько лет, обсуждаем, находим что-то новое. Она вполне достойна книги в два раза толще, чем она сама, с комментариями. Сегодня я буду просто ругаться на перевод, ну и так, мысли напишу, свои и Лешкины. Для справедливости скажу, что я читала Квартет именно в переводе, получила массу удовольствия, но, начав читать его на английском, запнулась на первой же странице.

«Как рассказать о нем — о нашем Городе? Что скрыто в слове «Александрия»? Вспышка — и крохотный киноглаз там, внутри, высвечивает тысячу мучимых пылью улиц. Мухи и нищие царствуют там сегодня — и те, кто в состянии с ними ужиться.
Пять рас, пять языков, дюжина помесей, военные корабли под пятью разноцветными флагами рассекают свои маслянистые отражения у входа в гавань. но здесь более пяти полов, и, кажется, только греки-демоты умеют их различать. Обилие и разнообразие питательных соков для секса, возможностей, которые всегда под рукой, ошеломляет. Никогда вам не ошибиться, приняв эти места за счастливые. Символические любовники свободного эллинского мира канули в Лету, теперь здесь цветут иные травы, эфирные фигуры, тонко скроенные на манер андрогинов, обращенные на самих себя, на самих себя обреченные. Восток не способен радоваться сладостной анархии тела — ибо он обнажил тело. Я помню, Нессим однажды сказал (мне кажется, он цитировал), что Александрия — это гигантский винный пресс человеческой плоти; те, кто прошел через него, — больные люди, одиночки, пророки, я говорю об искалеченных здесь душах, мужских и женских.
(Перевод «Александрийского квартета» В.Михайлина)»

То, что хотел сказать Л.Даррелл:

Capitally, what is this city of ours? What is resumed in the word Alexandria? In a flash my mind’s eye shows me a thousand dust-tormented streets. Flies and beggars own in today — and those who enjoy an intermediate existence between either.
Five race, five languages, a dozen creeds: five fleets turning through their greasy reflections behind the harbour bar. But there are more than five sexes and only demotic Greek seems to distinguish among them. The sexual provender which lies to hand is staggering in its variety and profusion. You would never mistake it for a happy place. The symbolic lovers of the free Hellenic world are replaced here by something different, something subtly androgynous, inverted upon itself. The Orient cannot rejoice in the sweet anarchy of the body — for it has outstripped the body. I remember Nessim once saying — I think he was quoting — that Alexandria was the great winepress of love; those who emerged from it were the sick men, the solitaries, the prophets — I mean all who have been deeply wounded in their sex.

Я попробовала перевести.

Самое важное, какой он, наш город? Что заключает в себя слово Александрия? Мгновенно перед мысленным взором встают тысячи мучительно-пыльных улиц. Мухи и нищие властвуют там сегодня, и те, кто наслаждается жизнью среди них.
Пять рас, пять языков, дюжина убеждений: пять флотилий вращающихся сквозь свои сальные (маслянистые) отражения за портовой чертой. (за пределами гавани)
Но здесь больше пяти полов и только простонародный греческий, кажется, может назвать их. Доступная сексуальная пища ошеломляет разнообразием и изобилием. Вы не ошибетесь назвав это место счастливым для нее. Символические любовники свободного (легкого) Элинского мира заменены на что-то другое, на что-то более утонченно-двуполое, погруженное в себя. (вывернутое из себя)
Восток не может наслаждаться сладостной анархией тела — он предвосхищает тело.
Я помню, Нессим однажды говорил — я думаю, он цитировал — что Александрия была великим винным прессом любви, те, кто проходили через него, становились раздосадованными людьми, отшельниками, пророками — я имею в виду всех, кто глубоко ранен сексом. (страстью)

Я понимаю, что я не бог весть какой переводчик, но в первом переводе вообще потерян смысл многих фраз. А ведь этот отрывок — увертюра ко всему роману, где встречаются пять рас, пять языков, религий и полов. Где люди теряются в сексуальных влечениях и предпочтениях, где любовь властвует над политикой, дружбой, предательством, где люди теряются в отношениях, страстях, и где обессиленные и истощенные они вырываются из Города отдохнуть от этой круговерти страсти, а потом опять вернуться, чтобы испытать боль поражений и неменьшую боль побед.

Кстати получается, что у Даррелла вообще нет флотилий, флотов, как таковых, а это образ вероисповеданий, или я неправильно поняла значение двоеточия после creeds:

И опять же про греков-демотов. demotic Greek — это простонародный греческий язык, на который как раз переходила Греция, освобождаясь от тяжелого, устаревшего Древнегреческого языка (как же он называется?). Это язык Кавафиса, язык, на котором разговаривала Мелисса.
про него целая статья в Википедии http://en.wikipedia.org/wiki/Dimotiki
И еще одна огромная статья, которую читает Лешка.

Елизавета Федоровна и Музей Изящных Искусств

Великая княгиня Елизавета Федоровна всегда относилась с огромной симпатией к делу создания Музея Изящных Искусств. Свое участие и помощь Музею она начала с оплаты Ассирийского зала, который получил ее имя. Еще в 1895 году она подарила университетскому Музею образцы керамики Древней Америки. И в дальнейшем нередко Клейн и Цветаев прислушивались к ее мнению по оформлению Музея. 27 июля 1901 года, когда решался вопрос о цвете колонн главной лестницы, Цветаев писал Нечаеву-Мальцову: «В подборе цветов примет, я уверен, наибольшее участие Елисавета Федоровна как художник сама.»

После смерти Великого Князя Сергея Александровича встал вопрос о том, кто заменит его на посту Председателя Комитета по устройству Музея. «Меня целый день спрашивали, кто теперь будет Председателем нашего Комитета. — пишет Цветаев 5 февраля 1905 года. — Назывались три имени: Великой Княгини Елизаветы Федоровны, Ваше и принцессы Ольденбургской Евгении Максимильяновны.» Все надеялись на то, что Елизавета Федоровна согласится, «она продолжит и завершит любимое дело почившего (Великого князя) блистательно, в силу положения своего в царской семье.»

После похорон Сергея Александровича, началась настоящая битва за Елизавету Федоровну. 1 марта 1905 года Цветаев пишет Нечаеву-Мальцову: «То обстоятельство, что М.П.Степанов уже приборел Великую Княгиню в председатели Православного Палестинского общества, внушает мысль членам Комитета, нужно ли ждать нам дальше 40-го дня по кончине нашего Председателя?»

Елизавета Федоровна в ответ на соболезнования прислала Ю.С.Нечаеву-Мальцову телеграмму, о которой Цветаев пишет: «При всех встречах слышу одни и те же голоса о необычайной сердечности депеши Великой Княгини на Ваше имя. Ей придают личный характер как бы беседы с Вами, которого Великая Княгиня публично называет вершителем «славного дела, с такой любовью начатого Ее дорогим мужем.» Мне указывают, что с Вами — первым она заговорила этим интимным языком — уже о вопросе жизни, о делах и что такая телеграмма была составлена для Вас Ею лично, а не секретарем.» Цветаеву было с чем сравнивать, на страницах «Московских ведомостей» появлялись ее ответные телеграммы Румянцевскому музею и другим учреждениям.
Телеграмма Великой Княгини была составлена 16 февраля 1905 года. Она сохранилась в бумагах комитета по устройству Музея.

«Гофмейстеру Нечаеву-Мальцову
Душевно тронута сердечно благодарю Вас и всех подписавшихся за молитвы и слова утешения Дай Бог Вам благополучно окончить славное дело с такой любовию начатое моим дорогим мужем.
Елисавета»

Однако от места Председателя Комитета по устройству Музея Елизавета Федоровна отказалась. 7 марта Цветаев писал: «Новостью настоящей минуты для Вас и Комитета является безусловный отказ Великой Княгини от наследования в нашем деле.» На попечении Елизаветы Федоровны находилось и так слишком много обществ и комитетов. В своем отказе Елизавета Федоровна писала: «Передайте, что я могу принять руководительство, только вполне сознавая, что могу работать добросовестно. Добросовестно я, при существующей уже под моим ведением массе учреждений, решительно не могу заниматься новыми учреждениями. Теперь мне предлагают принять под мое руководительство все учреждения в Москве, во главе которых стоял мой муж. (…) Быть во главе номинально — я не признаю возможным по принципам своим; серьезно же приняться за них у меня нет ни времени , ни сил, ни уменья.» После смерти Сергея Александровича Елизавета Федоровна согласилась занять его место только в Палестинском обществе, которое основал ее муж, и в котором она сама была членом «с лишком 20 лет».

Так и остался Комитет по устройству Музея без Председателя, вплоть до кончины Нечаева-Мальцова и Цветаева.

Тем не менее Елизавета Федоровна принимала активное участие в деле создания Музея, посещала стройку, хлопотала, помогала. В 1905 году после смерти мужа Великая Княгиня передала в дар Музею часть великокняжеской коллекции, в том числе и ряд подлинников, среди них небольшая бронзовая скульптура итальянского мастера эпохи Возрождения Якопо Сансовино «Богоматерь с Младенцем и Иоанном Крестителем». Благодаря ее вмешательствув спор о передаче ценнейшей коллекции египетских древностей С.Голенищева, который велся в 1909 году, был решен в пользу Московского Музея Изящных Искусств.