(no subject)

Сегодня был чудесный день. Вы заметили? Вы заметили, какое было солнышко? Оно специально сегодня выглянуло, потому что мы ходили гулять. Сначала собрался спонтанный Не-Джейн-Остин-Клаб в составе , и меня (я выгуливала мексиканского тушкана или это был енот? нет не тот, которого съел Улугбек) вобщем я выгуливала воротник своей куртки, и мне пришлось одеть длинную шерстяную юбку, потому что должна же я привыкать на людях ходить в женской одежде. Еще с нами был товарищ Романюк, но он лежал в сумке, и мы его доставали только в крайнем случае, когда нужно было узнать фамилию архитектора того или иного здания. И вообще вот что я вам скажу, если вы идете гулять с Ирой, вам никакой Романюк не нужен. Разве он знает все московские дворики и усадьбы? Да ну что Вы! и потом говорить он не умеет, и рукой ничего не показывает. А тут мы облазали все дворики, в которые смогли залезть на территории бывшего государева опричного двора, усадьбы Шереметьева, Нарышкина, Романова — впрочем это все поместилось между Моховой, Воздвиженкой, Романовым переулком и Никитской. На Никитской навестили Владимира Орлова. Мы постояли как три Золушки под окнами его зала для танцев, а потом опять же как три Золушки обошли усадьбу и посмотрели на бывшую открытую галерею его усадьбы. Хоть поверьте, хоть проверьте, но на бал нас так и не позвали. В окнах не зажглось ни одного огонька, а прекрасный граф Орлов не вышел на крыльцо… И мы пошли любоваться Шереметьевской церковью. Вот она настоящая красавица, а сейчас стоит нарядная, над ней небо голубое, облака белые, и стоит она как царевна на выданье.
Мы нашли место, где стояли палаты опричного двора, посетили Челпановский институт психологии (нет, внутрь не пошли, нам хватило скульптуры напротив входа…).
Потом мы замерзли и решили пойти в Исторический музей. Около музея мы встретили . В музее мы посетили сначала сообщество «Московское царство», потом сообщество «Николай Первый», по дороге чуть не посидели в карете, чуть не сперли набор географических карточек, на которые завидовали еще в журнале у (надо было всего-то подцепить стекло и просунуть руку), потом мы чуть не посидели в возке Петра Первого. А еще. В зале с портретами Алексея Михайловича, Федора Алексеевича и Нарышкиных, я себя чувствовала, как в замке Баскервилей, а Дедушкин и Ирина, как Холмс и Ватсон стояли около каждого портрета и говорили: «так он тоже Баскервиль… так он Нарышкин…» вобщем причастность Петра Первого к Романовым стоит под сомнением.

Выходим из музея — стоит собственной персоной в плаще и в маске. Мы его сразу узнали. И пошли мы по реке Неглинке, как по суху, мимо Метрополя (сколько же там барельефов, Оля права, их все надо сфотографировать и склеить! — это будет фантастическое зрелище, а если их еще под музыку Скрябина смотреть…)
Ой, про еду писать не буду, не могу… А вот клюковка, братцы мои, была знатная! а с Костиными рассказами, так просто незабываемая.
Спасибо.
А еще теперь у меня есть шикарный журнал 2007 года. Страстная, Тверская, Тверской, «Лоскутная»… Спасибо
Потеплеет, тогда еще пойдем и всех пригласим, чесслово.

Так пусть же Красная…

Вот говорят: «Бумага все стерпит», а булыжник? Он стерпит? Чего только наша Красная площадь на себе не выдержала…


Фото Р.Кармен «Эх, вы кони, мои кони…»


Аэростат 27 июля 1920 год

Военный парад на велосипедах

И трамваи

Празднование 8 марта Физкультурницы

До это, слава Богу, не дошло

а уж, что сейчас выдерживает: и каток, и концерт, и парад…

будет апрель, я уверена

Вальс номер четыре!
Вальс начинается, дайте ж, сударыня, руку. И раз-два-три, раз-два-три, раз-два-три… Слушать и верить, начиная со второго куплета

Вертинский

Сегодня вся френдлента полна Вертинским. Так приятно, что его помнят, что его любят до сих пор. Не нашла любимой песни «Доченьки мои», зато нашла другую не менее любимую (жалко, что не целиком).

Мама, когда была маленькая, и гуляла со своим папой на Тверском бульваре, часто встречала Вертинского. Он тоже там с дочкой гулял.

Хождение по мукам

Вчера достала с полки, села на диване в уголок и вспоминала…

Для меня все-таки настоящими Дашей и Катей были и есть Ирина Алферова и Светлана Пенкина из сериала 1977 года. В старом фильме я даже сестер не могла различить, все время путала. Да и Рощина с Телегиным тоже путала. Когда роман читала, я представляла себе только тех Дашу, Катю, Рощина, Телегина из сериала. Это было причиной споров с мамой, которая в Пенкиной ну никак не признавала Екатерину Дмитриевну. А я ее люблю, нежную, трогательную, не живущую, а как бы скользящую по жизни, едва касаясь ее: «Почему это выдумано было, что мы должны жить какой-то необыкновенной, утонченной жизнью?..»

Мне вообще ближе Катя, хотя по характеру я больше похожа на Дашу. Даша более цельная, она-то свою жизнь живет и проживает до последней минутки. У нее нет черновика, все набело, все в лицо, ничего на потом не откладывая.

Зато Катя настоящая женщина эпохи модерн, про которых я писала http://madiken-old.livejournal.com/82973.html#cutid1. Женщина-тайна, загадка, фантазия… «Почистить перышки…»

Кстати в Твербуль кусочек запостила http://community.livejournal.com/tver_bul/111768.html

(no subject)

Сегодня день моряка-подводника.
За свою жизнь я видела двух моряков-подводников. Первый — это наш военрук или «нвпешник», как мы его называли. Наш Михал-Григорич. Умный, надежный, спокойный. Наши мальчишки просто обожали его. А на праздники он приходил в белом кителе, с кортиком. Он мог заменить любой урок — английский, математику, физику, экономическую географию. Почитает пять минут параграф, и все объяснит. В десятом классе наши мальчишки не знали как поздравить нас с 8 марта, мы уже отчаялись, что у них что-то получится, потому что с нашей классной руководительницей у них никакого доверия не было. Но на последнем уроке, они нас позвали в кабинет НВП. На белых партах лежали розовые гвоздики и стояли трогательные бутылочки с сосками (помните раньше такие были тяжелые стеклянные), стояли наши смущающиеся и довольные мальчишки и довольный Михаил Григорьевич.
А любимая песня у него — «Врагу не сдается наш гордый «Варяг»», наш класс под нее на смотрах строя и песни вышагивал все время.
А еще лешкина старшая сестра вышла замуж на офицера-подводника. Они живут в Североморске. Он тоже спокойный, надежный, добрый и умный, мы его очень любим. Они почти каждое лето приезжают к нам на дачу, когда едут к его родне в отпуск.
Для меня и сесть в подводную лодку — это уже подвиг, а служить на ней — подвиг вдвойне. Спасибо.
С праздником!

Михоэлс

16 марта был день памяти Соломона Михоэлса. День его рождения. Я хотела написать про него, ведь он жил на Тверском бульваре, он работал в ГОСЕТе, располагавшемся на Малой Бронной (теперь там театр на Малой Бронной). Хотела написать сама, прочитала кучу его биографий, рассказов друзей, выдержек из газет, воспоминаний о театре, о его Короле Лире, но нашла мемуары его жены Анастасии (Аси, как он ее называл) Потоцкой-Михоэлс и художника Александра Тышлера. Я читала и смеялась в голос, на мои глаза наворачивались слезы, я просто влюбилась в этого человека, который бежал с утра по Твескому бульвару на службу в свой театр. Я хочу, чтобы вы тоже узнали его таким и влюбились в него, как я. Не буду писать биографию, не буду писать про то, как его убили. В день рождения надо вспоминать жизнь. Этот человек жил и играл, и делал живыми всех людей вокруг себя, и они играли вместе с ним.

Почитайте, мне больше всего понравилось, как он глухонемого изображал.

Михоэлсы жили в доме номер 14 по Тверскому бульвару.


За фото спасибо

Из воспоминаний Анастасии Потоцкой-Михоэлс: «На утреннюю репетицию Михоэлс старался выйти намного раньше или намного позже нужного времени, так как знал, что наиболее настойчивые люди поджидают у парадного и будут излагать свои просьбы и жалобы на ходу, на его пути в театр.

Но час выхода Михоэлса из дома ничего не решал… Переход через Тверской бульвар, два дома по Малой Бронной, а иногда и театральный холл превращались в своеобразную приемную.

День Михоэлса был отдан театру всегда до четырех-пяти часов и с семи вечера.

Перерывы бывали только для конференций, заседаний художественного совета Комитета по делам искусств или по премиям, заседаний Антифашистского комитета.»

Так и вижу этого маленького, подвижного человека, который выходит из дома, идет вдоль бульвара до перехода на Никитских воротах, а рядом с ним всегда еще кто-то, кому нужна помощь, поддержка, кому нужен Михоэлс.

«Вряд ли можно назвать второй такой дом, который одновременно был бы домом и таким проходным двором, как дом Михоэлса,»- вспоминает его жена Ася. И дальше:
«В дни, когда Соломон Михайлович не был занят в спектаклях, как бы он ни был перегружен репетициями, встречами, он находил время и силы для «игры». Он как бы создавал этюды, исполняя их дома для своих, для соседей, для друзей. Огромная передняя, наша комната, кухня — все становилось сценой.

Соседи, очень любившие его, часто горестно спрашивали, что это с Соломоном Михайловичем? — так как он вдруг заоставлял дочек и меня осторожно вести его к выходу, поддерживая под руку… Не было сомнения, что он тяжело болен!

Иногда он ходил за соседкой, совершенно точно повторяя каждое ее движение, по пути по-мальчишески весело пугая ее любимую кошку!

Он очень любил в праздничной суете мешаться под ногами запаренных хозяек, спрашивать деловито: «печем или не печем?» и с самым серьезным видом вникать в подробности рецептуры теста. Иногда этюд разыгрывался на улице.

Так, однажды Михоэлс остановился у лотка с кондитерскими товарами и минут пять покупал разные сладости, изображая глухонемого. Особенно долго шла сцепа с деньгами и сдачей. Когда игра была закончена, Михоэлс с удовлетворением оглядел столпившихся «зрителей» и, приподняв кепку,
сказал своим чистым звучным голосом: «Премного благодарен»… Продавщица на глазах у всех буквально превратилась в соляной столб, и чистое чудо спасло ее от разорения, так как в это время у нее можно было унести все!

Вечером иногда мы заходили в восточный ресторанчик у Никитских ворот. Иногда в этом ресторане в середине ужина ж нам подходил кто-нибудь от чужого столика и заявлял:

— Простите, но я держу пари, что вы — Михоэлс.

Соломон Михайлович очень вежливо отвечал:

— Простите и вы меня, но я его брат-юрист.

И как ни в чем не бывало продолжал, обращаясь ко мне или к друзьям:

— Так вот! Алименты ему все равно придется платить, но по статье… — и так далее и тому подобное, пока изумленный человек не уходил от нашего стола».

Иногда его партнерами становились друзья-актеры. Это были тоже игры-импровизации, в которые им приходилось включаться. Хотя почему приходилось? Они участвовали в них с удовольствием.


И.С.Козловский и С.Михоэлс

А.Потоцкая вспоминает: «Впервые в дом Михоэлса И.С. Козловский пришел зимой в военные годы в девятом часу утра. Они должны были вместе идти на прием в Моссовет — хлопотать о жилплощади и пайке для старейшего работника Большого театра, суфлера Альтшуллера. Трудность раннего вставания после долгого перегруженного рабочего дня и половины ночи была немедленно превращен в «игру». Оба веселились и острили по поводу полезности такого вставания, физкультзарядок в шесть утра, утреннего «моциона», предрассветных красок в природе Тверского бульвара.

И Иван Семенович, и Соломон Михайлович вошли в эту игру, ясно ощутив себя партнерами, прекрасно понимающими свои места в этом только что рожденном ими спектакле.

Посторонний зритель никогда не мог бы сказать, что каждый из этих актеров накануне работал до поздней ночи, что каждому из них и сегодня предстоит не менее тяжелый рабочий день, а может быть, и ночь».

Но не только люди помогали Михоэлсу играть. Он очень любил собак.

«Последняя его собака, — пишет Потоцкая. — полученная им в ЦДРИ на встрече Нового, 1947 года, была поистине источником какого-то мальчишеского интереса, веселья и радости…

Щенок не был тогда стеснен указами городского управления благоустройства, а потому выпускался на волю в ошейнике с номером и, нагулявшись, прибегал иногда домой, а иногда к воротам театра, где мы с ним часто встречали хозяина по вечерам.

Надо было видеть, как усталый, измученный Михоэлс вдруг начинал бегать по бульвару или играть дома с собакой. Надо было видеть, с каким интересом он следил за всякими новыми «достижениями его развития»! Как щенок, повязанный по-разному косынкой, должен был тоже играть то больного зайца, то старушку, то человека, у которого болят зубы! Как сам Михоэлс вдруг мгновенно весь покорялся этим выдумкам!

И щенок, полученный на новогоднем вечере как премия за лучший номер на эстраде — исполнение знаменитой польки Михоэлса и Е.М. Абдуловой, — платил хозяину трогательной любовью. Он никогда не ложился спать до хозяина. Когда хозяина не стало, щенок пролежал весь день под его креслом, и никакой сахар не мог соблазнить его выйти гулять… Любовь хозяина и его собаки была явно взаимной».

Замечательные воспоминания о Михолсе оставил художник ГОСЕТа Александр Тышнер. Он тоже прогуливался с Михоэлсом по Тверскому бульвару.

Александр Тышнер пишет: «Часто, проходя по Тверскому бульвару, он читал мне прекрасные сказки Переца, «Ночь перед Рождеством» Гоголя и, по-моему, многие им самим сочиненные тут же, экспромтом. Однажды, сидя на бульваре, Михоэлс так увлекся чтением вслух (это было напротив Камерного театра), что не заметил, как сзади к нему подошел А. Я. Таиров и закрыл ему глаза. Михоэлс долго не мог отгадать, кто это, и я ему подсказал: «Режиссер». Он тут же сказал: «Таиров!» Александр Яковлевич подсел, и, конечно, Михоэлс весь переключился, и все пошло по другому руслу, тоже интересному. Должен сказать, что эти два художника любили друг друга и при встрече обнимались и трижды целовались, хотя люди они были разные, художественные взгляды и вкусы были у них разные. Не знаю, может быть. Предчувствие схожей судьбы их так сближало».

Тышнер оставил много портретов Михоэлса, он любил его рисовать, часто бывал дома у Соломона Михайловича: «К приходу Михоэлса после спектакля, особенно в котором он играл, стол должен был быть сервирован обильно и вкусно. Доставать водку поручалось личному «адъютанту» при нем, актеру маленьких, преимущественно «разбойничьих» ролей, веселому, с печальными глазами Давиду Чечику. Чечик почти всегда был при Михоэлсе. Когда Михоэлс шел в гости, Чечик его сопровождал, неся под мышкой увесистый пакет.

Однажды во время войны, когда Москва вся была погружена в абсолютную темноту, я шел по улице Горького. Навстречу мне двигалась группа из трех человек. Фонарь, который они несли, был очень яркий и освещал большое пространство. Я уже приготовился доказать документы, но когда приблизился, то увидел впереди шествующего Чечика, который освещал путь идущим Михоэлсу и Асе. (Оказывается, у Михоэлса испортился карманный фонарь и он воспользовался фонарем со свечой из театрального реквизита.) Меня тут же повернули обратно, и мы, как гамлетовские могильщики, двинулись дальше. Кстати, фонарь был взят из шекспировского спектакля — «Короля Лира» — и создавал атмосферу средневековья… «

Но самым, наверное, настоящим партнером Михоэлса по играм был его друг В.Зускин


Уж не на Тверском ли бульваре, разыгрались в 1923 году эти друзья-не-разлей-вода?
из архива РГАЛИ

Александр Тышнер вспоминает: «Но, думая о Михоэлсе, я вижу Зускина — талантливейшего актера, который был неотделим от Михоэлса, а Михоэлс от него. Они вместе попрыгали, дотанцевали, поплакали и посмеялись и вместе заставляли зрителя переживать те же радости и печали. Судьба, которая обняла Михоэлса и Зускина, пронесла их через всю их актерскую жизнь. Судьба эта общая не оставила их вплоть до трагической гибели».

Нельзя объять необъятное, нельзя в двух словах описать этого замечательного человека. Надеюсь, вскоре вернуться к нему, к дому номер 14, к его друзьям, и к его театру».

А.Потоцкая-Михоэлс «О Михоэлсе богатом и старшем»
А.Тышнер «Я вижу Михоэлса»
фото подбирала я из Яндекса