Дом Коробковой

             Следующий дом по четной стороне. Дом № 6.

              Это был один из крупнейших доходных домов москвы известный как Дом Коробковой. То, чем я любуюсь сейчас – перестроенный дом. Во время печально-знаменитых событий 1917 года в дом попал снаряд и он полностью выгорел. Отстроили его в 1920 году, но то, что было в настоящем доме, построенном по проекту Александра Фелициановича Мейснера в 1903 году, сейчас уже нет. Мария Нащокина упоминает еще архитектора А. У.Зеленко, как автора проекта и указывает 1902 год.

 

Дом был украшен «разнообразными по форме эркерами и балконами, причудливые башни…» Дом «являл «декадентский стиль во всей красе». Здесь были «и спящие совы и порхающие ласточки, и дракон на крыше, и орлы, сделанные из бурскового железа, — взамен решеток у балконов».


В 1906—1907 годах здесь находились квартиры и контора братьев М. В. и С. В.Сабашниковых.

А на этой фотографии видна только башня дома. Это вид с Малой Бронной. Фотография из серии "Москва в баррикадах." Взята у dedushkin1 

Наиболее распространненая фотография Дома Коробковой.


Обер-полицмейстер и Кологривовы

Кто же знал, что с одного вопроса начнется история поисков открытий и разочарований. А вопрос был такой.
«Мам,- спросила я. — А что было на месте МХАТа, когда ты была маленькая?»
Мама выросла на Тверском, но никакого отчетливого строения там не помнит. «Долгострой какой-то, — отвечает она. — Стройка. Нам туда не разрешали маленькими ходить, как и на всякую стройку.»

«Что же, что же было раньше?»
Есть в Москве «зачарованные месте». Никакая постройка не может на этом месте долго простоять. Такое место, где сейчас возвышается Храм Христа Спасителя (уже второй!), такое место в центре Лубянской площади. Не дают они никому покоя, ни людям, ни домам. Вот такое же место видно и у дома № 22.

Не суждено было самому интересному дому дожить до наших дней.

А дом действительно того стоит. Был он жемчужиной Тверского бульвара. Огромный, простой, выдержанный в прекрасном классическом стиле. Его называли «энциклопедия классических архитектурных декораций». Построил его Андрей Семенович Кологривов. Был он из древнего славного рода Кологривовых. У Брокгауза и Эфрона читаем: «дворянский род, от Радши, потомок которого в десятом колене Иван Тимофевич Пушкин прозваный Кологрив, был родоначальником Кологривовых Один из его внуков Василий-Никита Семенович убит при взятии Казани в 1552 году», и так дале и так далее, и, наконец, Иван Михайлович (умер в 1830 году) -обер-церемонимейстер».

В начале девятнадцатого века Кологривовых было несколько и, надо сказать, один другого чуднее. А. А.Кологривов, сын екатерининского бригадира наезжал в этот дом зимами из своего поместья с целой толпой слуг, актеров и актрис, а также с собаками, число которых доходило до пятисот. Когда его спрашивали, зачем тащить в Москву театр, он отвечал: «В моем театре меня все знают, все со мною перед спектаклем раскланиваются, и я им кланяюсь, а к вам придешь, никто меня и не заметит».

Самым, наверное, известным Кологривовым, благодаря Пыляеву, был обер-церемонимейстер Дмитрий Михайлович, Кологривов. Любимым занятием его было, нарядившись нищенкой-чухонкой мести тротуары. Завидев знакомого, он тотчас кидался к нему и требовал милостыни, а в случае отказа ругался по-чухонски и дрался метлой. Тут его узнавали и начинали хохотать. Однажды его даже забрали в участок. Он подрался с нищими на паперти из-за милостыни. В участке Кологривов сбросил свой наряд, его узнали и извинились. Может зря? В другой раз они с другом, переодевшись монашенками, заявились к Татьяне Борисовне Потемкиной, которая славилась своей набожностью и благотворительностью и, упав на колени, слезно просили подаяния. Когда же расстроганная Потемкина вышла за деньгами, они, задрав подол, начали отплясывать вприсядку. Так и застала их Татьяна Борисовна. Застала и пришла в ужас.

С другим своим другм Ф. С.Голицыным, который был невероятно тучен, они оделись дамой (Голицын) и ухажером, и проскакали в таком виде перед развернутым фронтом на одном из кавалерийских парадов, как раз перед тем, как государь император собиралсся делать смотр войскам. Им был объявлен выговор, но карьера их не пострадала.

Дослужился Д. М.Кологривов до звания обер-церемонимейстера, и если бы не его выходки, мог бы сделать более завидную карьеру. Был он всеми любим за блестящий ум. Конец же его шуткам был положен, когда на одном большом обеде он вытащил стул из-под важного дипломата.
Знали в Москве и другого Кологривова А. А., сына екатерининского бригадира.

Идея построить дом на Тверском бульваре принадлежала Андрею Семеновичу Кологривову, участнику сражения при Аустерлице в чине генерал-лейтенанта, командир лейб-гвардии гусарского полка. Аустерлиц был его неудачей, он «совершенно потерял контроль над полком». А вот за Бородинское сражение был А. С.Кологривов награжден Владимиром Первой степени. Имел также орден Георгия III степени за Гейльсберг и Фридланд. Первое печатное произведение А. С.Грибоедова «Письмо из Брест Литовского к издателю» было о Кологривове.

Во время убийства императора Павла I А. С.Кологривов, верный слуга императора был арестован своим подчиненным генерал-майором. Тот играл с ним в карты, а потом в полночь объявил об аресте. (Николай Саблуков).

Вот этот самый Андрей Семенович Кологривов, а потом и его жена Екатерина Алекс. Скупили «несколько мелких участков и построили дом». В апреле 1823 года здесь уже велись отделочные работы. Искуствовед В. В.Згура приписывал авторского дома Доменико Жилярди.Дом был поистине украшением бульвара.

Известен дом Кологривовых был еще и тем, что давал в нем балы танцмейстер Петр Иогель. На балы собиралась молодежь, adolescentes (подросточки), как написано у Л. Н.Толстого. «У Иогеля были самые веселые балы в Москве», и собирались на них не только юноши и девушки, «танцевавшие до упаду», но и люди постарше. На этих балах «делались» браки. Может быть, именно в зале этого дома Денисов так прекрасно танцевал польскую мазурку с Наташей Ростовой. «Он неслышно летел половину залы на одной ноге, и, казалось, не видел стоявших перед ним стульев и прямо несся на них; но вдруг, прищелкнув шпорами и расставив ноги, останавливался на каблуках, стоял так секунду, с грохотом шпор стучал на одном месте ногами, быстро вертелся и, левою ногой подщелкивая правую опять летел по кругу.» Хотя нет, Денисов здесь на танцевал. Тот дом принадлежал Пьеру Безухову и соответственно дом должен был быть уже в 1812 году. Да и всем известно, что Толстой поселил Пьера в доме Благородного Собрания. А вот А. С.Пушкин в 1828 году вполне мог встретить здесь Н. Н.Гончарову. Она тогда подобно Наташе Ростовой «робела и старательно выделывала па».
Прежде чем закончить о Кологривовых, а с ними приходится расстаться, напишу еще об одной Кологривовой, Нашла я ее все в той же любимой и неповторимой энциклопедии Брокгауза и Эфрона. Прасковья Юрьевна Кологривова!

Балы дает нельзя богаче
От Рождества и до поста
И летом празднует на даче…

По воспоминаниям современников она устраивала спектакли итальянской оперы, пела как примадонна. Карамзин был у ее ног.

Мой город продолжение

          Я люблю смотреть на Москву. Смотреть из окна троллейбуса, или гуляя по улицам. Раньше мне хватало просто прогулок по старому городу, я глазела на фасады, сидела на скамейках бульваров, каталась на троллейбусах, потом мне стало этого мало. Я стала задаваться вопросами: «что это за дом», «кто здесь раньше жил», «кто построил, для кого», «а сквер здесь почему». Это занятие стало моим хобби. Сначала я находила в книге какой-нибудь интересный дом или улицу и шла на него посмотреть. Потом наоборот, читала о встреченных домах и храмах.

       Обязательно на месте московских скверов оказывается какая-нибудь церковь, как, например, скверик на Маросейке разбит на месте церкви Успения. Изумительный был это храм. Около него во время наполеоновского пожара стоял французский караул. Очень интересно находить такие истории в книгах или журналах. Иногда поиск превращается в самую настоящую детективную историю. Сам факт поиска превращает вас в сыщиков. А сокровищем может стать дом, окно или памятник. Так интересно бывает найти крыльцо или наличники все той же церкви Успения на Покровке на стенах Донского монастыря, просто потому, что там
филиал музея реконструкции Москвы.

Вы когда-нибудь искали памятник Гоголю. Тот старый, что стоял на Гоголевском бульваре до нынешнего щедрого «презента» Николаю Васильевичу Гоголю от Советского Правительства». Тот самый памятник, который сослали и он живет во дворе гоголевского дома, отдыхает от суеты Арбатской площади. Кто знает, может его ждет еще один переезд? Что для нас москвичей стоит памятники подвигать? Мы и дома и мосты двигали. Любим мы наш город перестраивать, что ни говори. А потом задаешься вопросом, что раньше было, потянешь за ниточку, и целые клубки начинают разматываться.

    

Иоанн Богослов

Смотрю на старую черно-белую фотографию: девочка и мальчик стоят около дерева, а за ними руины колокольни и плакат «Уходя гасите свет»

Девочка — моя мама, мальчик — сосед. «Мишка Стригунов», — подсказывает мама. 1950 год. Моей маме четыре года. Если бы меня, в мои четыре года сфотографировали на этом же месте (в 1976-ом) руины стояли бы по-прежнему. Только колокольня была бы в лесах, и афиши театра имени Пушкина были бы другие. А ведь руины эти (благо мая четырехлетняя дочь стояла бы уже на фоне колокольни)… Руины эти —замечательная церковь Иоанна Богослова в Бронной слободе. Ее построили, когда еще стояла стена Белого города. Принадлежала она слободе мастеров оружейников (бронников). До 1652года церковь была деревянная, а в 1652 появилась каменная. При церкви была церковно-приходская школа, домики причта и кладбище.

Бронников сменили студенты.

От зари до зари
Лишь зажгут фонари
Вереницей студенты шатаются,
А Иван Богослов
На них, глядя без слов,
С колокольни своей улыбается.

Эта сторона Тверского бульвара, Бронные улицы, и Козихинские переулки были Латинским кварталом Москвы конца 19 века. Студенты в основной своей части еще с шестидесятых годов состояли из провинциальной бедноты, из разночинцев, не имевших ничего общего с обывателями, и ютились в «Латинском квартале», между двумя Бронными и Палашовским переулком, где немощенные улицы были заполнены деревянной застройкой с мелкими квартирами.
Кроме того, два больших заброшенных барских дома дворян Чебышевых, с флигелями, на Козихе и на Большой Бронной почти сплошь были заняты студентами. Первый дом назывался между своими людьми «Чебышевская крепость», или «Чебыши», а второй величали «Адом».

Это наследие нечаевских времен. Здесь в конце шестидесятых годов была штаб-квартира, где жили студенты-нечаевцы и еще раньше собирались каракозовцы, члены кружка «Ад».

Мимо Иоанна Богослова ходила на Тверской бульвар гулять маленькая Марина Цветаева со своего Трехпрудного переулка.

Красною кистью
Рябина зажглась.
Падали листья,
Я родилась.
Спорили сотни
Колоколов.
День был субботний:
Иоанн Богослов
Мне и доныне
Хочется грызть
Жаркой рябины
Горькую кисть.

Перестали служить в церкви Иоанна Богослова в 20-х годах, и не просто закрыли ее, а разграбили и разрушили. Предлог для этого нашли самый благовидный: сбор средств для голодающих Поволжья. Грабили, несмотря на послание Патриарха Тихона, бравшегося организовать помощь несчастным. Богоборческому государству не нужна была помощь «поповского сословия». Тем, что творилось в Богословском переулке при «изъятии» ужаснулась Надежда Яковлевна Мандельштам в своей «Второй книге». Они жили тогда с Осипом Эмильевичем в комнатах дома Герцена.

«Священник, пожилой, встрепанный, весь дрожал, и по лицу у него катились крупные слезы, когда сдирали ризы и грохали иконы прямо на пол… Мы вечно повторяем, что с революцией открылась древнерусская живопись, прежде запрятанная под тяжелыми ризами, но как она открывалась, мы помалкиваем. Я не знаю, жив ли остался священник, по лицу которого катились слезы. У него был такой вид, что его вот-вот хватит удар. Я помню растерянный вид Мандельштама, когда мы вернулись домой, поглядев, как происходит изъятие. Он сказал, что дело не в ценностях. Бывало, что снимали колокола и отливали пушки. Бывало, что церковное золото отдавалось на спасение страны… Он сказал, что церковь действительно помогла бы голодающим, но предложение Тихона отклонили, а теперь вопят, что церковники не жалеют голодающих и прячут свои сокровища. Одним ударом убивали дух зайцев: загребали золото и порочили церковь». И мы не вспоминаем, что несчетное количество икон было уничтожено и разрублено на щепки, масса церквей в Москве и по всей стане разрушены до фундамента.

История церкви тесно переплетена с историей Камерного театра, также тесно, как связаны их стены. Волею судьбы стали эти два здания сиамскими близнецами, и это «братство» не пошло церкви на пользу.

В 1932 году Московский городской камерный театр просил снести храм; архитектор Д. П.Сухов выступил против — и разрушили только купол и барабан.» Затем там находились мастерские театра. Это дало церкви «шанс уцелеть».

Теперь это очень аккуратная, по-московски красивая церковь. Церквушка. Звонят колокола на колокольне, идут к храму старушки. «Платочки».

Надо обязательно сводить моих девчонок к тому дереву и сфотографировать. И пусть у них за спиной звонят колокола.

Скамейка

         Хочется опять поговорить о любви.
        Почему не вешают памятных табличек на скамейки. Я бы повесила! Вот в Англии есть именные скамейки. Их ставят в парках и скверах, на них пишут имена любимых, тех, кого хотят помнить.          Следующий дом — театр. В то время, о котором пойдет речь, — это Камерный театр под руководством Александра Яковлевича Таирова. Но речь пойдет не о Таирове. Речь пойдет о Мариенгофе. И об одной замечательной скамейке. Это скамейка напротив театра. Вот она.


 
На ней сидят мои бабушка и дедушка, а в коляске мой дядя Павел. Это 1938 год. А вот в 1920-х годах на ней часто сиживал Анатолий Мариенгоф. Он имаженист. Друг Есенина. Это его фамилию носила улица Петровка, когда в 1920 году имаженисты решили переименовать улицы и даже заказали таблички. Петровка носила имя Мариенгофа, имя Есенина не то Тверская, не то Кузнецкий мост (первоисточники спорят), Большая Дмитровка была переименована в улицу Кусикова. Самое смешное, что на таблички мало кто обратил внимание, затея не удалась. Кстати обратите внимание на «мусорку» справа. у Мариенгофа в «Циниках» читаем: «По всем улицам расставлены плевательницы. Москвичи с перепуга называют их «урнами“». А ведь правда, моя бабушка всегда говорила — урна.

Итак, Мариенгоф. Почему именно он? Потому что, когда мне было лет семнадцать, я прочитала его воспоминания об отце, о своей жене, о Есенине. И они поразили меня. Я поняла, что именно такими должны быть отношения отца с сыном, мужа и жены. Эта книга стала эталоном. Потом я прочитала «Циников» и выучила наизусть. Когда мы встречались с тобой, помнишь, мы цитировали целые куски, диалоги. Эту книгу я давала читать всем. Ее прочел даже папа, и это, пожалуй, была единственная книга, которую мы с ним обсудили. Мне было неважно, как Мариенгоф описал Есенина, Есенин был для меня номер два, потому что у него никогда не было такой жены, такого сына и такой семьи. Вот!

На скамейке напротив театра Таирова Мариенгоф ждал свою будущую жену —Анну Борисовну Никритину («во всей Москве только она сама с важностью называла себя столь пышно»). Есенин тут же окрестил ее Мартышка или Мартышон. Это были легендарные сидения на скамейке. В театр Мариенгоф войти не мог. В то время было противостояния Таирова и Мейерхольда. Шершеневич пишет об этом: «это не был спор по существу. Оба взаимно упрекали друг друга. М.упрекал Т. в эстетизме, Т. ставил в вину М. Бессистемное новаторство.» Оба были эстеты. Так вот, Мариенгоф в то время был близок Мейерхольду. В его театре ставился «Заговор дураков» Мариенгофа и «Пугачев» Есенина. Войти в театр Таирова было нельзя. Репетиции заканчивались поздно и Мариенгоф сидел до двух, а то и трех часов ночи. Домой приходил поздно, замерший. Жили они тогда вместе с Есениным в Богословском переулке. Но не в том, который рядом с театром (как я одно время считала и сбилась с ног в поисках мраморной доски), а нанынешней улице Москвина, по другую сторону Тверской. Есенин обещал замершему Мариенгофу подарить теплый цилиндр с наушниками. Тогда же и появилась прозвище Мартышка. У Никритиной «глаза как николаевские медные пятаки, почерневшие от времени, и это при голове, похожей на мячик для лапты, и при носе, за который не ухватишь». Вот любящий муж описал!. Мариенгофа же прозвали Брамбиллом, потому что в Камерном был спектакль «Принцесса Брамбилла». Это было самое начало их романа. А потом Есенин уехал на Пречистинку к Айседоре Дункан, а Никритина перебралась к Мариенгофу. Переезд был прост. «Она просто перенесла на Богословский крохотный тюлевый лифчик с розовыми ленточками. Больше вещей не было». Через год у них родился сын. Никритина не поехала на гастроли с театром по Европе. Но в награду за сына Мариенгоф написал специально для нее пьесу. О постановке пьесы для Никритиной разговор состоялся на скамейке Тверского бульвара (неужели, на той же самой!)

Когда поставили памятник Есенину, я мало удивилась. Есенин же друг Мариенгофа. Только вот почему-то Маренгофа рядом нет. А жаль.

За что люблю Мариенгофа?

За стихи:

Наплевать мне, что вы красавица.
Дело друг мой не только в роже.
В этот век говорят: «Он мне нравиться!»
А сказать: «Я люблю», — вы не можете.

Или:

И я умру, по всей вероятности.
Чушь! В жизни бывают и покрупней неприятности.

За то, что открыл несколько простых истин. А именно: «мы не можем сразу заснуть, как легли в постель. Нам для этого необходимо с полчасика почитать. Это убаюкивает. Сегодня полчасика, завтра, послезавтра. Так из года в год. Глядь, и весь Толстой прочитан, и весь Достоевский, и весь Чехов. Даже Мопассан и Анатоль Франс.»

И еще: «Бабушка! Какое это чудное заведение — бабушка! Что бы мы делали без этого чудного заведения, придуманного самой жизнью!» Это написано, когда они с женой уехали в Париж, а сына оставили с бабушкой. Об этом я вспоминала в самолете, летящем все туда же, в Париж. Лешка, мы летели вместе, а Татка была у бабушки!

У Мариенгофа я научилась, что дружить мужу и жене, а так же родителям и детям так же важно, как и любить друг друга. И тому, что для ссоры вполне хватает 20 минут, а потом надо поговорить и разобраться во всем.

Говорят, что в своих книгах Мариенгоф исказил «светлый» образ Есенина. Пьяница^ дескать, с женами обращался не так, как подобает пролетарскому поэту. Я же, читая его «Роман без вранья» видела только, как он любил и ценил Есенина.

А эти замечательные истории?

Первая, как в холодную неотапливаемую зиму 1919 года Есенин и Мариенгоф наняли какую-то начинающую поэтессу не на секретарскую работу, которую она искала, а не много ни мало, греть их постель. Она должна была 15 минут каждый вечер приходить и своим голым телом в неотапливаемой квартире греть холодные простыни. Они же, Есенин и Мариенгоф, обязались не посягать на ее честь и четыре вечера, сидя спиной к постеле, писали стихи. А на пятый день поэтесса заявила, что греть постель ангелам не нанималась и, хлопнув дверью, ушла. Вот она загадочная женская душа!

И вторая история. Не о холоде, а о голоде. Есенин и Колобовым ездили за урюком и так его наелись, что разодрали себе все десны. Кровотачащие десны приняли за симптом сифилиса и в 6 утра заявились к врачу-венерологу. Стучали, кричали. История закончилась тем, что доктор прописал одному «зубной элексир и мягкую зубную щетку, а другому: «Бром, батенька мой, бром!

День Святого Валентина

            У нас в России вообще-то был свой подобный праздник — Ульян и Ульяна. Но мы его потеряли. Он летом, накануне Ивана Купалы. 4 июля. В этот день Ульян кличет Ульяну. Зовет возлюбленный свою возлюбленную и эхом его зов отзывается.
            Но взамен забытого Ульяна у нас Валентин. Мне нравится. В феврале скучно, погода тоскливая, а тут праздник. Хорошо.

Грибоедов

Если пойдем по бульвару от нашего дома дальше по нечетной стороне, будет дом с балкончиком. А за ним дом Герцена. Вот тут и начинается неразбериха. Она преследовала меня с детства. Идем с бабушкой мимо ограды. «Бабушка, это что за дом?», — «Это Литературный институт им.Горького», -«А это Горькому памятник?», — «Нет, Герцену». Вот она несправедливость, по моему детскому мнению. Либо надо было институт имени Герцена делать, либо памятник ставить Горькому. Идем дальше. Круглая, огромная «медаль» на воротах с профилем. Ну вот, это точно Горький. Ан-нет, опять Герцен!

Этот дом всегда вызывал мое недоумение. Памятник — Герцену. Институт —Горького. При чем же тут Герцен? Это был дом его двоюродной бабки. Анны Борисовны Мещерской. После смерти своей родной сестры и ее мужа Анна Борисовна взяла на воспитание племянников. В 1812 году, когда и родился Герцен, его отец жил во флигеле дома Мещерской на Тверском бульваре. В моем любимом Брокгаузе и Эфроне читаем: «Герцен-Искандер Александр Иванович — незаконный сын богатого помещика Ивана Алексеевича Яковлева и вывезенной последним из чужих краев немнки. Родился в 1812 году 25 марта». Через 5 месяцев дом горел Наполеоновским пожаром и семья спешно бежала. Дальше была очень интересная, почти неправдоподобная история. Иван Алексеевич Яковлев, будучи человеком образованным и прожившим более 10 лет за границей, оказавшись на площади со всеми своими «чада и домочадца», заговаривает по-итальянски с итальянским офицером наполеоновской армии. Тот отводит его к маршалу Мартье, занимавшему в оккупированной Москве пост военного губернатора, с которым Яковлев встречался во время своего пребывания во Франции. Мартье рекомендует бывшего Екатерининского капитана Наполеону, и Иван Алексеевич предстает перед императором. Наполеон поручает ему отвезти письмо «с мирными предложениями» Александру I. Иван Алексеевич соглашается. С ним из горящей Москвы уезжают 500 человек под видом его дворни. Этот случай описан у Л. Н.Толстого в «Войне и мире» и у Герцена в «Былое и думы». Иван Алексеевич Яковлев отделывается за свой «непатриотичный» поступок месяцем заточения в доме Аракчеева. В вину ему ставилось то, что он взял пропуск из рук неприятеля. Однако Александр I помиловал его, так как поступок был продиктован «крайностью, в которой он находился». Иван Алексеевич возвращается в Москву, но снимает дом в Путниках, где семья Герцена и живет следующие десять лет.

Мать Герцена — Генриетта Луиза Гааг, была родом из Штутгарда. Она бьша младше Ивана Алексеевича на 30 лет. И была у него в полном подчинении. Кроме Александра у Яковлева был еще один незаконный сын Егор, от другой женщины. Детям дали фамилию Герцен (дитя сердца), хотя на деле детем сердца был только Александр.

Есть еще дом Герцена в Сивцевом Вражке, где он жил… Вобщем, я думаю, Анна Борисовна Мещерская бьша бы удивлена, увидев во дворе своего дома этот памятник. Им как бы оправдали поселившийся здесь Литинститут.

‘Потом в моем детском мозгу все еще больше путается. Мама дает мне почитать «Мастер и Маргариту». Дом становится еще и Грибоедовым. Мало того, он еще и сгораетв конце книги. Я даже съездила на бульвар, удостоверилась, стоит ли он на месте, так на I меня книжка подействовала. Грибоедова обычно «притягивают за уши», потому что здесь жил его персонаж — «химик и ботаник» Федор, племянник княгини Тугоуховской. Этот «химик и ботаник» был на самом деле внучатым племянником А. Б.Мещерской — Алексей Александрович Яковлев, последний, кто имел честь иметь герб этого славного рода. Для этого его отец его даже усыновил. Видимо, иметь незаконных детей братьям Яковлевым нравилось больше.

«Грибоедов» Булгакова знаменит своим рестораном, который действительно имел место быть здесь в 1930-е годы. Пиратом Арчибальдом Арчибальдовичем был Яков Данилович Розенталь.

Я люблю в домах кого-нибудь «селить». Так легче и запомнить и гулять интереснее, и не страшно. А тут три писателя, дом один и не один толком к дому не относится. «Грибоедов» сгорел. А Горьких так много. А Герцен убежал из него в пятимесячном возрасте, когда он еще не был великим русским революционером и публицистом. Он тогда еще и про декабристов-то ничего не знал.

Но потом дом ожил. Я сидела в автобусе и читала повесть Тендрякова «Охота». И вдруг Мандель, Эмка Мандель. Вот кому пренадлежит этот дом. Я заболела этим человеком на несколько лет. В повести про него очень мало написано, как то вскользь. Но стихи. Их было совсем мало в повести. Я собирала их по крохам в разных журналах. Это были восьмидесятые. Как раз стали опубликовывать, тех, кто был репрессирован или
уехал из страны. А Коржавин, это псевдоним Наума Моисеевича Манделя, и был репрессирован и уехал. Наверное, меня поразило с какой любовью описывался в повестиЭмка. «Эмка был не от мира сего. Он носил куцую шннелку пелеринкой (без хлястика) и выкопанную откуда-то буденовку, едва ли не времен гражданской войны… профком выдал ему ордер на валенки. Эти валенки носили Эмку по Москве и в стужу, и в ростепель… По мере того как подошвы стирались Эмка сдвигал их сперед, шествовал на голенищах. Голенища все сдвигались и сдвигались, становились короче и короче, в конце концов едва ли стали закрывать щиколотки, а носки валеноквеличаво росли вверх.» Но больше всего поразили стихи. Казалось человек не пишет их специально, он просто думает стихами. Эти стихи было так легко запомнить.

Можем строчки нанизывать
Посложнее, попроще,
Но никто нас не вызовет
На Сенатскую площадь.
И какие бы взгляды вы
Ни старались выплескивать,
Генерал Милорадович
Не узнает Каховского.
Пусть по мелочи биты вы
Чаще самого частого,
Но не будут выпытывать
Имени соучастников.
Мы не будем увенчаны…
И в кибитках, снегами,
Настоящие женщины
Не поедут за нами.

Он написал это, когда ему было 19 лет. А в 1948 году его арестовали. За что? По чьему-то ложному доносу. Восемь лет он провел в ссылке. Вернулся. Жил в Калуге, Москве. А в 1972 году уехал в США. Про него тогдашнего есть у Довлатова. Мне очень нравится это место у него в книге. Я его все время вспоминаю, поэтому запишу сюда. «Еще в дверях меня предупредили;

Главное — не обижайте Ковригина…потому что Ковригин всех обижает…это у него от застенчивости.
Началось заседание. Слово взял Ковригин. И сразу же оскорбил всех западных славистов. Он сказал:

Я пишу не для славистов. Я пишу для нормальных людей… Затем Ковригин оскорбил целый город. Он сказал:

Иосиф Бродский хоть и ленинградец, но талантливый поэт… И наконец Ковригин оскорбил меня. Он сказал:Среди нас присутствуют беспринципные журналисты. Кто там поближе, выведите этого господина. Иначе я сам за него возьмусь! Я сказал: «Рискни». На меня замахали руками… Один Панаев заступился:

Рувим должен принести извинения. Только пусть извинится как следует. А то я знаю Руню. Руня извиняется следующим образом: «Прости, мой дорогой, но все же ты-говно!»»

Не хочу идеализировать Коржавина. Многие его поздние стихи, американские не люблю.

Да, я, кажется, забыла написать, причем здесь Герцен-Горький-Грибоедов. А все очень просто. В 1948 году Коржавин учился именно в этом доме, жил в общежитии Литинститута, которое располагалось в подвале особняка. В том самом помещении, где во Время Булгакова был ресторан пирата Арчибальда Арчибальдовича или его прототипа Якова Даниловича Розенталя.

Отсюда из этого общежития и забрали его на Лубянку. Может быть за это стихотворение:

Календари не отмечали
Шестнадцатое октября.
Но москвичам в тот день едва ли
Бывало до календаря.
Хотелось жить, хотелось плакать,
Хотелось выиграть войну!
И забывали Пастернака,
Как забывают тишину.
Там за текущею работой
Жил, воплотивши трезвый век,
Суровый, жесткий человек —
Величье точного расчета.
Там, но открытый всем, однако,
Встал воплотивший трезвый век
Суровый жесткий человек,
Не понимавший Пастернака.

И последнее, мое любимое, не могу не написать. Только вдумайтесь:

В наши трудные времена
Человеку нужна жена,
Нерушимый уютный дом.
Чтоб от грязи укрыться в нем.
Прочный труд, и зеленый сад,
И детей доверчивый взгляд,
Вера робкая в их пути,
И душа, чтоб в нее уйти.

В наши подлые времена
Человеку совесть нужна,
Мысли те, что в делах ни к чему,
Друг, чтоб их доверять ему.
Чтоб в неделю хоть час один
Быть свободным и молодым.
Солнце, воздух, вода, еда —
Все, что нужно всем и всегда.
И тогда уже может он
Должидаться иных времен.

Это 1956 год. Коржавину тридцать лет. Как мне сейчас. И в мыслях я пришла именно к этому. Может это и есть смысл жизни.

Потом я читала про Литинститут в книге Ильиной «Дороги и судьбы». Я зачитывалась этой книгой. Там были рассказы о Вертинском, Ахматовой, Чуковском, Реформатском. Реформатский преподавал в Литинституте. Замечательный, талантливый и очень трогательный человек.

Вот и ожил дом. Столько людей в нем жило и было, плохих, хороших,. Талантливых и не очень. Может не зря его Булгаков сжег. Но я рада, что он стоит. И пожар 12-го года ч его не захватил, и революция. Пусть стоит.

А это скверик около Института. С ним у меня связана одна история.

Дом Римского-Корсакова

Дома N 24—26 принадлежали Ивану Николаевичу Римскому-Корсакову.

Точнее только один из них, принадлежавший в разное время Ислентьевым, князьям Несвицким, Белозерским, было продано последними владельцами Римскому-Корсакову. Но об этом позже. Жил он там в начале XIX века, так сказать, на пенсии, как и многие в то время бывшие приближенные Екатерины П. В Москве, по словам Пыляева, «отдыхали утомленные благами фортуны и власти первые вельможи и государственные люди XVIII века», «обломки славного царствования Екатерины».

Прославился Римский-Корсаков тем, что, по словам М. М.Щербатова, «приумножил бесстыдство любострастия в женах». Не могли бедные жены устоять перед молодым красавцем-вельможей. Ведь в молодости Корсаков был известный красавец и Дон Жуан. По словам Гельбига его внешность была так изящна и прелестна, что подобное редко встречается. Пыляев же уверяет, что Корсаков был более любезен, чем красив, а легкомыслие и доброта довершали портрет. Да что там Пыляев, сама имперетрица в письме к Гримму писала:

«Его следовало бы брать как модель, всем скульпторам, живописцам; все поэты должны воспевать красоту Римского-Корсакова»

Корсаков сделал блестящую карьеру при Екатерине II, был ее фаворитом целых 16 месяцев, кавалером ордена Белого Орла, генерал-адъютантом самой государыни, но навлек гнев государыни, похитив жену А. С.Строганова, известного обер-камергера, члена Государственного совета, президента Академии художеств и директора публичной библиотеки. Думаю, все по тому же легкомыслию. Однако прожили они душа в душу до самой смерти Екатерины Петровны. Именно ей принадлежал дом 24, купленный ее мужем для нее у князей Друцких, после того, как она сбежала.

Он был отменный музыкант и имел самую дорогую в России скрипку.

После удаления от двора он серьезно захворал и перебрался в Москву в дом на Тверском бульваре. Про него тогда ходило много анекдотов. Поговаривали, что у него в деревне в доме не только слуги, но и люди гостей пивали шампанское. А надо добавить, что гостей он ежедневно принимал человек восемьдесят. Так же имел он у себя огромную библиотеку. Для ее покупки Корсаков вызвал к себе книгопродавца, но на вопрос того, какие он желал бы иметь книги, Иван Николаевич ответил: «Об этом я уже не забочусь, это ваше дело, внизу должны стоять большие книги, и, чем выше, тем меньшие, точно так, как у императрицы».

В последние годы Иван Николаевич часто подолгу сидел перед портретом Екатерины Петровны Строгановой: ему все больше и больше ее не хватало. Ведь при жизни Екатерины Петровны, они не расставались ни на день. Погрустив, доставал заветную шкатулку с записками и письмами Екатерины II, вздыхал их аромат и медленно перечитывал. Затем вынимал часы, подаренные ему Императрицею. Это был первый Ее подарок, на них был портрет Ее, написанный на эмали, а на цепочке, отделанной жемчугом означено было число: «1 мая 1778». В тот день. В. С. Попов принес к нему сверток, завязанный ленточкою, и сказал: «Князь Григорий Александрович просит вас отнести теперь же бумагу эту к Императрице».

Иван Николаевич исполнил приказание князя, нашел Императрицу, одну в будуаре. Она посадила его возле себя на софу, взяла сверток, развернула. Это была белая бумага. Государыня засмеялась и показала Римскому- Корсакову: «Посмотри, как тебя обманывают, как дурачка! Вот я — не такая!» — и его поцеловала.

Иван Николаевич Римский-Корсаков умер 16-го февраля в 1831 года и был погребен в склепе при Покровской церкви села Братцево.

И. Н.Римский-Корсаков умер 16 февраля 1831 года. Сытин пишет, что к нему любил захаживать Пушкин и слушать рассказы о Екатерине, Потемкине и тех временах. Может быть, результатом тех бесед явились Table-talk о Потемкине? Ссылок на Корсакова там нет.

У него было двое воспитанников Варвара и Василий, или по другим источникам детей его и Екатерины Петровны Строгановой.

Теперь о грустном. Это данные с сайта «Москва, которой нет.»

26 июня 2001 года дом по Тверскому бульвару, 26, памятник федерального значения, был передан для реставрации и создания культурного центра русской старины. …И расширения ресторана «Пушкин». Неожиданно «реставраторам» помешали те строения, которые не решился снести когда-то Римский-Корсаков, единственные, пожалуй, остававшиеся в живых свидетели времен Белого города. Их участь решила нужда в подземном трехэтажном гараже, сохранение старых строений «удорожило бы стоимость работ». 15 мая 2002 г. одна федеральная чиновница известила инвесторов, что с ее точки зрения, старые строения в состав памятника архитектуры не входят. И строения снесли. Настоящие реставраторы могли только наблюдать, как споро экскаваторы сносят ампирные особняки, под внешней оболочкой которых скрывается столь ценное для изучения нарышкинское барокко. А в 2003 году снесли и все остальное.

На данный момент от федерального памятника остался только фасад. Интересно, пришлось ли чиновнице хоть раз пройти мимо дома, чью судьбу она решила одним росчерком пера и своей точкой зрения? Наверное, нет. Ведь московская знать нынче по бульварам не гуляет. Конец цитаты.

А вот в XIX веке Бульвар был излюбленным местом для гуляния москвичей. Но год 1812 был роковым как для Москвы, так и для Тверского бульвара. Именно его и именно напротив дома Римского-Корсакова выбрал Наполеон для повешения людей, обвинявшихся в поджигательстве. А липы Тверского пустил на дрова. После этого жизнь на бульваре больше «не принималась». И хотя был он вновь обсажен липами, и Исторический путеводитель по знаменитой столице государства Российского за 1831 год писал, что «из всех бульваров он есть теперь лучший. По сторонам дорог расположены прекрасные куртины с цветами, каковыми обсажены и самые бока дорожек; посредине к правой стороне выстроена хорошего Арабского вкуса кондитерская, где гуляющие могут найти и легкую закуску. По обеим оной сторонам есть два искусственные водоема, наполняемые по произволению водою.» Однако москвичи предпочитали прогулки в открывшемся в то время Кремлевском саду. В 1833 году Пушкин писал жене: “» На Тверском бульваре попадаются две-три салопницы, какой-нибудь студент в очках, да князь Шаликов» (редактор «Дамского журнала»). Интересно, ведь Пушкин тогда и подумать не мог, что будет ему тут памятник…

Мне надо еще добавить, что Иван Николаевич никак не был прототипом Фамусова. Фамусовым был другой Римский-Корсаков, а именно С. А.Римскому-Корсакову. Дом Фамусова стоял на Страстной площади рядом с Известиями, и принадлежал его матери М. И.Римской-Корсаковой. В нем бывали Пушкин и Грибоедов.

Наш дом

Наверное, придется подходить по очереди к каждому дому. Еще никто не выдумал способа рассказа об улицах оригинальнее. Только пойдем мы не по порядку, а как бы наоборот. Вобщем идем от Площади Пушкина и поэтому номера домов будут уменьшаться, а не возрастать.

А вот и первый дом. Точнее то, что от него не осталось. А не осталось ничего. Только дровяной сарай — флигель. Это бывший дом номер двадцать семь. Снесен перед первой юношеской олимпиадой в Москве. Наверное, чтобы юноши могли ходить в МакДональдс и не смущаться заколоченными окнами.

С этим домом связано мучительное чувство не сделанного. Не выспрошенные у бабушки подробности детства. Не сфотографированный фасад. Невозможность тыкнуть в этот дом пальцем, прогуливаясь с детьми: «В этом доме жила…» И длинная история. Теперь эта фраза усложняется: «На этом месте стоял дом, в котором жила… а теперь тут пустое место. А этот пластиковый столик стоит на месте, где стояла детская кроватка твоей бабушки». Как у Толстого в Ясной поляне. Он показывал на верхушку огромного тополя (тополя ли?) и говорил, что родился там. А на этом месте стоял старый помещичий дом, где он действительно родился. Вот уже и успокаивающая аналогия. Приятно сравнивать себя с Львом Толстым.

Мой прадед Гаврила Сергеевич Стулов, портной, снимал (снимал ли?), жил здесь во втором этаже вместе с семьей и работниками. Потом его уплотнили, вместо работников вселили других людей, а мастерская стала общей кухней, но портновский стол остался. Семья у Гаврилы Сергеевича была большая: шесть девочек, сын. Жена у него умерла, а детей воспитывала подруга жены Мария Савельевна Варламова, которая вышла замуж за ГС, чтобы дети не остались сиротами. Так гласит семейная легенда.

В окошке на фотографии моя прабабушка Мария Савельевна.

Раньше на этом доме стояли чудные электрические часы. На них огоньками высвечивалось время, и был «маятник». Две стрелки на циферблате в виде буквы «Л», они попеременно зажигались. Со двора была видна только огромная коробка, и нам с братом говорили, что это домик Карлсона.

Была я в той квартире раза два. Помню длинный-длинный коридор. Комнаты: или огромные залы или маленькие клетушки. Диван. Помню большую кухню и длинный стол вдоль стены. Еще тот, настоящий портновский стол, на котором сидят портные, поджав под себя ноги, и шьют или кроят.

Мы ходили туда с бабушкой, и я нашла два альбома с открытками из сказок, с Москвой. Они до сих пор лежат у нас в шкафу. И уже мои дочки смотрят их.

А дома нет. Нет того длинного коридора, и, я думаю, не одна я жалею об этом. Только в нашей квартире жило 32 человека. Жили дружно, не смотря на единственный санузел и разницу в положении. (Мама рассказывала, что пока одни соседи ели одну картошку, другие, бывало, баловали себя рябчиками.)

В доме было два подъезда. Один наш, двухэтажный, то есть квартиры были и по первому этажу и по второму, и один, ближе к Литинституту, там лестница вела сразу на второй этаж. И я думаю, люди, жившие в них, жалеют, что нет теперь дома, где прошло их детство, где состарились их родители.
А дом был интересный. Он, так же как и «Грибоедов» пережил наполеоновский пожар, революцию
Но самой главной достопримечательностью дома была лестница к нам на второй этаж. У подъезда были мраморные ступени, а сама лестница была литая, чугунная, кастлинского литья. Ее мой дядя считает виновницей слома дома. Говорит: «Кто-то себе на дачу утащил». Таких лестниц в Москве действительно очень мало.

До сих пор помню свое оцепенение. Я выхожу из метро, мне сразу показалось, что стало как-то пусто, я перешла Тверскую, иду по бульвару, вот гранитный куб, вот детская площадка. Поднимаю глаза…

Наверное, только тогда я поняла, что значит, не поверить своим глазам. Мне так захотелось не поверить, «отмотать» время назад, вспять. Что-то изменить, чтобы сегодня дом стоял. На лестничной площадке этого дома дедушка сделал бабушке предложение. Тут они жили. Я так хотела жить тут сама. Еще раз подняться по его ступеням, еще раз посмотреть в окно. Это и раньше было трудновыполнимо, дом стоял заколоченный много лет, а теперь стало невозможно вовсе, даже и мечтать не о чем!

Дмитрий Солунский

Начнем со сквера имени МакДональдса. Замечательный сквер, и фонтан ничего себе. Скамеек много, можно с гамбургерами расположиться и жевать.Обычно в Москве, если сквер, то обязательно церковь какая-нибудь стояла. А тут нет. Не было церкви. А что было? Палачи жили. У меня даже доказательство есть. Переулок какой? Палашовский. А рынок неподалеку? Тоже палашовский.

Так вот жили за стеной Белого города, в своей слободе палаши, которые казнили и били провинившихся палками (наказывали просто).


До 1960-х годов здесь стоял довольно красивый дом N 19. Он был перестроен из дома 1802 года.

Это моя мама перед Палашовским переулком.
А в 50—60 годы в нем было кафе Эльбрус, облюбованное шестидесятниками. Стоял кинотеатр Новости дня», аптека и булочная. Что послужило причиной организации сквера неясно. Макдональса тогда еще не было, а из кафе гамбургеры не выносили. Как разбивали там клумбы я помню. Мои бабушки тогда прихватили оттуда по кустику бегонии, и выращивали их на подоконниках.


А вот напротив сквера, где сейчас дом N 17 по Тверской, как раз была церковь.


               До того, как в Москве начались вандальные разрушения церквей и памятников старины вообще, в центре было много церквей. Они создавали ауру города. На колокольнях звонили колокола. Архитектурный стиль подчеркивал характер улиц. Церкви хранили историю. В церкви хранили , а на стене церкви Дмитрия Солунского, у южной стены главного алтаря, поместили образ Спаса, снятый с Тверских ворот Белого города. Место это давно принадлежало церкви. В Х1У-ХУ веке на этом месте было Киево-Печерское подворье. А около 1625 года появлась церковь, которая радовала своими шатрами въезжавших и выезжавших путешественников. На нее последнюю падал взгляд ехавшего по тверской дороге царя. А за воротами поля, да раскиданные по ним домики. Изображение ее сохранилось на гравюре Махаева 1760-х годов.
 На открытках и фотографиях сохранилось изображениее позднего здания. Оно строилось с 1791 года, обновлено в 1832 году. Главный перстол св.Троицы. Чудом было то, что колокольня оказалась прочнее самого храма. Столетнее раскачиваение колоколов не сломало ее. Обычно колокольни не выдерживали сотен лет ежедневного раскачивания многопудовых колоколов и ударов тяжелых колокольных языков, сотрясавших все сооружение. Так и стояла около нового купольного ампирного храма прежняя шатровая колоколенка.
         Церковь как бы открывала Тверской бульвар. Ведь в
XVIII веке это было излюбленное место для гуляний. А храм вскоре стал престижным местом для молений. В праздничные дни весь Тверской бульвар был заставлен каретами вельмож.

         Снесли ее когда расширяли улицу, вопреки решению архитектурной комиссии об обязательном сохранении колокольни, но кого в 1933 году интересовало подобное решение.

             Сейчас это огромное серое здание архитектора А. Г.Мордвинова с магазином Армения, ювелирным магазином и музеем-квартирой Коненкова.

             Дом появился в 1939—1940 гг., на углу крыши стоит башня. До 1958 года на ее крыше стояла балерина, «Уланова», — так сказала мама. Потом, правда, из интервью с балериной Лепешинской выяснилось, что это она, и что, когда она ушла из Большого театра на пенсию, у той балерины отвалилась нога и ее сняли. В доме этом была квартира и мастерская скульптора Коненкова и во дворе этого дома, который от Тверского бульвара отгораживал забор торчали его бессмертные творения.